Корабль идёт ко дну

Четвёртая по счёту лягушка отправляется в утиль. Осталось всего две, надо быть поосторожнее. Вступительные всего через три месяца, а руки всё равно дрожат так, будто Вера впервые лягушку вскрывает, ну что за пиздец. Приходится на время отложить препаровальные ножницы со скальпелем, стянуть резиновые перчатки и вывернуть весь поддон в урну. Со всеми элементами экзамена справляется, а как лягушку резать, так всё, пальцы трясутся и перед глазами вспышки. Вера так-то не из впечатлительных, да и школа с биохимическим профилем к подобным сентиментам не располагает, просто как-то это расточительно — вот так тратить живые организмы. Понятное дело, что в университете придётся настоящих животных резать, но на экзамене-то, который и без того провалят больше половины, зачем так запариваться, неужели моделями не обойтись. А самое обидное, что все остальные модули получаются идеально — срез стебля, который требует очень твёрдой руки, препарат плесени Mucor sp, даже письменная часть — без единой ошибки или недочёта. Идеально. Одна только сраная лягушка не поддаётся, будто её не упокоившийся дух решил напоследок подговнить, словно одного только удушающего запаха формалина недостаточно. Комок раздражения подкатывает к горлу вместе со слезам. Это те самые слёзы от досады или гнева, когда с пеной у рта доказываешь то, в чём уверен как никогда, а оппонент будто глухой. В этот раз порвалась подключичная артерия и залила кровью весь препарат, так что из структур и не разглядеть ничего. Вера пыталась промакнуть этот беспредел салфеткой, но такое на экзамене не прокатит. Примут только идеально отпрепарированный образец и устный ответ по анатомическим структурам. А на залитое кровью месиво только сочувственно покачают головой. Или не сочувственно, а со всем презрением или омерзением, а потом пинком выгонят из стен учебного заведения под крики «Позор!» — по крайней мере, так Вера представляет, что с ней произойдёт в случае провала. Стрелка часов медленно ползёт за два часа ночи, так что Вера споласкивает руки в раковине, до кучи протерев дезинфицирующей салфеткой, и выходит на балкон подышать — формалин нехило так бьёт по голове. Приходится крепко вцепиться в ограждение, чтобы не осесть на пол. Усталость и долбанный формалин дают о себе знать. Но на улице ночь, а ночь Вере нравится куда больше, чем день. Ночью темно и мягко, а небо в Санкт-Петербурге-1 всё ещё видно, в отличие от оригинального Питера. Вокруг Петербурга вообще много таких крошечных городков, ещё как минимум сорок четыре унаследовали от него название. Жилые дома здесь все одинаковые — на пять-шесть этажей, не больше, бежевые, с ровным рядом парадных, которые действительно парадные, а не мрачные подворотни с ироничным названием. Может, всё дело в отсутствии запаха формалина, но Вера впервые замечает, насколько одурительно пахнет на улице. Полчаса назад закончилась гроза, и в воздухе теперь только отголоски озона и цветущих под окном берёз. На улицах никого — только пара небольших роботов на колёсиках несутся к соседним домам, доставляя очередным полуночникам заказы. Фонари на улице белые, но свет приглушённый, и новенькие глазные протезы тоже припыляют картинку. Вера уже не застала те времена, когда без оформления ежемесячной подписки на периферии зрения всплывали рекламные окна. Это давным-давно запретили, потому что создавать слепые пятна в поле зрения небезопасно. Недавно под запрет попала и аудио-реклама в слуховых протезах, потому что от внезапных счастливых голосов, настоятельно рекомендующих взять ипотеку именно в их банке, люди начали дёргаться. Так что либо стыковать к новостным репортажам, подкастам и музыке, либо никак. Вера глубоко вдыхает вязкий ночной воздух. За углом соседнего дома виднеется корпус лицея с биохимическим уклоном. Через полтора месяца на входе включат голограмму «Выпуск 2127», и верится в это с трудом. На проходной будут стоять родители с цветами в руках и поздравлять так, будто окончить местный лицей — величайшее достижение человека. А если она умудрится поступить туда, куда задумала, то это вообще что-то совершенно запредельное. Но Вера понимает, что здесь у неё выбора нет, потому что пусть на проходной они стоят нарядные и с цветами, дома будет «Ещё бы ты не поступила, столько денег в тебя вбухали». Мать — доктор биологических наук, отец — врач-токсиколог тоже с какой-то степенью. С отцом было как-то попроще. Тут принцип Вера просекла сразу — «Я не отсвечиваю, он не зверствует». Он и так, на самом деле, не зверствовал, не в его это характере, но Вера любит драматизировать. Просто нудение в духе «Ну не выдумывай, мы так жили, значит, и ты можешь» в какой-то момент стало так давить на мозги, что стратегия взаимного избегания показала себя как нельзя лучше. С матерью было посложнее. У неё был абсолютно фантастический талант делать такие комплименты, что вроде и похвалили, а вроде и ушат говна сверху вылили. В каком-то смысле в сознательной жизни это Вере даже помогло — к любого рода оскорблениям она оказалась как никто индифферентна. Её задеть — миссия со звёздочкой. Тут нужно покопаться, понаблюдать, и только тогда можно заметить, что единственное, к чему Вера так и не развила равнодушие — это снисходительный тон и пренебрежение. От рук всё ещё пахнет кровью, латексом и формалином. Неприятно. Но темнота и холодный поручень в пальцах почти полностью перекрывают комок отвращения в горле. Апрель. Вся семья на Кипре. Так-то Вера вполне могла поехать с ними — не такая уж и серьёзная у неё проблема с этой долбанной лягушкой, а времени впереди ещё много. Просто сейчас можно не включать в квартире свет, не слушать вечно орущий телевизор и спать в темноте и тишине. Вера читала, что это называется «синдромом навязчивых грёз». Когда перед сном, в долгой дороге или даже в душе человек погружается на дно своего сознания и строит там собственные миры, придумывает для него персонажей и сценарии. Наверное, это странно и немного жалко, но так жить интереснее — когда хотя бы где-то на периферии всё время происходит что-то такое захватывающее. И Вера, конечно, не сумасшедшая, она понимает, что это всё не по-настоящему, но, с другой стороны, вывела для себя правило ещё лет в пять, чтобы окончательно не тронуться умом: «реально всё то, что оказывает на меня влияние». Такой компромисс пусть и был лицемерным, зато берёг вымотанный рассудок. Просто ей казалось, что прятаться в своей голове гораздо здоровее, чем вечно находиться в состоянии эмоционального напряжения и пытаться прыгнуть выше головы — из кожи вон лезть, лишь бы никто не догадался, насколько тяжело ей даётся поддерживать образ человека, у которого всё получается легко и непринуждённо, за что бы он ни взялся. Через полтора месяца выпуск, ещё через полтора — поступление. Там переезд в Санкт-Петербург, новые люди, потом магистратура в Германии, затем работа в каком-нибудь научно-исследовательском коллективе за скромную зарплату и чувство выполненного долга перед современной наукой. Может, она будет изучать ультраструктуру покровов беспозвоночных или работать над альтернативными способами разжижения мембран. Такие исследования уже не имеют никакой практической ценности, просто опыты с яблоками и самодельными микроскопами закончились, так что такие узко направленные работы — уже что-то наравне с искусством, а не научным прогрессом. Но почему-то во всё это расписанное по минутам будущее верится с трудом. «Потому что ты знаешь, что сейчас произойдёт», — проносится в сознании даже не голосом и не словами, а каким-то неуловимым ощущением, и ледяные тиски продолжают стискивать грудную клетку даже после пробуждения.

***

А на утро в квартире было куда беспокойнее, чем где-то в районе Десятой линии накануне вечером. Засыпала Вера легко. После яркой эмоциональной встряски всё вокруг казалось бледным и бесшумным — и это было самое то, чтобы рухнуть на кровать и уснуть за секунду до соприкосновения с подушкой. Но утром всех ждал скандал. Правда в скандале этом принимала участие одна Катя. Олег походу нашёл своё любимое место в квартире — угол кухонного стола, так что, когда Вера ввалилась туда в районе десяти утра, впервые за очень долгое время хорошо выспавшись, а потому пребывая в хорошем расположении духа, Олег уже сидел там с Максом, курившим в окно. В отсутствие Веры аккуратничать тот не стал и окно открыл чисто для проформы — дым всё равно рвался внутрь. — Макс, ну ёб твою мать, — резкий запах табака бьёт в нос, и Вера открывает створку пошире, чтобы дым поскорее выветрился. — Прости-прости. Он тут же тушит сигарету, виновато наблюдая за Верой, достающей из шкафчика смесь для блинов. Пару минут будто собирается что-то сказать, но всякий раз, открыв рот, тут же захлопывает его обратно. — Ну говори уже, — вздыхает она, не в силах больше наблюдать за этими душевными метаниями. — Сделаешь на меня тоже? — вот же проглот. Надо будет как-нибудь потребовать с него финансовую компенсацию за перевод продуктов, но, во-первых, стеснения в средствах Вера не испытывает, а, во-вторых, этот дурак слишком радуется халявному подгону, чтобы так его обламывать. — Если пообещаешь больше не курить прямо в комнате. Здесь же продукты лежат. Макс только снова виновато кивает, но Вере и так понятно, что обещание своё он держать не будет. Да это и бесполезно на самом деле. Когда Вера только сюда переехала, тут же начала отмывать все общие пространства, и запах въевшегося во все поверхности дыма от влаги стал просто удушающим — здесь курили прямо в помещении лет так триста минимум. Она даже отнесла ковёр из прихожей в химчистку и, когда ей выдали свёрток тонов на двадцать светлее, Вера точно бы поседела, если бы уже не была седой. — А то смотри, приготовит тебе в следующий раз блинчики из окурков, — вдруг роняет Олег своим бесстрастным тоном, и Макс резко оборачивается в его сторону с по-детски выпученными глазами, а у Веры по позвоночнику пробегает странный холодок. — Олеж, — он немного закашливается на имени, — милое моё создание, ты сейчас что, съязвил? Так. Это что-то новенькое. Олег и сам весь вытягивается, будто не ожидал от себя подобной несдержанности, а Вера удивляется не столько самому факту, что пусть и банальная, но остро́та пришла ему в голову, а скорее тому, что он принял решение её озвучить. Пусть с первого взгляда он и производил впечатление человека, не способного на поддержание осмысленного диалога, но с умственной деятельностью и эмпатией у него было всё в порядке. Ему хватало мозгов, чтобы как-то взламывать имплантаты и даже электронные замки на окнах — и это Вера пока не в курсе, на что ещё он способен, — по-человечески вёл себя перед полицейским и отключал Вере сенсорную систему без прямой просьбы, а лишь по косвенным признакам. Дело скорее было в том, что он абсолютно не умел придавать своим мыслям словесную форму и иногда испытывал трудности с распознанием чужой иронии. Наверное, надо серьёзнее отнестись к тому, что Олег впитывает всё вокруг себя, как губка, и, очевидно, вчерашние посиделки с колким, вечно ворчащим и сарказмирующим Пашей не прошли даром, а Олег сам говорил, что попробует перенять те черты, что ему понравятся. И всё же это было очень… неожиданно. И довольно жутко. Как когда слышишь неожиданно философский и фаталистический вывод от семилетки, что-нибудь про тщетность бытия или о том, что он в своём познании настолько преисполнился, что как будто бы уже сто триллионов миллиардов лет проживает на триллионах и триллионах таких же планет, как эта Земля, и ему этот мир абсолютно понятен, и он здесь ищет только одного — покоя, умиротворения и вот этой гармонии, от слияния с бесконечно вечным. Что-то Веру не туда понесло. — Я будто впервые услышал мат от своего ребёнка, — добавляет Макс после затянувшейся паузы. — У тебя нет детей, — Вера прячет удивлённое выражение лица, отвернувшись к плите и заправляя автоматическую блинницу тестом. — Да, Олеж, ты мне больше не сын. А затем что-то тяжёлое прилетает об стену с обратной стороны. Из жилых комнат общая кухня граничит только с комнатой Кати и Милы Степановны. Олег тут же дёргается на звук и на автопилоте поворачивает голову, но взгляд предсказуемо упирается лишь в отклеивающиеся обои в цветочек. — Катя к вступительным готовится, — поясняет Макс, и, стало быть, прилетевший в стену предмет является ничем иным, как альбомом для рисования. Катя вообще обычно тихая. И сосед она хороший — не пропускает свою очередь выносить мусор, не сидит в ванной по два часа вне графика мытья и может по просьбе забежать что-то купить по дороге, если из головы совсем вылетело, что закончилась зубная паста или ещё что-нибудь. Она лёгкая, весёлая и очень забавная, как и полагается для её семнадцати лет. Но когда дело доходит до рисования… В общем, это не первая её истерика. Веру всегда немного удивляло, как можно собираться посвятить свою жизнь тому, что так мотает нервы. — Пойду поговорю с ней, — вздыхает Макс. Ещё пару секунд собирается с мыслями и будто на счёт три отрывается от подоконника и выходит в коридор. В соседнюю дверь стучится совсем робко и позволяет себе зайти только после истеричного «Что?!» по ту сторону. Дверь закрывает тоже совсем неслышно, так что та даже не скрипит. Олег перестаёт таращиться на стену и теперь светит на всю кухню выражением забавного замешательства. — Ты мог бы ей помочь, кстати, — мысль озвучивается совершенно случайно. Как-то подсознательно Вера решила избегать темы его прошлого и, в целом, происхождения. Засевший в голове принцип «ты мне, я тебе». Так что в ответ на откровенность она всегда ожидает личный вопрос в свою сторону, но почему-то сейчас не осторожничает. — Чем? — Ну… ты же художник. — Линберг — художник, — поправляет он. — Судя по рецензиям — талантливый, так что хоть что-то да должно у тебя получиться. Олег откидывается на спинку стула и забирается на сидение с ногами. Со вчера точно что-то поменялось. Может, адреналиновая встряска так сработала и немного поставила мозги на место, может, контактирование с большим числом новых людей, но сейчас он ведёт себя слишком по-человечески. — Меня учили когда-то, когда мне было, может, лет пять или меньше, но быстро закончили с этим. Собственно, насколько я понимаю, с того момента на меня и забили и оставили андроидом. Вера едва не роняет миску с остатками смеси для блинов, чуть не выкрикнув «Ты разговариваешь!». Он, конечно, и до этого разговаривал, но обходился только рублеными фразами, в которых непонимание читалось сильнее, чем желание выразить мысль, и всё равно больше лупился на всех и всё вокруг, чем говорил. Но последнее предложение поражает ещё больше, причём и откровенность, на которую Олег по какой-то причине решил пойти, и сам её смысл. — Они что, ожидали от пятилетнего ребёнка каких-то художеств и махнули рукой, когда не получилось? — Тут суть не в этом. Не в технике, естественно, — он на секунду встряхивает головой, мнётся совсем по-человечески и продолжает: — Вернее в ней. Короче, искусство — это же не идеальное отображение действительности. Несколько веков назад так и было, но сейчас главное показать, как видишь эту действительность именно ты. Пропустить реальность через свою голову и преобразить. В пять лет это вполне возможно, наверное, даже вероятнее, чем в зрелом возрасте. — И что пошло не так? — Я просто рисовал как фотоаппарат. Проблема любой техники ведь в том, — он задумчиво поднимает руку и таращится на неё так, будто впервые её видит. Или скорее впервые по-настоящему осознаёт, что именно представляет из себя его тело, — что это не она не слушает твои команды, а просто слишком буквально их выполняет. Так что через этот корпус я не могу ничего создать, только скопировать. Я вижу что-то, хочу преобразовать и отразить на бумаге, но руки просто не слушаются и рисуют то, что увидели глаза. С первого взгляда звучит логично. Наверняка в корпусе зашита специальная моторная система, как-то регулирующая движения, и можно подумать, что она может реализовать только готовый образ. И это было бы правдой, если бы не одно но — мозг. Руки должны рисовать готовый образ, сформировавшийся в нём, а не только увиденный и «сырой». — Не думаю, что это именно так работает, — Вера снимает с блинницы готовую порцию, и на неё тут же тонким слоем капает новое тесто. — Корпус ведь должен реализовывать импульсы, который твой мозг посылает, чтобы инициировать именно движение, а не, как бы сказать, задумку, что ли. Вера отворачивается от плиты, чтобы переложить блины на тарелку. Олег таращится в стол, но Вере на секунду кажется, что перед ней сидит вовсе не Олег — никакого пустого взгляда и глупого замешательства на лице, только сдвинутые к переносице брови и даже что-то, похожее на презрение. Если бы Вера не знала, что он киборг с паттернами робота, то, увидев его сейчас впервые, ни за что бы не поверила. Он выглядит так, будто предыдущие два дня вместо него в его оболочке жил кто-то совершенно другой, мило лупоглазил, переспрашивал очевидное, не различал сарказма, и в эту секунду Вере кажется, что, может быть, она в первый раз видит настоящего Олега. — Нихера не понял, — встряхивает он головой и переводит взгляд в её сторону, и Вере стоит огромных усилий не вздрогнуть. Такое бывает, когда внезапно замечаешь неожиданно осмысленный взгляд у любимого питомца и вдруг вспоминаешь все неловкие и странные вещи, которые делал в его присутствии. У Веры домашнего питомца никогда не было, зато был кот на кафедре высшей нервной деятельности, где Вера продержалась всего пару месяцев в каком-то порыве в академическую деятельность, пока не растеряла всякие амбиции. Тогда рыжему коту вживлялись электроды в мозг, чтобы проследить активность разных областей с одним только условием — достать их обратно уже невозможно, поэтому после вскрытия черепной коробки и проведения исследования его пришлось усыпить, не выводя из наркоза. И вот такой неожиданно осмысленный взгляд был у него перед установкой капельницы, будто он знал, что выйти из кабинета живым ему уже не дано. Это, разумеется, просто совпадение, но долго там работать Вера не смогла. Надо переспросить у Паши, точно ли он Олегу протезы поставил, а не вырвал у кого-нибудь живые глаза. — Короче, если у тебя полноценная нервная система, с нервами там, спинным мозгом и так далее, то вот как это работает. Ты придумываешь картинку в голове, но информация, которая отправляется по нервам, содержит не эту картинку, чтобы руки взяли и попробовали её повторить, а сведения о движении. То есть ты придумываешь в голове картинку, далее придумываешь движения, с помощью которых её можно нарисовать, и уже эта информация бежит к моторным нейронам, которые управляют твоими руками. — Может, у меня просто нет нервов? — Или просто тогда ещё, в смысле в детстве, не завершилось сродство с корпусом. Честно, не знаю, как много в тебе от робота, — если у него нет проводящих нервных путей, это многое меняет. Вообще куча человеческих реакций зависит от скорости проведения импульсов. Но на этих словах Олег заметно тускнеет, и Вера чуть не хлопает себя по лбу. Пора бы уже запомнить, что «андроидная» сторона его сущности его немало беспокоит. Хочется незаметно исчезнуть с кухни, и сознание, как нельзя вовремя, подкидывает идею. — Сейчас, погоди. Заходить в комнату Кати по-настоящему страшно. Творческий кризис высасывает из неё всякую человечность, но проверить свою идею Вере хочется больше. Перед тем, как постучать, Вера немного увеличивает чувствительность слухового протеза и прикладывает ухо к двери — просто на тот случай, если за дверью будут раздаваться звуки активного прятания трупа Макса, но вместо них слышит только его грубоватый голос, и вторящий ему голос Кати: — Это всё от лукавого, а я умничка. Это всё от лукавого, а я умничка. Теперь стучаться в эту комнату становится ещё страшнее, но после стука не раздаётся ожидаемого нервного «Что?!», а только спокойное «Открыто, заходи». — Можно твой планшет на секундочку? — спрашивает Вера и удивлённо замирает в проёме. На полу разбросаны шматки бумаги, изрисованные, а затем порванные и скомканные. Макс с Катей методично вырывают из альбома листы, рвут напополам, давят и оставляют валяться на полу, повторяя свою мантру. Вера не замечала до этого за Максом склонности к аффирмациям и аутотренингам, но если это работает, то чёрт с ним. Осторожно перешагивая через клочки бумаги, Вера проходит к столу и забирает с него графический планшет со стилусом. Они на него скидывались всей квартирой Кате на день рождения пару месяцев назад. Большую часть внесла Вера, как самый материально независимый жилец, но деньги тратить ей всё равно некуда, а полуобморочное состояние Кати, когда она развернула подарок, того стоило. Милы Степановны в комнате не оказывается — она работает кем-то вроде администратора в местном театре, а в воскресенье аншлаг, и ей, как никому другому, удаётся как-то организовать работу театра в такой суматохе не без помощи жёсткого, стального характера. Макс как-то раз даже упоминал, что у него есть неопровержимые доказательства, что внезапная смерть мужа Милы Степановны не была уж такой внезапностью, и, зная её натуру, Вера даже могла бы в это поверить. Выскальзывает она из комнаты под всё ту же мантру, которую Макс с Катей безостановочно повторяют. — На, попробуй что-нибудь нарисовать, — Олег слегка вздрагивает от неожиданности, но принимает в руки планшет, а затем замирает, так и не открыв программу. — Откуда у тебя Foil 3? — и в голосе такое восхищение, как у пятилетки, нашедшего крутую палку в парке. Стоила эта штука действительно каких-то бешеных денег. — «Новые технологии — новые свершения», — абсолютно дебильный лозунг, написанный на коробке Фоила. Вера искренне считает, что их копирайтера стоит посадить за такое надругательство над искусством копирайтерства. — Сказал человек, живущий как моя бабка. — Ты меня пугаешь своей язвительностью. Больше никакого Паши, — возможно, у Веры действительно образ жизни, подходящий разве что для пенсионера. В конце концов, у неё непреодолимая тяга к бессмысленному ворчанию, склонность к нравоучению и, о ужас, не электрическая зубная щётка. — И у тебя нет бабки. — Как бабка моего клона, хорошо, — цокает Олег, вертя стилус в пальцах. — Это ты его клон. — Иди нахер, — фыркает он и наконец открывает нужную программу, а Вера отходит обратно к плите, снимая с неё готовые блинчики. Вера успевает полностью закончить с завтраком, отнести остаток блинов в Катину комнату и заварить себе чай, как наконец слышит усталое и разочарованное: — Вот видишь? Олег поворачивает к ней Фоил, и на его экране красуется вчерашний Пармес, воспроизведённый с пугающей точностью: рыбьи глаза, стоящая торчком причёска, кольца в ушах, слегка волнистый нос и бледные приоткрытые губы. Из мыслей в голове верится только «Как это, блять, вообще возможно?». С фотографической достоверностью запомнить человека, которого видел один раз в жизни, и перенести его «на бумагу». — Видимо, у тебя просто нет нервов, — на автомате проговаривает Вера, уставившись на Пармеса. Олег выглядит совсем потухшим, держит Фоил ещё пару секунд и выключает, отпихивая от себя стилус. — Хотя бля, херня какая-то. Информация о движении всё равно передаётся к конечностям, пусть и по проводам, а не по нейронам. Это какая-то хрень. Так не должно быть. Очевидно только то, что почему-то у Олега информация передаётся в обход сознания, и это плохо. Прямо очень плохо. В фотографической точности как таковой нет ничего странного — корпус робота позволяет совершать более тонкие и аккуратные движения, но сам факт, что Олег не способен проецировать придуманные им самим образы, а использует лишь готовый шаблон — это плохо. Может, поражение в центральной нервной системе, так что моторный центр доделывает всё за него, или раскоординированность с самим корпусом, или ещё что похуже. Но вот так быть точно не должно. В голову закрадывается одно отвратительное подозрение. Если Вера вдруг окажется права, это перевернёт всё представление о том, что из себя представляет Олег. И Вера очень хочет ошибиться, так что как-нибудь потом обязательно это проверит. А пока, как говорится, работает — не трогай. — Знаешь, что Линберг часто говорил? — вдруг подаёт голос Олег, испуганно всматриваясь в графический планшет. — Нет ничего хуже, чем творческий человек без творческого таланта. Он так вообще про себя говорил, но я почему-то запомнил. Творческий человек без творческого таланта, значит. Если Олег — клон Линберга, то человек он точно творческий, это гены, вот только возможности реализовать свой потенциал у него нет никакой. И Вера даже представлять не хочет, насколько это отвратительно, когда в голове столько всего и мир воспринимается совершенно фантастическими путями, вот только своё собственное тело не позволяет тебе показать это другим. — Мне жаль, — Вера выкидывает в урну под раковиной чайный пакетик, немного вздрогнув от вида вчерашнего хлеба, пошедшего зелёными пятнами, и быстро захлопывает дверцу. — Почему? — вскидывает голову Олег. — Это грустно. — Я не знаю, что такое грустно. — Ты ничего не чувствуешь? — уточняет Вера. — Я чувствую «что-то», — объясняет он, уставившись в дымящуюся кружку пугающе живыми глазами — будто внезапный проблеск сознания у пациента в бреду. — Но, как ты можешь догадаться, мне никто ничего не объяснял. Это как учить список новых слов на незнакомом языке: помнишь отдельно их значения и отдельно сам набор букв, но они всё никак друг с другом не сопоставляются. Но я всего несколько дней человек, как-нибудь наверстаю. Мне нравится быть человеком, — он ещё немного разглядывает кружку и поднимает взгляд с какой-то натянутой нервной весёлостью. — Так что я это, собственно, к чему: пойдём к Катерине зайдём. Если ей помощь нужна не с художественной составляющей, а с техническим исполнением, то, может, чем-то и правда помогу.

***

Эти слова не удаётся выбросить из головы даже в суете Катиной комнаты. Катя, уже порядком успокоившись, легко позволяет брать все свои художественные принадлежности и даже без раздражения выслушивает все советы, о которых она, естественно, никого не просила. Рисование черепа Олегу, что неудивительно, даётся легко, а Вера в свою очередь находит кучу недочётов в гипсовой модели, которую Катя накануне купила для тренировки — неправильное расположение бугров, впадин и борозд, за которое её и осадил преподаватель. На восторженные возгласы о его способностях Олег снова что-то съязвил и промямлил про моторный центр механического корпуса. Прятал взгляд в старых детских обоях с изображением какого-то мультяшного персонажа, но, когда Вере изредка удавалось его поймать, в глазах этих было что-то до того уязвимое, потерявшееся совсем и очень живое. И вместе с тем — бурлящая где-то на подкорке зависть. И сердце от этого сжималось ещё сильнее. Вере часто говорили, что для биолога она чересчур эмпатична, и, возможно, поэтому компромисс в виде переключения на компьютеры, пусть и с биологическим уклоном, стал буквально спасением. Надо каким-то образом затащить Олега на МРТ. Вполне возможно, что мозг не прижился к механическому корпусу и медленно отмирает, поэтому и моторный центр забирает часть функций на себя и дополняет движения в «правильную сторону». А отсутствие таких человеческих жестов, как трясущаяся под столом нога, мельтешение, заламывание пальцев и всего подобного, может только подтверждать Верину идею, что корпус как-то фильтрует неравномерно поступающие сигналы из мозга и отбраковывает ненужное. И это очень плохо.

***

Ложилась спать Вера с тяжёлым сердцем. С ней иногда случалось такое странное явление, когда из толпы людей начинаешь без какой-либо причины выделять абсолютно случайного человека. Такое в своё время произошло с Женей, когда только Вера устроилась в GENErally. Просто за ним было интересно наблюдать, ему было всё равно на мнение окружающих о нём, но не до крайности — до того рубежа, когда его индифферентность могла доставить кому-нибудь дискомфорт. И такой подход подкупал. Катю с Максом Вера тоже сразу начала замечать ярким пятном на границе поля зрения, где бы она не находилась в квартире. В их тандеме было что-то по-настоящему удивительное и будто из карикатурных, слезливых мыльных опер. Макс — неожиданно дружелюбный и милый гопник, старающийся всем своим видом источать угрозу, но абсолютно забивший на очаровательно непринуждённую манеру выдавать всё, что взбредёт в голову, так что любое, бесконтрольно вырывающемся выражение симпатии у него приправлено матом и просторечиями. А Катя — что-то такое не от мира сего в своих набросках, шуршании карандаша, бегающего по бумаге, и запахе масляных красок. Но за этой напускной лёгкостью и богемностью — унаследованный от Милы Степановны стальной характер. И за взаимодействием этих двоих можно наблюдать бесконечно. Даже Костя, спящий сейчас где-то на чердаке парадной, почему-то крепко укоренился в Верином сознании, хотя он вообще ничего такого не делал. Был разве что слишком тихим и культурным для бомжа. Проследить эту подсознательную привязанность к рандомным людям Вера, конечно, пыталась, но никаких результатов это не дало, так что подобное водружение на пьедестал своего внимания разных личностей из ближайшего и не очень окружения Вера просто приняла как данность. Но всякий раз, когда на него карабкался новый человек, всё было будто впервые. Так что свалившееся ей на голову механизированное создание с отчего-то живыми глазами поначалу захотелось оттуда спихнуть. Но неожиданный стук в окно, раздавшийся в первом часу ночи, только укоренил Веру в правильности очередного, казалось бы, необъяснимого выбора своего подсознания. Немного проморгавшись и выпутавшись из одеяла, Вера бросила взгляд на окно и едва не вздрогнула от подсвеченного зелёным крестом аптеки белого силуэта. — Не проще было зайти через дверь? — открыв окно и натянув свитер поверх пижамы, — не май месяц, — спрашивает Вера, отчаянно борясь с зевотой. — Так быстрее, — хмыкает силуэт и кивает куда-то наверх. — Смотри. Вера поднимает взгляд и тут же замирает у подоконника. Наверху небо. Не привычная серая завеса, больше напоминающая смог, а неестественно яркое небо, с белыми звёздами и луной, и до того карикатурное, что сразу становится ясно, кто ответственен за такую театральщину. И не до конца понятно, умышленно ли художники «Организации» так выкрутили яркость или просто никто из них не бывал за пределами города и не видел настоящего неба. Вера видит, как три одиноких дерева в колодце с лёгкой дымкой почек начинают пригибаться к земле и остатки снега припечатывает к углам двора, будто под мощным порывом ветра. Отчаянно скрипят крепления аптечной вывески, какая-то бесхозная картонка улетает к стене. Но никакого ветра Вера не чувствует — всё это тоже нарисовано. И с какой целью, становится ясно в следующее мгновение, когда в небольшом просвете между крышами домов с облезающей жёлтой краской показываются очертания чего-то огромного, плывущего по небу мучительно медленно — переливающийся низ корпуса с отражающимся светом жёлтых фонарей во дворах, а по краям — красные сигнальные огни. Сочетание раздолбанного двора с разбросанным по нему мусором, который вороны повытаскивали из помойки, розового окна напротив, где сосед выращивает траву или помидоры, отжившего своё асфальта, который из года в год так и не переложат, и вот этой монументальности плывущего по небу корабля неожиданно вгоняет в неясную фрустрацию. Там, наверху что-то такое недостижимое, живущее по своим законам, которые не дано понять человеку, а здесь, внизу она — таращится на это что-то во все глаза, перевешиваясь через раму. — Ставлю на то, что по сюжету они сейчас вот этим их лучом украдут корову из соседнего двора. Или сгенерируют прохожего и сопрут его, — еле шевеля губами, проговаривает Вера. — Не думаю, что этот спектакль для нас, мы же вчера были, — пожимает плечами Олег. — Я его вообще случайно из окна увидел. Может, развязку нам и не покажут. Очень жаль. Такие спектакли очень редкие, когда упор делается именно на картинку и создание нужной атмосферы, а не на саму пугалку. Вчерашнее представление было хорошим по-своему — всё чувствовалось таким реальным, что весь скептицизм в сторону существования всякой нечисти задвинулся на второй план. Но вот такие шоу совсем про другое. Здесь подчёркнутая нереалистичность, выкрученное на максимум человеческое представление о предмете, о котором человек никогда ничего не узнает. Будто ухмылка в лицо, подчёркивающая, насколько нелепы наши ожидания насчёт чего-то настолько далёкого. — С ума сойти, это ведь всё кто-то рисует, — корабль уже наполовину перекрывает не спрятанный за домами кусок неба, перерезанный паутиной проводов. — Кому-то же хватает воображения это придумать и нарисовать, — Вера даже представить себе не может, насколько огромная команда художников и аниматоров должна работать на «Организацию». — Я только одного не понимаю. — М? — Олег отрывается от неба и поворачивает голову в её сторону. — Зачем им это? Они на этом не зарабатывают. То есть никто же не платит за то, чтобы это увидеть, а рекламу они не вставляют. Я поначалу подумала, что это разогрев к какому-нибудь фильму или к новому бренду, но так нет же — этой штуке же несколько лет. — А как же искусство? — хмыкает Олег, снова задирая голову. От неонового света креста аптеки его волосы кажутся такими же зелёными. — Только если оно. — Вот чего я не понимаю — почему это нравится такому количеству людей. Кто-то же специально ночью по улицам бродит, чтобы посмотреть. — Упорно народ ползёт на кладбище, — сама Вера не то чтобы гуляет по улицам в поисках спектакля, но каждый раз, случайно попав на него, радуется, как ребёнок. — А вообще это просто эндогенные опиаты. — Кто? — Эндогенные опиаты. В стрессовой ситуации организм синтезирует опиаты, чтобы не чувствовать боли и суметь победить в схватке или убежать. Только есть одно но: опиаты действуют как обезболивающее только при боли, а если боли нет — мозг ловит эйфорию. — Это как наркотик получается? — Олег снова поворачивается к ней, и только сейчас Вера замечает, что стоит он в одной футболке и домашних штанах, которые ему всучил Макс. Понятное дело, что ему не холодно, но на фоне талого снега смотрится это сюрреалистично. — Это не как наркотик. Это и есть наркотик. Так что технически, люди, угорающие по хоррорам и экстремальным видам спорта — наркоманы. Олег на это выразительно хмыкает и снова упирается взглядом в спектакль, который не для них. Сейчас у кого-то в соседнем дворе синтезируются опиаты, и скоро настанет долгожданная эйфория. А у самого Олега, внезапно появившегося ранним утром у неё на кухне, специально гуглившего, как попросить прощения у друга, и разбудившего её, чтобы посмотреть чужой спектакль, потому что понял, что прошлый раз ей понравился, возможно, постепенно отмирает та единственная нить, связывающая его с человеком. — Сколько тебе лет? — спрашивает Вера. Она не уверена, сколько может продержаться медленно отмирающий мозг, но если поднять какие-нибудь исследования, вполне можно посчитать, сколько ещё он протянет. Олег как-то заторможенно оборачивается и прислоняется спиной к стене, пачкая футболку. — Летом будет двадцать четыре. Атласная свадьба. Ладно, с отмирающим мозгом прожить почти двадцать четыре года — что-то на грани с зомби-хоррором. Можно немного выдохнуть и повременить с МРТ, тем более что для этого придётся повозиться с его металлическим корпусом и как-то изъять оттуда мозг. — Раз у нас тут вечер вопросов, — задумчиво начинает Олег, — всё хочу спросить — какого цвета у тебя были волосы? Просто у тебя даже брови и ресницы белые, и я всё не могу определить, — и, видимо, только в эту секунду осознаёт, какую бестактность сморозил, и тут же добавляет: — И это абсолютно не моё дело. Извини, что спросил. — Чёрные. Всё нормально, переживала бы — давно бы закрасила. — Тебе и так неплохо. — Моя очередь. Могу я тебя попросить кое о чём? — вот так переговариваться через окно немного странно, но добавляет какого-то драматизма. И со стороны они наверняка смотрятся странно — два белых приведения, одно в доме, другое почему-то снаружи. — Проси, но исполнить не обещаю. — Можешь отключить мне слуховые импланты до утра? — озвучивает Вера то, о чём думает ещё со вчерашнего дня. Каково это — засыпать и просыпаться без шума бьющихся друг о друга проводов за окном, ругающихся соседей, мартовских котов и гула машин с улицы? Вера бы что угодно отдала, только чтобы хоть раз это попробовать. — Слушай, насчёт этого… — Олег опускает взгляд на грязный снег под ногами. — Я тут погуглил с утра. То есть я сам хотел тебе предложить, я же видел, что тебе стало тогда легче. Просто прочитал, что сенсорная депривация может вызывать психозы и всё такое. Может, не надо оно тебе? — Как и сенсорная сверхстимуляция, — отмахивается Вера. — У меня голова пухнет от громких звуков и этого креста аптечного. Так что если бы ты мне немного помог, раз у тебя есть такая суперсила, то было бы здорово, — Олег на это только кивает, продолжая смотреть себе под ноги, и тут внезапно спрашивает: — А это больно? — Что — больно? — не понимает Вера. — Ну смотреть на что-то яркое? И когда что-то шумит? — Это не больно, но очень неприятно. Я просто не могу сосредоточиться ни на чём другом, пока это не закончится, — первые школьные годы вообще остались в памяти хаотичным набором звуков и зрительных образов, которых было так много, что они даже отказывались задерживался в сознании, молниеносно сменяя друг друга. Но это не шло ни в какое сравнение с побочками после Rubrum mortem. Когда мир внезапно вспыхнул множеством цветов и звуков, и это было чересчур. Будто пытаться заставить работать барахлящий принтер, дубася по нему со всей дури, только вместо паршивого принтера — Верина голова. — Это можно как-то исправить? — Очень вряд ли. Но обычно мне удаётся избегать слишком сильных стимулов. — И как? — Переключаюсь на что-то, что меня не раздражает. Механорецепторы у меня не повреждены, так что пытаюсь переключиться на что-то тактильно приятное — холодные поручни, мягкая ткань, волосы, что-нибудь в этом духе, — свою первую зарплату Вера как раз потратила на хорошее постельное бельё, полотенца и пижаму. Даже пробовала делать на обычных вещах вшивки из бархата, чтобы перебирать их в руках в общественном транспорте, но потом поняла, что избегать час-пиков гораздо проще. Должно быть, этот факт Олег воспринял как неозвученную просьбу, поэтому, на миг помедлив, отодвинулся от стены и просунул голову в оконный проём. На Верино искреннее замешательство только цокнул и, подцепив двумя пальцами Верину руку, уложил её себе же на голову. Видимо, он слишком буквально воспринял Верину невосприимчивость к ярким образам и предположил, что в эту категорию попадает и переливающийся корпус космического корабля, уже полностью заслонившего небо к этому моменту. Это было довольно странно, но по-своему мило, и искусственные белые волосы в пальцах всё равно отвлекали от зелёного креста аптеки, так что протестовать смысла не было, учитывая тот факт, что долго в таком положении он не протянет. — Раз ты мне задал целых три вопроса, держи один, на который ты можешь не отвечать, — Олег вопросительно мычит, смотря снизу вверх совсем живыми глазами. — Зачем тебе наши архивы? — если он не собирается их копировать и выносить в публичное пространство, то в зависимости от заинтересовавшего его клиента можно подумать, как ему помочь. Не нестись тут же вываливать ему всю информацию, не рисковать своей работой и отсутствием судимостей, а просто подумать. Может, его проблема решаема каким-нибудь обходным путём. — Тут такое дело, — начинает Олег, доверчиво подставляясь под руку. — Ты говорила, что я классифицируюсь как обычный киборг, но это не совсем так. Я клон и более того — несанкционированный клон. Я не могу получить документы, меня вообще существовать не должно. Вернее я могу оформить себе паспорт, но это займёт много лет и судебных разборок как для меня, так и для Линберга, а я не хочу этого для него — он много для меня сделал. Но я точно знаю, что он приходил в GENErally как раз примерно двадцать четыре года назад и делал там заказ. Я не знаю, что именно он заказывал, но есть вероятность, что он решил изменить что-то в своём генотипе перед тем, как создавать меня, и если это так, то я больше не считаюсь клоном. Всё как Вера и ожидала. Проблема решается по щелчку пальцев без всяких там архивов, и с плеч будто снимают многотонный груз. — Тогда ты можешь просто сдать ДНК-тест и всё. Тебе не нужны для этого архивы. — Вообще-то нужны, — качает он головой, будто так и знал, что Вера именно это скажет в ответ. — Что если он ничего не поменял? Тогда анализы покажут, что я его клон и начнутся разборки. Более того — мне нужно как-то получить его ДНК, а он в коме в больнице, куда я не могу попасть, — Вера уже открывает рот, чтобы высказать очередную идею, как Олег снова мотает головой и продолжает: — И предвосхищая твой вопрос — к нему пустят только кого-то из родственников, так что ты не сможешь туда попасть. Если бы Вера могла, она бы спокойно открыла нужные архивы и проверила, какую услугу оформил Линберг в её лаборатории. Раз Олегу не нужно вещественное доказательство, а лишь проверить, менял ли Линберг что-то в своём генотипе, что автоматически выведет Олега из категории клонов, то Вера ничем не рискует. Если генное вмешательство действительно было, то Олег просто сдаст все нужные анализы, уже будучи уверенным в том, что может со спокойной душой получить документы и жить, как человек. Только Вера не может этого сделать. Двадцать четыре года назад лаборатория только начинала работать и функционировала как совершенно обычная клиника с легальными операциями. Зато потом Антон Никитич понял, что на незаконных заказах можно подняться куда выше. Ходил слух, как и всегда при подобной резкой смене деятельности, что он то ли убил кого-то, то ли просто серьёзно покалечил, неправильно проведя операцию — тогда ещё он иногда самостоятельно работал с материалом, пока не оторвался от реальности окончательно, — но всё это было не более, чем типичная байка. Только доступ к архивам тех времён имелся лишь у Антона Никитича. Вера вымученно вздыхает. И от невозможности хоть как-то помочь, и от надежды, которую случайно подала, не зная всех подробностей. На скомканное объяснение Олег только философски спокойно пожимает плечами, стараясь лишний раз не двигать головой, чтобы невзначай не скинуть с себя руку. — Я понимаю, что ты не можешь мне помочь, и на самом деле этого и не ждал, — отзывается он. — Спросил от балды, потому что знал, что ты там работаешь, и подумал, вдруг выгорит. Попробую что-нибудь придумать. Действительно философский подход. Вера даже знает, у кого он потырил такое тибетское спокойствие относительно собственной свободы, потому что только один их общий знакомый обладает таким уровнем непринуждённости, граничащим с пофигизмом, и Веру иррационально радует тот факт, что Олег перенимает от окружающих их лучшие стороны — вроде непосредственности Макса и острого языка Паши. Даже интересно, что бы он мог скопировать у неё, но по этому поводу у Веры иллюзий нет — всё то немногое хорошее, что в ней когда-то было, являлось вымученной версией изначального качества и всё равно осталось где-то за границами Петербурга и уж тем более — этой квартиры. Вера ловит себя на мысли, что если этот внезапный проблеск сознания у Олега — действительно отходняк после вчерашнего и завтра он благополучно откатится назад, то по такому Олегу она даже будет немного скучать. По творческому человеку без творческого таланта. Кажется, он улавливает такую перемену настроения и понимающе кивает, отклоняясь назад и выпутывая из собственных волос Верину руку — оказывается, действительно помогло. Тянется руками в приглашающем жесте, и Вера послушно опускает голову, чтобы он мог аккуратным прикосновением пальцев к вискам отключить слуховые импланты на ночь. Напоследок только машет рукой и, видимо, говорит что-то вроде «спокойной ночи», но расслышать его слова Вера уже не может.