Корабль идёт ко дну

— Что значит «пытался его убить»? — А у этой фразы есть разночтения? — фыркает Паша, но Вера достаточно долго с ним знакома, чтобы понимать — это нервное. Чем сильнее он выбит из равновесия, тем злее становится. — Извини, — тут же тушуется он. — Я же говорю, я пробил его серийный номер — его пишут обычно на видном месте, но у этого почему-то на дне глазницы, причём тоненько так, я этот номер только пальцами нащупал. И тогда подумал, что что-то здесь нечисто. Получается, Линберг убедился, чтобы номера нигде на открытых участках кожи не было. То есть он действительно поначалу собирался выдавать Олега за человека? — И я решил немного покопаться — просто убедиться, что всё в порядке. А нихера не в порядке. Его сделали по персональному заказу Линберга с какой-то хе́ровой тучей вмешательств, я практически ничего там не понял из того, что смог найти, а я уверен, что нашёл не всё, — кажется, Вера впервые видит, чтобы Паша так много говорил — обычно от него слышишь только пару колких фраз. Он немного отходит к столу, стукаясь боком об угол и тут же выдавая что-то вроде «хуеблядская выеботина», и бросает короткий взгляд на крошечное окно под потолком, что тоже для него нехарактерно — он никогда не испытывает трудностей со зрительным контактом. — Но знаешь, что самое интересное? — Что? — Глянь-ка, — Паша берёт со стола планшет, что-то быстро там печатает и разворачивает экраном к Вере. — Никого не напоминает? Вера промаргивается и всматривается в фотографию девушки на экране. Белые волосы — непонятно, свои такие или покрашенные, — мягкая скульптура лица, черты такие женственные и изящные с этим аккуратным разрезом глаз и бровями вразлёт, но в них всё равно пугающе безошибочно угадывается лицо Олега. Будто он его, как Джокер, срезал с этой несчастной и на себя налепил. — Это кто? — спрашивает Вера, не в силах оторвать взгляд от фотографии. — Это Елена Памфилова. После развода вернула девичью фамилию, а так это фото тех времён, когда она была Еленой Линберг. — Я не понимаю. — Это его бывшая жена, и почему-то Линберг решил сделать андроида по спецзаказу, чтобы ему присобачили её лицо. Точно. Вера же читала про неё, копаясь в биографии Линберга в попытке понять, кто такой Олег. Когда ещё думала, что они с Линбергом хоть чем-то должны быть похожи. Тогда в ленте действительно промелькнуло её лицо — теперь Вера помнит, — но в тот момент скандальный брак с моделью длительностью в год её внимание особо не привлёк. Для людей вроде Линберга это не что-то необычное. Немного приглядевшись, Вера замечает россыпь совсем светлых веснушек на висках, небольшой шрам на брови, родинку у носа и теперь понимает, почему признала в этом лице Олега только сейчас — её лицо выглядит слишком живым и настоящим, а его — будто с кожи стёрли всякую индивидуальность или словно Линберг подбирал скин по памяти, не помня ни о родимых пятнах, ни об отметинах шрамов. Но что-то есть в этом пугающее. Создать своего клона и натянуть на него лицо бывшей супруги. — Это довольно… жутко, — хмурится Вера, наконец найдя в себе силы поднять глаза с экрана на Пашу. Тот выглядит почти виноватым, хмурится, губу жуёт, будто у Веры последнего друга отбирает. — О нет, знаешь, что по-настоящему жутко? Так это то, что Линберг въебался во что-то на машине, притом что дорога была пустая, а на камерах, знаешь, что? Ничего. Ни на камерах видеонаблюдения на дороге, ни в машине. Вообще ничего. Кто-то стёр эти записи, и ты знаешь, кого я подозреваю. И в полицейском отчёте написано, что авария скорее всего произошла из-за вывернутого посторонним лицом руля. Но они ехали вдвоём, а Линберг был за рулём — бля, я аж в рифму заговорил. Хотя нет, вру — не за рулём, машина на автопилоте, но он на водительском сидении, — Паша говорит быстро, сбивчиво и дышит так, будто искусственно контролирует дыхание. В голову невольно закрадывается подозрение, что что-то он недоговаривает. По коже нефигурально пробегает холодок. Агрессивность и склонность к преступлениям частично заложены генами, а Линберг в этом плане ни разу не святой — ему удалось избежать тюрьмы разве что-то каким-то юридическим чудом. Только вот мокрушником он не был. Неприятным, грубым, плюющим на закон и сидящим на веществах в период своей молодости — да, но не убийцей, и Олег действительно абсолютно ничем на него не похож. Только вот у Олега нет и никогда не было никакого способа хоть как-то сублимировать свою агрессию. У Линберга это проявлялось в частых погромах и довольно жестоких картинах, а вот Олег — белый одуванчик, неспособный направить свою злость в менее разрушительное русло. — Я понимаю, что тебе не хочется в это верить, — добавляет Паша, — но даже вспомни триаду преступника: мотив, алиби и возможность. Алиби у него нет — он сидел с ним в машине. Возможность была — он сидел на соседнем сидении, а кто-то явно перехватил у Линберга руль с автопилота и свернул в кювет. Только с мотивом проблемы. «О нет, с мотивом как раз проблем нет», — тут же пролетает в голове. От него хранили секрет о его же сущности, перелопатили собственное «я», так что он себя сейчас по кусочкам собирает. Ходит по квартире потерянный, часто смотрит на свои руки механические, которые не могут ничего создать, и учит слова, которые раньше никогда не произносил, потому что программой не прописаны. Это уже больше, чем мотив. Если он узнал о том, что является человеком, именно в тот момент, в машине, ему вполне могло хватить копившейся годами злости, чтобы просто дёрнуть руль. Единственное — едва ли он мог рассчитать всё так, чтобы убить Линберга и остаться живым самому. Надо всё хорошенько обдумать и не делать никаких выводов, просто собраться и поговорить. А ещё надо перестать его оправдывать. У Веры всегда так — всё или ничего, никакой золотой середины. Стоит один раз встать на чью-то сторону — например, отмазать от полицейского того, кто вломился в её кухню, — и обратного пути уже нет. И это даже не про слепую преданность — Вера всё же тешит себя надеждой на то, что в людях она разбирается достаточно, чтобы не лезть так на рожон. Просто у неё всегда такое чувство, будто признать свою неправоту значит проиграть, так что своих близких она будет оправдывать и отмазывать до последнего. И Олег выглядит слишком безобидным и уязвимым для того, кто может просто так обречь на смерть другого человека и себя вместе с ним. И Вера прекрасно понимает, что сейчас происходит, потому что бесконечная рефлексия — одно из её излюбленных хобби. И это даже не влюблённость ещё, даже, может, пока не привязанность, но подобного плана фриковатые элементы никогда не оставляют её равнодушной. Так что это скорее что-то на уровне предчувствия влюблённости, когда по какой-то непонятной даже себе самому причине постоянно замечаешь человека на краю поля зрения и ничего не можешь с этим сделать. Даже если человек ничего интересного и не делает, взгляд сам собой сползает в его сторону. А главное — сам же понимаешь, что ещё чуть-чуть, ещё пара фраз в духе «мне нравится быть человеком» и несколько прикосновений к вискам — и вот оно. Надо, наверное, собаку завести, что ли. Чтобы было на кого лить всю нерастраченную привязанность. Паша выключает планшет и кладёт обратно на стол, чуть не свалив с него кружку. Чешет лысый затылок, поправляет очки на горбатом носу и опирается на столешницу, видимо, стараясь количеством лишних движений затмить свою неуклюжесть. — Так-то у него же прошивка новая, и память стёрта, — задумчиво произносит он, рассматривая потолочную лампу, — так что тебе решать, что с этим делать. r-84 должна была обновиться, и вроде как всё откатилось до базовых настроек, но я не уверен. Ни черта не откатилось, и Олег всё помнит. Не может не помнить. Разум уже начинает туманится неопределённой яростью вообще не понятно на кого конкретно — на Олега, на Линберга, на Пашу, на себя. Просто первичная защитная реакция. — Просто, понимаешь, — продолжает Паша, почёсывая затылок, — андроиды так-то не совершают преступления. Они не воруют, не вандалят, не пристают к незнакомцам. По крайней мере, нет ни одного задокументированного случая. Единственное, что зафиксировано — это убийство. Знаешь, когда это происходит? — Вера мотает головой. — Очень забавный парадокс. Когда r-84 прокачивается настолько, что начинает и впрямь считать себя человеком. Думает, что если таким способом обрубит связи с хозяином, то завершит процесс обучения, потому что робот служит человеку, и получается, что самое «нероботское», а соответственно, самое человечное, что она может сделать — это убить человека.

***

Когда Вера заканчивает с работой, на часах уже горит неутешительное 01:43. Не рекорд, но почётное второе место. Остаток дня проходит в совершенно механическом стуке клавиатуры и запахе кофе. А ещё в бесконечном отвлекании на звук капающего кулера, гул холодильных камер из лаборантской и скрип мигающих ламп. Вера бы и дольше просидела, если бы в последний момент не поймала себя на том, что чуть не лишила пока не родившегося сына заказчика рыжих волос, на одном автопилоте прописав ему отсутствие в них пигмента. Пора было закругляться. На удивление, мыслей в голове не было никаких. Кроме, может быть, гудящего фоном разочарования. Причин ведь много можно придумать. От состояния аффекта до, собственно, невиновности. Просто Вера чересчур эмпатична, особенно когда дело доходит до задевших за живое травм. Ей разумеется, не врали о том, что она робот, но ближайшие родственники, как правило, были не слишком рады каким-либо проявлениям индивидуальности. Ещё и при том условии, что всё семейство ещё с десяток поколений назад выбрало научную стезю и противится любым попыткам с неё слезть. Вряд ли это можно как-то сравнить с существованием в теле и сознании робота, но детство и первые годы юности, проведённые в одних лишь попытках прыгнуть выше головы тоже не были самыми счастливыми. Вере когда-то нравилась биология в школе, но она вот ни разу не уверена в том, что это не было результатом отсутствия других областей в её жизни. Да и нравилась она скорее с философской точки зрения. Просто в какой-то момент интересно было осознать, что ты являешься итогом миллионов лет непрерывных делений клеток и буквально связан напрямую с тем, что когда-то возникло на Земле четыре миллиарда лет назад. Но не более того. Четыре миллиарда лет, и к чему мы пришли. К тому, что Вера бредёт пешком до дома, потому что никакие электробусы уже не ходят в такой час, а в груди что-то неотвратимо тяжелеет и припечатывает к земле. Всё же нормально было. Ещё вчера Вера бы могла собрать свои вещи ближе к полуночи, проехать несколько остановок в полупустом 344 электробусе, а затем вдыхать прокуренный воздух кухни, жарить себе картошку под одной только светодиодной лентой над плитой. Архип Андреевич прятался бы в своей комнате, Катя шуршала бы карандашом, матерясь под нос на Микеланджело с его Давидом, Мила Степановна сопела бы тихо после тяжелого трудового дня в театре, Макс бы курил на подоконнике, фальшиво напевая «Но если есть в кармане пачка сигарет — значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день…» (естественно, соврал бы, что сам придумал), а Олег бы сидел в углу стола, поджав под себя ноги и пытаясь разобраться в лексиконе Макса, который наполовину состоит из междометий и обращения «брат». Вывески слепят глаза, а мокрый асфальт усиливает сияние в сто крат. Вера останавливается на мгновение, пытаясь убавить яркость, но она и так выставлена на минимум, так что Вера только тихо чертыхается и поднимает взгляд на дорогу. Воздух рассекает золотая вспышка. И в ту же секунду рекламные баннеры гаснут один за одним. Остаются только жёлтые фонари, практически не дающие света. Пару секунд ничего не происходит, и Вера осторожно оглядывается по сторонам. На улице никого, даже машин нет. Только легонько поскрипывают вывески, и асфальт блестит. А затем баннеры один за одним, в том же порядке, в котором отключались, с оглушительным грохотом отваливаются от креплений и падают на землю, рассыпаясь белой массой. Вера на секунду выходит из ступора и пихает носом ботинка ближайшую кучку — давления никакого не чувствует, это же всё нарисовано, зато тут же становится понятно, что баннеры рассыпались в… это что, снег? Вывески продолжают гаснуть дальше по улице и падать на тротуары ошмётками снега. Асфальт под ногами медленно размывается, и наружу выползает гранитная плитка с остатками земли на обочинах. Горящие ярким белым светом окна таких же, как Вера, полуночников постепенно тускнеют до буро-рыжего, будто там не электрические лампы, а одинокие свечи. Так же медленно со стен соскребается всё стекло и бетон, обнажая жёлтую краску с белой лепниной, и, как финальный аккорд, тучи слегка расходятся, являя свету такой же жёлтый диск луны. Вере кажется, будто даже воздух меняется, хотя это невозможно — обонятельные рецепторы не протезированы, и доступа к ним у «Организации» нет. Просто внезапно из атмосферы словно выкачивают весь смог, затхлый запах свалки из ближайшего колодца и удушающий — из парфюмерного магазина через дорогу. Остаются только прошлогодняя листва, дождь и искрящийся мороз, вторящий покрывшему Восьмую линию Васильевского острова снегу. Это что-то совершенно потрясающее, такого масштаба никогда ещё не было, и Вера почему-то уверена, что в этот раз никакой пугалки не будет. Только древний Петербург с гранитной мостовой, чистым снегом и тусклым светом жёлтых фонарей. Вера решает проверить свою догадку и проверяет дату на телефоне. «Организация» предусмотрела даже это — 02:12, 29.03.1926. Дыхание спирает, и тело безбожно мурашит, пока Вера просто стоит на месте и таращится по сторонам, а мимо проносится последний экипаж с извозчиком, клюющим носом. Разумеется, о какой-либо исторической достоверности речи нет никакой — на заменивших электрические баннеры вывесках всё ещё красуется буква «Ѣ». Но это снова про карикатурность и театральщину, про красивую, необычную картинку, как в тот раз с космическим кораблём. Будто оказался массовкой в какой-нибудь киноленте — никакой задачи у тебя нет, ходи и смотри, и ни счёта не выставят, ни зарплаты не перечислят. Будто и нет тебя здесь вовсе. Вера понимает, что живёт в относительно спокойный век, без масштабных войн и ярой нетерпимости. До идеала ещё далеко, но это лучше, чем когда-либо было на земле. Просто если бы можно было хоть денёк пожить там, Вера бы согласилась не раздумывая. Даже не из неотрефлексированной подростковой тяги к «Я не такая, я родилась не в своё время», а просто чтобы хоть не надолго, но оказаться там, где тише и не так слепяще. Дорога до дома выходит раза в полтора длиннее, чем обычно. Только потому, что Вера понимает — как только она перешагнёт порог парадной, это всё закончится и придётся разбираться с возникшей накануне проблемой. «Организация» всегда появляется вовремя, когда надо хорошенько прочистить голову. На тематических форумах даже ходит легенда, что первый спектакль был поставлен для какого-то несчастного, стоявшего на мосту в ночи, то перекидывая ногу через перила, то возвращаясь обратно на тротуар. Вроде как развлекали его, пока не приехала скорая, и, естественно, в разных чатах бродят десятки таких «спасённых», утверждающих, что именно они стояли на мосту в ту ночь. Хотя Вера в эту легенду не особо верит. Вход в свой колодец она чуть не проходит мимо — просто не узнаёт недавно покрашенные ворота со стёклами витражей наверху. Как она и ожидала, пугалки не было — ни внезапной военной милиции, ни «Однорукого бандита», пусть он слегка не вписывается по временным рамкам и действовал в пригороде Петербурга. Но так, наверное, даже лучше. Ни персонажей, ни сюжета — одна только экспозиция, лепи, что хочешь. Снег под ногами хрустит, хотя 29 марта 2135 года на улице плюс четыре — на фоне даже слышна приглушённая капель, видимо, не успели до конца почистить звуковой шум. Металические петли на воротах практически не скрипят — калитка закрывается бесшумно, только неожиданно хлопает за спиной. А ещё в полумраке кто-то хлопает по стене, привлекая внимание. — Сигаретки не будет? — раздаётся хриплый голос из темноты арки, и Вера едва не подскакивает на месте. — Не курю. Но двинуться дальше ей не дают. — Ты не поняла. Сигаретки не будет? — Вера оборачивается в сторону голоса — в темноте, должно быть, прямо на уровне пояса у незнакомца что-то блестит в свете фонаря. И вариантов не особо много — она безошибочно угадывает в коротком отблеске лезвие. А так ведь хорошо шло. С другой стороны, спектакли «Организации» всегда направлены на вызывание эмоции, и неважно какой именно. Интересный контраст выходит — с небес на землю. Тишина и спокойствие старого Васильевского острова и следующее за ним макание носом в реальность. — Мужик, я не в настроении, — отмахивается Вера, ускоряя шаг. Плюс спектаклей в том, что если что-то не понравится, с них всегда можно уйти. Картинка, разумеется, побежит за тобой, только в дом уже не попадёт, а он вот — рукой подать. Незнакомец, кажется, на секунду впадает в ступор. Должно быть, у NPC не было сценария на такой расклад, так что он глупо переминается с ноги на ногу, но отмирает через мгновение и тоже переходит на полубег. — Я спрашиваю, — цедит он сзади, — прикурить не найдётся? И цепкими, толстыми пальцами хватает Веру за плечо, дёргая назад. Настоящий. Этот день никогда не закончится. На удивление, страха нет. Видимо, организм ещё не перестроился с установки «это всё не по-настоящему». Веру грабят не впервые, так что порядок действий она знает наперёд. Не хамить, не дёргаться, просто отдать имеющуюся при себе наличку и уйти по своим делам. Не ввязываться в драку. Потому что единственное правило уличной драки на ножах: проигравший умирает на месте, победивший — в карете скорой помощи. — Что тебе нужно? — как можно спокойнее спрашивает Вера, стараясь напрячь слух и расслышать хоть что-то помимо заполошно стучащего сердца. — Деньги, телефон, часы, если что-то ещё есть ценное — тоже на базу, — чеканит, продолжая удерживать Веру за плечо. Проще отдать всё, что есть, и уйти домой в целости и сохранности. — Хорошо, — Вера поднимает руки, показывая, что в них ничего нет. Ту, что свободна, опускает в карман, нащупывая телефон — мужик тут же нервным движением выхватывает его, отправляя в поясную сумку. Затем обходит спереди, становясь между ней и парадной — отрезал путь до дома. Профессионал. Вера шарит по остальным карманам — добыча будет небольшая, только телефон и наручные часы, которые всегда болтаются в пальто непонятно зачем, Вера всё равно их не носит. И только она хочет уже сказать, что ничем большим не располагает, как грабитель кивает на рюкзак за спиной: — Его тоже сюда. Перед глазами на секунду темнеет, а к горлу подкатывает горький ком. Ноутбук. Рабочий ноутбук, который стыкуется к местному лабораторному компьютеру и на котором сотни записей с незаконными операциями. Если этот дурень не удалит всю память сразу, а решит проверить его на наличие информации, которую можно продать, он точно попадёт в топ-10 самых богатых людей города наравне с теми, чьи имена хранятся в чётких и идеально рассортированных Вериных записях. Вместо страха внутри кипит только злость. Быть загнанной в угол так близко к дому, всего пару десятков метров, и она бы спряталась в тихой квартире за людьми, которые ближе, чем семья. В глубине двора что-то коротко блестит, и Вере приходится отчаянно напрячь зрение, чтобы понять — это промелькнувшее отражение фонаря в створке окна, которое бесшумно распахивается. А потом две пары ног перевешиваются через подоконник, и на землю тихонько спрыгивают две фигуры: долговязая с рыжей макушкой, дрожащая и держащая двумя руками сковородку, и вторая — с практически светящимися в такой темноте белыми волосами и такими же белыми голыми руками, удерживающими ту самую биту, которую Вера сжимала в пальцах утром, на кухне, чуть больше двух недель назад. Надо только немного потянуть время. И стараться не смотреть мужику через плечо. Иначе тот сразу поймёт, что там что-то происходит. — У меня там нет ничего ценного, только конспекты с университета, — проговаривает Вера, но голос непроизвольно выходит с той самой дрожью предвкушения, как перед праздником. — Открывай, — перебивает мужик, тыкая ножом прямо в лямку рюкзака. Ещё пару минут продержаться, не больше. Скорее всего даже до рукоприкладства дело не дойдёт — грабитель просто свалит, как только поймёт, что появились лишние свидетели. Едва ли он полезет в драку, никто не хочет сесть в тюрьму за нанесение увечий при попытке добыть не такую прямо и большую сумму. Вера медленно спускает с плеч лямки рюкзака, перевешивает его на живот, тянется к собачке. — Резче, — поторапливает незнакомец. Тихо вжикает молния. — Ах ты сука, — мужик вскидывает голову и неожиданно отшатывается назад, отпуская Веру. — Что ты сделала, сука? Звук ударившегося о стену тела разносится эхом по арке вместе со звоном упавшего на асфальт ножа. Нарисованный снег прямо на глазах тает, свет от фонарей, окон и вывесок затопляет двор, лишая незнакомца его тёмного укрытия. Тот опустился на землю, отчаянно затыкая уши и быстро моргая, смотря в пустоту. — Сука! Выключи! Выключи, блять! — он слепо пытается нашарить что-то перед собой, но руки только елозят по асфальту мимо ножа. Веру дёргает в сторону — подхватили под локти и уводят к парадной, пока мужик просто остаётся валяться на земле, зажимая уши и быстро моргая. Что произошло, до Веры доходит только в коридоре квартиры. Ему отключили зрительные блоки и, судя по всему, поставили какую-то звуковую дорожку для слуховых протезов — писк, белый шум, даже крики или на что ещё можно так среагировать. Чтобы немного успокоиться, прижимается лбом к шкафу красного лакированного дерева. Ему, должно быть, лет двести, если не больше, и до сих пор не рассыпался в труху. Дерево холодное и неплохо отвлекает. Свет в коридоре не включают. Макс спотыкается об обувницу и матерится шёпотом, боясь нарушить тишину. Коротко тормошит Вере макушку. — Обосралась? — спрашивает он с лёгкой насмешкой, но голос подрагивает. Сам же не хочет наводит панику и просто, как может, разряжает обстановку, но Вера чувствует, как опаляющее горло раздражение поднимается по венам, туманя разум. — Скорее ебать как разозлилась. — Пойдём вернёмся, кинем его в мусорный бак. Макс добавляет ещё что-то и разувается — так и выбежал на улицу в одной толстовке, только кеды накинул и сковородку прихватил. Вера прикрывает глаза, ощущая подо лбом холодное дерево, и чувствует, как ледяные после улицы пальцы подцепляют её руку и укладывают ладонью себе на короткие, искусственные волосы. — Погнали чай пить, — голос, как обычно, бесцветный, будто шуршащий на фоне. — Ты не пьёшь чай. — У меня хорошее воображение. С кухни доносится щелчок электрического чайника и стук сковородки о плиту. Оттуда же сквозит из окна и холодит щиколотки. В этой квартире многое поменялось за сотни лет и поколения жильцов — новые двери, приличная коммуникация, бытовая техника, терпимая проводка. Но на самом деле всё здесь пахнет древностью. Даже не затхлой обветшалостью, как обычно бывает в старых домах, а будто той самой киношной картинкой, свидетелем которой Вера была несколько минут назад. Такое смешение эпох. Дорогой паркет — ни у кого рука не поднимется его заменить, — лепнина под потолком. Затем югославское лакированное дерево на каждом шагу и растения на всех подоконниках, а в коридоре даже свисающие с потолка. Чуть позднее — цветастая плитка в ванной под эдакий «евро-ремонт» и разбросанные по дому стулья из «Икеи», которая больше не существует даже. И во всём этом доисторическом винегрете — внезапный Катин Foil 3, автоматическая блинница и искусственные волосы под рукой. На кухне верхний свет тоже не включают — только светодиодную ленту над плитой. Макс курит в окно, ёжась от холода, так что Вера сгоняет его с подоконника и захлопывает створку. — А чё, а в смысле? — буркает он, туша сигарету, но ловит Верин взгляд и понятливо поджигает себе вторую, захватив с подоконника пепельницу. Он же совсем мальчишка ещё. Со стороны из-за большого роста и скрывающей подростковую худобу мешковатой одежды это не так заметно, но у них с Верой разница в возрасте — почти семь лет. А он выбежал через окно в одной толстовке со сковородкой наперевес вершить правосудие. — Олеж, ну ты ебать глаз-алмаз, конечно, — фыркает он, следя за бегущей из носика чайника струйкой пара. Олег на это немного вздрагивает и переводит на Веру потерянный, полуслепой взгляд. — А я думаю, чё он на моём подоконнике сидит всю ночь, — продолжает Макс. Ему всегда жутко некомфортно, когда в комнате висит молчание. — Сидит такое милое создание и сидит. А он, оказывается, правонарушителей высматривает. — Максим, ты ставишь меня в неловкое положение. — Ой, да брось, — отмахивается Макс, поднимаясь со своего места, чтобы плеснуть в две кружки кипяток и закинуть туда чайные пакетики. — Будто ты там каждый вечер не сидишь. У всех на подоконниках коты сидят, в окно смотрят, а у нас Олежка. — Максим. — Да чего ты? Смотри, сколько влезет, я ж не против, — пожимает он плечами, черепашьим шагом возвращаясь к столу с двумя дымящимися кружками. — В ментуру сообщаем? — спрашивает он и тут же получает два, не поддающихся описанию взгляда. — А, точно. — Кстати, — Олег хлопает себя по карманам, — на, — и выкладывает на стол телефон. — Я не уверен, что это твой, у него там штуки четыре в сумке было. — Значит, теперь будет мой. Надо было все четыре забрать. Вера бросает взгляд в окно. На что можно там таращиться пару часов подряд? Кроме пары деревьев и креста аптеки, там нет ничего примечательного. Только голый асфальт и виднеющаяся в арке помойка. Даже соседей не поразглядывать — у тех, у кого стёкла в рамах не зеркальные снаружи, окна завешены шторами. Это же колодец, тут окна пялятся в окна, и ощущение какой-никакой приватности как никогда ценится. Вере хочется себя накрутить, что если Олег сидит на подоконнике только в вечерне-ночные часы, притом что по приходе домой Вера всегда застаёт его на привычном месте за столом, то вполне возможно, он высматривает её, возвращающуюся с работы, но Вера быстро отметает эту мысль. Хотя на подкорке и оставляет пометку начать возвращаться в одно и то же время. Или даже писать в общий чат «Иду домой». Не чтобы ему не приходилось сидеть и ждать на подоконнике, а чтобы сразу было понятно, что что-то случилось, если она не пришла домой вовремя. Как сегодня, например. По крайней мере, такую причину Вера для себя выделяет как основную. Разве мог этот человек пытаться кого-то убить? А главное — как спросить-то? Везде говорят, что лучше всего сесть и всё спокойно обсудить, а не копить в себе разочарование и напряжение, а как это сделать, почему-то никто никогда не объясняет. Сейчас, если немного присмотреться, в его лице отчётливо читается увиденная накануне Елена Памфилова. Как можно было раньше не обратить внимание на такое сходство? Только глаза немного разные, у Олега же новые оптические блоки, но это если уж совсем придираться. А так нос, изящный разрез глаз с белыми ресницами, белые брови — один в один, и Вере даже не нужна фотография Елены, чтобы в этом убедиться. Она её лицо буквально знает наизусть — это зачастую первое лицо, которая она видит после пробуждения, если не считать собственное отражение, и последнее, что Вера видит перед сном. Вера даже не замечает, как начинает клевать носом. И когда она чуть не опрокидывает на себя кружку, то понимает, что Макса уже давно нет на кухне. — Спать? — вскидывает голову Олег. — Спать. Белые пальцы тянутся через стол к вискам, немного задерживаясь на коже. Он медлит ещё мгновение, а затем повторяет движение Макса в коридоре и неловко ерошит Вере волосы. И видно же, что впервые делает что-то такое. Тишина обволакивает измотанный разум, а Вера краем сознания понимает, что счётчик прикосновений к вискам скоро дойдёт до финальной отметки. Не сейчас, но уже очень скоро.