Корабль идёт ко дну

«Распространение плесени Rubrum mortem остановлено в направлении запад-восток. Распространение продолжается на северо-западе города. Просьба жителям следующих районов — Василеостровский, Курортный, Приморский — при выходе на улицу воспользоваться респираторами марки «JeusMed». Респираторы марки «JeusMed» прошли все клинические испытания, сертифицированы против микозов и не натирают нежную кожу лица. Нарушения установленного порядка от 30.03.35 будут зафиксированы и караются штрафом от тысячи рублей для физических лиц. Рекомендуем использовать респираторы «JeusMed». Желание заменить пасту Макса на тюбик, набитый вареньем, купленный заранее в магазине приколов, тут же пропало. Он валялся в Вериной тумбочке (тюбик, не Макс, естественно) уже пару недель, но руки никак не доходили. Просто в последнее время внезапно появились силы на что-то помимо работы, а ещё какое-никакое, но вдохновение. Забавно, что на розыгрыши уровня начальной школы, Веру воодушевили участившиеся, чётко проработанные и атмосферные спектакли «Организации» Тут же, прямо в ванной, в корзину онлайн-магазина летит несколько пачек респираторов сразу на всю квартиру. Заказ доставит робот R-1111064 в течение восьми минут. Вера знает, что сейчас начнётся. Не в первый раз уже. Надо будет на кухне совместными усилиями собрать целый заказ на крупы и туалетную бумагу просто потому, что в панике все ломанутся их скупать. Не то чтобы в этом была какая-то необходимость, но подтираться бумажными полотенцами, пока не утихнет паника, нет никакого желания. Вот такой парадокс: все скупают всё подряд, потому что думают, что сейчас все будут скупать всё подряд. Если бы Веру в её склонности к мистицизму толкнуло немного в другую сторону, она бы подумала, что всё это — заговор корпораций, продающих товары первой необходимости. Веру даже немного забавляет, насколько всё отличается от предыдущего раза. Никакой сирены, никаких буро-оранжевых деревьев в каждом дворе, на которые все только головой качали и своими силами пытались разобраться, что это вообще такое. Мать пару раз носила образцы в лабораторию — всё указывало лишь на вспышку очередной грибковой инфекции среди растений, а это вовсе не редкость. R-1111064 привозит заказ в рекордные сроки. Это не андроид — просто забавная машинка на колёсиках с багажником, из-за чего та похожа на черепаху. Её в целом так обычно и называют — «черепашка». Макс постоянно шутит, что еду им привозит черепаха на колёсах. И не всегда это выражение относится к «черепашке». Иногда к Вере, которая по магазину может может километры наворачивать, чтобы найти помидоры посвежее. Однако идею с респираторами Макс воспринимает в штыки. — Не буду я это ублюдство носить, — на пачку с респираторами он смотрит с таким ужасом, будто ему приказали не их, а клоунские ботинки носить до конца своей жизни в комплекте с кожаным плащом и майкой «Трусы́ носят только тру́сы». Хотя Вера не удивится, если что-то такое он и впрямь решит надеть. — Это не обсуждается, — бросает Вера, находу открывая пачку. — Максим, не выражаетесь, — томно тянет Мила Степановна, расправляя тканевую маску на лице, и Макс тут же чуть ли не в точку скукоживается. — Это же не «JeusMed», — отмечает она, когда на подоконник отправляется половина упаковки — на случай, если привычка выходить на улицу через окно подхватится ещё кем-нибудь из соседей. Остальную часть Вера оставит прямо перед выходом, чтобы ни у кого не было отговорок, мол забыл. — «JeusMed»… — Вера чуть не продолжает «херня собачья этот ваш «JeusMed», но отхватывать от Милы Степановны с утра пораньше вслед за Максом не входит в её планы, — не зарекомендовали себя как… эм… надёжный производитель. Ни в одной лаборатории никогда в жизни не будут ничего от них использовать. — Но их ведь советует министерство здравоохранения, — произносит Олег тоном человека, слишком поздно узнавшего о том, что никакого Деда Мороза не существует, а колу пьют на Новый год, потому что маркетинг. Глаза свои прозрачные открывает так широко, что его даже немного жалко. — Это ведь обман. — Прикинь. Макс берёт респиратор двумя пальцами, забавно вертит вправо-влево и брезгливо откладывает на стол. — Ты не заставишь меня это носить. — Ещё как заставлю. — Я буду выглядеть как идиот, косящий под сталкера. — Максим, — вздыхает Мила Степановна, и Вера понятия не имеет, как можно уместить столько раздражения и снисходительности в одном лишь звуке имени. Ради справедливости, Макс никогда ей не нравился. Полупанковские замашки и флёр бедового гопника плохо сочетаются с чувством прекрасного, которое она ежедневно воспитывает в себе ради театра и душевного равновесия. — Респиратор никак не повредит вашему внешнему виду, уверяю вас. А лишние штрафы вы, как студент, едва ли потянете. Макс громко выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Ну хочешь, я тоже буду их носить? В качестве поддержки, — осторожно предлагает Олег и уже тянется за упаковкой на подоконнике прямо через Милу Степановну, шокировано следящую за таким нарушением личного пространства. — Да тебе-то они нахе… зачем нужны? Милое создание, оставь их в покое, — Макс буквально вырывает пачку из его пальцев. — Закинь себе парочку ещё в рюкзак на всякий случай, — добавляет Вера. Макс вообще очень редко выставляет свою сучливость напоказ. В первую очередь, наверно, потому что она для него не особо-то и характерна. Только вот всё, что касается внешности, встречает сопротивление такой силы, что переломить его иногда не под силу даже Вере. Слишком уж старательно он пытается поддерживать образ, который придумал в своей голове, и загоны на эту тему возникают у него с незавидной регулярностью. — Ты же понимаешь, что я могу просто снять его после выхода из дома, если захочу? А я хочу. — Ой блять, — шипит Вера, а Мила Степановна и вовсе резко встаёт с места и удаляется в свою комнату подальше от сквернословия. — Что ещё ты хочешь? Хочешь выглядеть, как я? В комнате повисает такая тишина, что Вера тут же хочет затолкать свои слова обратно. Просто потому что теперь никто понятия не имеет, что вообще на это сказать. Сказать «нет» — грубо. Начать переубеждать — глупо. Глубоко запавшие глаза в обрамлении зеленоватых синяков, вымывающийся из волос и кожи меланин — на коже вообще будто сходит пятнами. В волосах поровнее, но где меланин ещё остался — грязно-бурые и жёлто-серые мазки. Пусть болезнь в своё время и сыграла в милосердие, лишив только пигмента, но это повлекло за собой немалое количество проблем. Без солнцезащитного крема нельзя находиться даже в помещении, а лицо всё равно вечно обгорелое. Ногти крошатся, а пальцы на руках всегда покрыты коркой слезающей кожи. Летом она появляется ещё и на веках, и тогда даже моргание приносит боль. — Ты прекрасно выглядишь, — первым подаёт голос Олег. — Мы все в этой комнате знаем, что это не так, и я спокойно живу с пониманием того, что выгляжу как ходячий труп. Просто Макс, как бы тебе объяснить… Если ты надышишься этой хернёй, то бог с ним, что будешь тоже как трупак, но ты эту заразу можешь и точно принесёшь сюда. А я не хочу обратно. Макс виновато тупит взгляд, молча кивает несколько раз. Вера уже привыкла, что к Rubrum mortem в больших городах относятся несерьёзно. Это как очередная пугалка откуда-то совсем издалека, как какая-нибудь эбола в Африке или пожары в Сибири — это всё там, это нас не касается, это где-то далеко, а здесь — спокойно, безопасно и чисто. Про это можно толкать трогательные речи, собирать пожертвования с и так нищих горожан, но «красная смерть» — всё равно что-то неизмеримо далёкое, неуловимое и граничащее с выдумкой. Макс было открывает рот, чтобы что-то сказать, но всё равно молчит. Кивает в последний раз и выходит в коридор, послушно натянув респиратор прямо в помещении ещё до выхода из квартиры. — Не надо было на него кричать, — вздыхает Вера. Макс — большой ребёнок, пусть и девятнадцатилетний, но он не виноват, что его юность не была омрачена ничем, хуже загонов по внешнему виду и пробок на магистралях. — Что значит «обратно»? — спрашивает Олег, за все эти минуты не сдвинулся ни на миллиметр. — В стационар? — Да нет, там очень даже неплохо было. После стационара воспоминания действительно остались самые приятные, насколько это только было возможно в такой ситуации. Типичная столовская еда, вызывавшая скорее ностальгию, чем отвращение, грубоватый персонал, тем не менее исправно исполнявший свои обязанности, а под конец реабилитации с ними даже удалось в своём роде сдружиться. Просто по прошествии этих месяцев до Веры наконец дошло: это для неё всё происходящее — из ряда вон, разрушенное здоровье и поехавшая с задорным свистом крыша, в то время как для работников это обычные будни. Они изо дня в день наблюдают кричащие от боли, скрюченные на койках тела, и проникаться сочувствием к каждому из них — путь в никуда. И безразличные, стеклянные глаза медсестёр ни разу не признак патологического равнодушия. — А куда тогда? — повторяет свой вопрос Олег, но ответа так и не дожидается. На виске загорается чип. Входящий от Антона Никитича. — Веронька, доброе утро, милая, — ничего хорошего это не предвещает. — Нужно заказ принять, — и тон такой извиняющийся, виноватый как будто. — За городом. За городом. Это громыхающие поезда метро со светящимися указателями и рекламными баннерами. Затем ржавая электричка с треском проводов, скрежетом колёс и той же вырвиглазной рекламой. Потом наверняка набитый битком автобус с орущими друг другу на ухо людьми, жмущимися друг другу, как сельди в бочке. — Нет. — Веронька, пойми, это очень-очень важно, и… — Пусть съездит Женя, я возьму его работу за сегодня на себя. — Они попросили человека, переболевшего «красной смертью». На секунду в слуховых протезах повисает пауза. — Зачем? — нет ни одно убедительного исследования, доказывающего, что «красной смертью» нельзя заболеть дважды. Вера слышит, как Антон Никитич глубоко вздыхает и даже предпринимает пару попыток что-то сказать, но в итоге выдаёт: — Чтобы, ну… не шокировать сотрудника. Rubrum mortem даёт побочки самые разные, так что можно с лёгкостью шокировать любого, даже того, кто ею уже переболел. Хотя Вера в стационаре повидала много. — Там задание плёвое совсем, договоритесь за пятнадцать минут максимум, — скороговоркой выдавливает Антон Никитич, — туда-обратно и отгул на остаток дня. Там даже сам заказ на устранение псориаза, ничего сложного. И, Вер, я помню про твои… кхм… особенности восприятия, — проговаривает он гораздо тише. Он всегда стесняется затрагивать эту тему, — так что если после поездки тебе понадобится ещё выходной, дай знать. Возьми этого своего андроида с собой — я уточнил, они ничего против не имеют, если прошивка взломана. Должно быть полегче, это же как собака-поводырь по сути. Ерунду ляпнул сейчас, извини. — Я это ценю. — Я прислал тебе адрес и макет договора. Отзвонись, как закончите. Этот заказ мне очень важен. Не из-за денег, просто пусть всё пройдёт хорошо. Звуки сброшенного звонка ещё пару секунд отзываются гудением в голове. Разрешение на операцию по псориазу вполне можно было получить законным путём, и совершенно очевидно, почему этим способом решили не воспользоваться — выхлопотать разрешение на генетическое вмешательство из-за несмертельного заболевания можно только после долгих разбирательств, на которые понадобится куча денег и куча времени, а раз деньги на услуги «GENErally» у них есть, то дело во времени. Кажется, Вера впервые после стационара встретит умирающего человека. — Что-то случилось? — подаёт голос Олег. Вера уже успела забыть о его присутствии в комнате — настолько тихо и неподвижно он сидит. — Ты говорил, тебе скучно в четырёх стенах? — Олег неуверенно кивает. — Как тебе идея немного прогуляться?

***

Поездка на метро до вокзала, которая должна была занять пятнадцать минут, растягивается на все сорок, потому что Олег буквально залипает на всё вокруг. Слуховые импланты он Вере отключил — как бы «Петербургский метрополитен» ни пытался сделать поезда бесшумными, всё равно большая часть составов формируется из списанных с московского метро, так что даже если эти вагоны когда-то и были тихими, то сейчас они трещат по швам, и этот треск давит на уши в сто раз сильнее, чем рёв электробуса. Смотреть Вера старается в пол, чтобы в поле зрения не попадали слепящие электрические лампы. Закрыть глаза целиком не решается. Но все эти меры предосторожности оказываются позорно беспомощными перед неисчерпаемым любопытством Олега. На переходе с «Маяковской» на «Площадь Восстания» вообще останавливается прямо посреди несущейся толпы, так что его едва не сбивают и не уносят за собой в этот круговорот. Быстрым движением возвращает звук в Вериных имплантах. — Почему он поёт? — пальцем тыкает в сидящего на раскладном стульчике парня, тянущего сорванным голосом какую-то популярную песню, переделанную под акустику. — На проходе не стой, — опомнившись, он отшагивает в сторону под шипение незнакомцев. — Понятия не имею. Всё равно все что-то своё слушают. — Кажется, ему нужны деньги. — М? — У него указан номер карты для перевода. — Естественно, он поёт ради денег. А ты что подумал? — Ну, может, ему просто нравится. — Да конечно.

«Пусть старая джинса давно затерта до дыр, Пускай хрипит раздолбанный бас.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир – Пусть лучше он прогнется под нас».

Парень надрывается новой песней, жмётся к стене, где меньше чувствуется ползущий по полу сквозняк. — Он что, поёт песню Макса? — шокировано выдаёт Олег, но через секунду сдувается. — Отбой, я загуглил. Это «Машина Времени». Тысяча девятьсот девяносто седьмой год. — Реально машина времени получается. А сейчас мир слишком большой, чтобы под кого-то прогибаться. — Твою фразу можно трактовать в обе стороны. — Воодушевляюще, но безосновательно. Олег только плечами пожимает и разворачивает Веру обратно в сторону перехода, к платформам. Ещё лет двадцать назад всё это расстояние от Васильевского острова до дома в каком-то элитном коттеджном посёлке легко можно было преодолеть на машине, тем более что чисто технически он всё ещё находится в черте города, пусть и на самой границе. Но власти крепко вложились в развитие общественного транспорта в крупных городах, и теперь перемещение по многим направлениям возможно только на электробусах и в поездах. Справедливости ради, механизм работал как часы, «Ласточки ver 4.0» носились от железнодорожных платформ в пригород и обратно каждые две минуты. Вот только оставались всё такими же шумными. И почему заказчик настоял на личной встрече? Почему бы просто не созвониться? Здание Балтийского вокзала светится сотнями огней: фонари, окна, баннеры, люминесценция; и всё это заставляет зажмурить глаза до красных пятен и позволять вести себя за плечи к металлоискателям. Молчаливое присутствие кого-то рядом будто притупляет нарастающую сенсорную перегрузку, хотя Олег вообще ничего такого не делает. Спокойно подталкивает к рамке, сам быстро перебегает через специальную раму для андроидов — корпус-то металлический — и тут же возвращается обратно, чтобы направить в сторону платформ. Само его присутствие остаётся необъяснимой константой, совершенно бесшумное, ненавязчивое, но уловимое каким-то шестым чувством. Распахивает глаза Вера, только уже оказавшись на сидении. Сначала старается концентрироваться на тактильных ощущениях. Пальцами вцепляется в мягкую, слегка шершавую ткань подлокотников, чувствует прохладный поток воздуха из кондиционера. Но как только она открывает глаза, не видит никаких мягких сидений с подлокотниками, никакой рекламы, никаких слепящих электрических ламп. Пассажиры поражённо озираются по сторонам. Кто помоложе — неловко хлопают глазами, кто постарше — смотрят, затаив дыхание, с такой тоской в глазах, что сердце сжимается. Хоть Вера номинально и относит себя к первым, этот поезд она узнаёт. Такие ещё изредка ходят между маленькими посёлками на границе Ленобласти, Вера в своё время на них наездилась во время практики на биофаке. Деревянные оранжевые сидения, ярко контрастирующие с серо-бежевыми стенами и грязным полом. Света почти нет — пара ламп под потолком, да и всё. На стенах бумажные листовки. Такие электрички ходили лет сто назад и сейчас доживают своё в богом забытой глуши. — Тебе не кажется, что «Организация» решила сменить профиль? — спрашивает Вера, даже не поворачивая головы. Через пару рядов от них женщина поднимает мальчика за подмышки, чтобы он смог рассмотреть бумажный плакат о необходимости сохранять тишину. — Мне нравится, — отвечает Олег, вглядываясь вглубь вагона прямо как тот мальчишка. — Что самое необычное ты видела? — У Аптеки Пелле грифоны летали, с башни которые, — за окном совсем темно и валит снег. Густой такой, что видно отдельно падающие комки в полной черноте. Будто не по Петербургу едешь, а по звёздному небу. Но сейчас апрель, и на улице, должно быть, градусов шесть, так что всё это — тоже часть представления. — Ещё один раз оживший Медный Всадник спросил у меня дорогу. А, на Новый год ещё был марш ледяных фигур. Красиво было, — Вера очень надеется, что не звучит при этом как десятилетка, нашедшая крутую палку в парке. — Почему тебе это так нравится? Кто бы знал. У Веры всегда была склонность к погружению в собственные фантазии, а когда очень близкие к ним по духу спектакли стали внезапно выползать наружу, Вера наконец почувствовала, будто она не совсем оторвана от мира. Будто что-то внутри неё, живущее в оболочке человека, но не являющееся человеком по существу, нашло отклик в бешеном воображении и таланте какой-то анонимной компании таких же фантазёров. — Прозвучит парадоксально, — произносит Вера, убирая руки с подоконников, чтобы тактильные ощущения не перечили визуальным, — но когда я вижу что-то настолько вычурно нереальное, то понимаю, что не схожу с ума, — сбоку раздаётся смешок, и Вера чувствует, как её руку уже знакомым движением подцепляют за рукав пальцами и укладывают себе на голову. — У меня всё нормально, это… необязательно. — Вообще-то это приятно, — как ни в чём не бывало выдаёт он, опуская немного голову, чтобы не приходилось держать руку на весу. — Нихуя себе. — Ага, я обосраться какой коварный, — Веру уже перестало пугать, что иногда он звучит один-в-один как Макс. — Ты же ничего не чувствуешь. — Это не совсем так. Я же говорил, у меня нет как бы самого «ощущения на коже», но в мозг всё равно подаётся информация. И я в курсе, что меня гладят по голове и, собственно, кто именно это делает. Надо точно завести собаку. Это уже ни в какие ворота не лезет Пассажиры один за одним постепенно привыкают к обстановке. Больше не таращатся с открытым ртом и не хлопают глазами, только изредка, будто исподтишка поглядывают на оранжевые сидения, больше похожие на лавочки. Вере всё кажется, будто ей снова восемнадцать лет и она едет в какую-нибудь брошеную деревушку, потому что только там осталось поле орхидей и препод по ботанике ломанулся со всей группой туда. В июле эти сидения нагреваются от солнца так, что сидеть на них больно, но тогда Вере ещё хватало амбиций сделать-таки свой вклад в науку, чтобы под палящим солнцем ехать в эту глушь. Это будто что-то совсем из прошлой жизни, потому что то, что с ней происходит сейчас, жизнью можно назвать с огромной натяжкой. Надо хоть прочитать, к кому они едут и в чём конкретно заключается заказ. Но только на глаза попадается имя клиента, как к горлу подступает нервный смешок от грёбаной иронии. Елена Памфилова. Некогда носившая фамилию Линберг. — Олег, — поднимает голову сонно, будто действительно уснул за эти полторы минуты. — М? — У нас проблемы. Его взгляд падает на открытый на планшете файл, и глаза тут же распахиваются пугающе широко. — Я её знаю, это же Елена. — У тебя есть какой-нибудь скин, который она не видела? — едва ли она ни разу после развода не пересеклась с бывшим мужем и не видела его фотографии в компании его андроидов. У Олега уже должно быть минимум три скина. В одном из них он существовал, пока жил у Линберга. Как именно он выглядит, Вера не знает, но кто-то из андроидов на фото наверняка является Олегом, и этот скин использовать нельзя. Второй — тот, в котором он убегал от полиции, с чёрными волосами и смуглой, покрытой рисунками кожей, так что этот вариант тоже отметается. Последний — тот, в котором он существует сейчас, и раз Олег спокойно ездит в нём на общественном транспорте, значит, никогда до этого нигде им не светил, так что не боится, что его узнают. И, как назло, это именно тот облик, который рисовался с самой Елены Памфиловой. Даже три скина на одного робота — уже безумно дорого. — Сейчас, — отзывается он, еле шевеля губами, и Вере кажется, будто голос от нервов звучит ещё более механическим. Волосы наполняются пигментом, становятся каштановыми с тёплым отливом, кожа немного смуглеет, на лбу и под теперь карими глазами западают тонкие морщинки, так что Олег за одну минуту стареет лет на восемь. — Господи, сколько у тебя скинов? — Это вроде последний. Техник Паша что-то говорил про то, что корпус Олега был сделал по спецзаказу с кучей вмешательств, и Вера была уверена, что все они скорее направлены на поддержание работы мозга, но четыре скина — это что-то из ряда вон. Даже, может, не столько из-за стоимости такого апгрейда — Линберг же нашёл деньги на сам проект по созданию Олега, — а из-за сложности такой конструкции. Это всё очень подозрительно, и Вера подумает об этом потом.

***

Приняли их быстро, подчёркнуто вежливо, но без излишних любезностей. Дверь открыл администратор — мужчина лет шестидесяти с военной выправкой, бусинками цепких глаз и патологической молчаливостью. В доме не было ничего, кричащего о богатстве его владельца, и со стороны Вера сказала бы, что здесь живёт какой-нибудь типичный представитель среднего класса, но никак не одна из богатейших моделей в отставке вместе с мужем-банкиром. Администратор Дмитрий сразу предупредил, что говорить он будет от лица самой Елены, и в этот момент Вера уже напряглась, но как только дверь в её комнату распахнулась, она осознала весь масштаб катастрофы. Та самая женщина с фотографии, воплощение всего, что может считаться красивым в человеке, выглядела абсолютно неживой. Сейчас ей должно быть слегка за сорок, но перед собой Вера видит только умирающую пожилую женщину. На голове практически не осталось волос, на руках потрескавшаяся кожа, глаза запали так глубоко, что тени под ними кажутся почти чёрными. Елена сидит в навороченном инвалидном кресле, по правую руку — сенсор, фиксирующий движения пальца и преобразующий это в сигналы, которые расшифровывает Дмитрий — видимо, движения такие слабые и иногда непроизвольные, что интерпретировать речь может только специалист. Единственное, что роднит эту женщину с Еленой с фотографии и, собственно, Олегом — это глаза. Бледно-голубые, почти прозрачные, пугающе живые, осознанные и немного с поволокой. — Мы навели о вас справки, Вера Александровна, — начинает Дмитрий, рассматривая договор и поджимая губы, хотя Вера уверена, что его текст он и без того знает наизусть, настолько педантичным и даже дотошным он выглядит. И таким людей Вера искренне уважает. — Вы учились на одном из лучших биологических факультетов страны. Как вы тут оказались? — Как оно обычно и бывает, пришла ещё студенткой и втянулась. Это настолько очевидная ложь, что Дмитрий снова поджимает губы, оставшись недовольным ответом. Но истинных причин Вера выдавать не будет, она на работе, а не на исповеди. Текст договора он исправляет тринадцать раз, в каждый из разов находя неточность или двойное толкование условий. Всё это время Елена сидит в кресле неподвижно, моргает будто с усилием и смотрит мимо Вериного плеча прямо на Олега за её спиной. — То есть медицинского образования у вас нет? — вздыхает Дмитрий, внося очередную правку. — Для того, чтобы работать биотестировщиком, не нужно медицинское образование. В любом случае, если это вас беспокоит, у моего коллеги оно есть, так что я могу дополнительно сверить всё с ним. Наша лаборантка, которая будет заниматься самим ЭКО и выращиванием эмбриона, тоже окончила Первый мед Павлова. Дмитрий на это меланхолично вздыхает, и Вера думает, что точно убьёт Никитича по приезде домой. Это ни черта не работа на пятнадцать минут. За спиной раздаётся неясное шуршание, и Вера оборачивается, пользуясь тем, что администратор снова полностью погрузился в договор. Олег стоит, опираясь боком о комод, и широко распахнутыми глазами смотрит — Вера уверена — прямо Елене в глаза с неясной тоской во взгляде, природу которой, кажется, и сам не может понять. — Нас не устраивают сроки, — вдруг окликает её Дмитрий, и Вера поворачивается обратно. — Две недели — слишком долго. — Это самое быстрое, что мы можем предложить. — Елена Михайловна может… — он на секунду запинается, наконец выдавая собственное небезразличие, — не успеть, — маска рациональной педантичности трескается буквально на секунду, но этого проблеска сочувствия хватает, чтобы Вера свернула на путь самодеятельности. — Мы можем подвинуть вас в очереди, но мне нужно обсудить это с Антоном Никитичем, — почему-то Вера уверена, что раз он отозвался об этом заказе как об «очень важном для него», то против он не будет, но всё равно уточнить нужно. — Тогда ожидание будет до пяти дней. Дмитрий благодарно кивает и опускает взгляд на лист с договором. Сзади снова слышится неразборчивый шум. Вера поворачивается на звук и будто в замедленной съёмке видит, как Олег опирается о комод рукой, но тот под тяжестью его немалого веса с отвратительным скрипом сдвигается в сторону, а сам Олег чуть не валится на пол, бормоча извинения. Вера на автомате делает пару шагов к нему. Хочется встряхнуть его за шкирку и спросить «Да что с тобой сегодня такое?», но тут же замечает, что в глазах с совершенно побитым взглядом стоят слёзы. — Одну минуту, — не оборачиваясь, бросает Вера. Дмитрий произносит в ответ что-то утвердительное, но Верино внимание уже целиком сконцентрировано на том, чтобы под локоть вывести Олега из комнаты. — Ты чего? — растерянно спрашивает она, оказавшись в коридоре и закрыв за собой дверь. Что вообще могло вызвать такую реакцию? Что, если Олег с Линбергом связаны куда прочнее, чем казалось на первый взгляд, и Олег сейчас чувствует то, что почувствовал бы Линберг при виде умирающей Елены Памфиловой? Но как реализовать это с технической точки зрения, Вера понятия не имеет. Да, они клоны, и сродство к различного рода вмешательствам у них должно быть одинаковое, но это уже перебор. Олег будто только сейчас опомнился. Испуганно озирается по сторонам и дёрганно вытирает слёзы рукавом Максовой толстовки. — Это специальный раствор для имитации слёз. У всех андроидов-компаньонов такое есть, когда нужно создать видимость сильной эмоции, — бормочет он. Взгляд не поднимает, только таращится на свой промокший рукав. — Ты не на тот вопрос ответил. — Я её помню. Это так странно, — глаз-таки не поднимает. — Я до аварии вообще ничего не помню почти. А её помню. — В каком смысле не помнишь? — В прямом. Всё будто в тумане каком-то, только отдельные всполохи, — Вера вскидывает голову, чтобы всё же заглянуть ему в глаза, но в них только онемевшее, совсем стеклянное оцепенение. — Линберга помню, где жил — помню, её тоже помню, а так — пустота. И я знаю, о чём ты сейчас думаешь — нет, это не травма головы и не амнезия. Я немного покопался в своём корпусе, и с ним практически невозможно получить сотрясение или что-то вроде того — гель амортизирует. Просто… не знаю, как объяснить, будто просто вспоминать нечего. А Елена она… она хорошая. Мысли в голове роятся панически. Что всё это вообще значит? Амнезию можно получить и без травмы головы, просто от сильного эмоционального напряжения, но почему тогда Олег помнит что-то выборочно? Получается, с Еленой они виделись, хотя с Линбергом она в разводе. Не связан ли как-то этот факт с тем, что этот заказ важен Антону Никитичу? И самое сложное — как теперь Олега успокаивать? У Веры всегда были трудности с проявлением поддержки, и она прекрасно понимает, что её просто-напросто никто никогда этому не учил. Отвратительно ироничный парадокс: быть слишком эмпатичной для своей работы, чувствовать каждую крупицу чужой боли, как своей, но не иметь возможности выразить это словами. Прямо как сам Олег с искусством — в голове столько всего, но тело не позволяет выпустить это наружу. — Кхм-кхм, — Вера оборачивается на вежливый кашель. — Елена Михайловна попросила вас, — добавляет Дмитрий. — Одну минуту, — бросает через плечо Вера, но Дмитрий перебивает: — Не вас. Она попросила вашего андроида. Олег вздрагивает так, будто его током ударили. Смазано кивает, поправляет влажные рукава и бросает взгляд в зеркало в коридоре, чтобы в последний раз протереть глаза. В комнату заходит на совсем ватных ногах. Елена сидит всё так же неподвижно, не двигается ни один мускул на лице, только глаза теперь бегают по всей комнате. Наконец останавливаются на Олеге. — Она просит вас подойти, — произносит Дмитрий и отходит к дальней стене, будто не желая вмешиваться в происходящее. Олег неуверенно делает несколько шагов к креслу. Немного замешкавшись, опускается рядом с ним на колени. И всё это абсолютно молча. И вдруг в её глазах на секунду проскальзывает такая уязвимость, что смотреть на это больно. Трясущаяся рука, вся в корках, абсолютно белая, очень медленно поднимется, и совсем старческая ладонь — не должно быть таких ладоней у человека, которому от силы сорок пять — боязливо ложится Олегу на щёку. Вера может буквально видеть, сколько усилий Елене потребовалось для этого несложного жеста, и Олег опускает голову ниже, осторожно ставя её локоть на подлокотник, чтобы ей не приходись держать её на весу. — Елена Михайловна говорит… — Дмитрий запинается, прокашливается. Вера на секунду переводит взгляд на него, и в глаза бросается настолько очевидная неловкость и даже что-то, похожее на смущение. — Давайте я подключу синтезатор голоса, одну минуту, — пулей подбегает к креслу, тыкает несколько кнопочек и отходит обратно к двери. — Елена Михайловна попросила его включить. Там будут сильные помехи, и я не уверен, что вы сможете разобрать всё до конца, извините, — и на этих словах выскальзывает за дверь. Из динамика раздаётся шипение, потом пищание совсем на грани слышимости, а затем, почти не различимые слова, произносимые с огромными паузами: — Мой хрошвый. Мальчик… мой, — голос резкий, бьющий по ушам, перебиваемый помехами каждую секунду. — Ккой ты… крсивый, — Вера видит, как тяжело Елене даётся даже такая коммуникация, веки болезненно дрожат, и из левого глаза вот-вот покатится слеза. Неужели она видит в нём Линберга? На плечи внезапно валится такая неловкость, что кажется необходимым прямо сейчас выйти из комнаты, но как только она делает пару неуверенных шагов к выходу, Олег, отмерев, поворачивает голову и совсем механическим голосом просит: — Пожалуйста, не уходи, — и в эти прозрачные глаза, покрасневшие по программе, заложенной в корпусе, смотреть тяжело, а свинцовая тоска тут же пригвождает к полу на месте. Динамик молчит. Олег ёрзает на полу, прижимает слабую ладонь к своей щеке. — Глаза… мои, — раздаётся из скрежещущего динамика через долгих десять секунд. — Кто с тобой это сделал? — вдруг звучит неожиданно чётко, и Олег тут же отшатывается назад. — Почему ты видишь мои глаза? — бормочет он, а Веру просто разрывает от непонимания. Скин это не иллюзия в глазных имплантах, это буквально перестройка корпуса, так почему тогда… Не успевает Вера ухватиться за эту мысль, как из динамика вырывается оглушительный треск, и когда она переводит взгляд на Елену, то видит, что у той болезненно закатанные глаза с дрожащими веками. — Что это? — спрашивает Олег совсем сипло. О, Вера прекрасно знает, что это такое, и если она не ошибается, то диалог на этом точно закончен — в ближайшее время говорить Елена не сможет. — Это бывает, одна из побочек, — объясняет она, но добавляет после появившегося в его глазах испуга: — Это не больно, просто очень страшно, ничего более. — Что это? — повторяет Олег, неотрывно следя за тем, как быстро-быстро моргает Елена, никак не приходя в сознание. — Многие забывают, что Rubrum mortem — плесень, ещё и с очень оригинальным метаболизмом. Когда происходит выброс вторичных метаболитов, то… — Можно попроще? — Если совсем просто — если в теле ещё есть живые клетки плесени, то они могут выбрасывать в кровь вещества из класса опиатов, но они контачат с другими метаболитами, и вместо эйфории ты ловишь очень жёсткий приход. — Когда я просил попроще, я не имел в виду тюремный сленг, — огрызается он, но тут же виновато поджимает губы, и Вера его не винит — зрелище не из приятных. Только вот по ту сторону всё гораздо хуже. — У тебя тоже это было? — Что-то вроде того, — и, должно быть, такое явное непонимание и растерянность на его лице подбивают немного углубиться в воспоминания. — Ты несколько раз отключаешься и просыпаешься снова, и тебе всё время кажется, что каждый раз наступает новый день. Снилось тогда всякое, но самое пугающее — ничего нарочито нереального, как в обычных снах. Наоборот — всё такое реалистичное, и Вера тогда была полностью уверена, что всё происходит взаправду. Во сне проходили годы: учёба и выстраданный красный диплом, работа в научно-исследовательском коллективе в Германии, хорошая квартира на тридцать квадратов, одно и то же на завтрак. И однажды Вера себе признается, что когда-то бросила все потуги в академическое направление, потому что каждый день, проведённый в научной лаборатории, отдавал на языке мерзким чувством дежавю. Это всё уже было, эту жизнь она уже прожила, и повторения не хотелось. — Скажи, что она будет в порядке. Вера знает, что Елена умрёт и умрёт очень скоро, так что принимает решение ответить на смежный вопрос. — Когда проснётся, будет страшно. Не больно, но страшно. Когда у меня такое было, я думала, что прошло лет двадцать, не меньше. Я первым делом позвала медсестру, чтобы узнать, сколько я нахожусь в больнице, потому что была уверена, что я там очень и очень давно. Так что надо предупредить Дмитрия, чтобы кто-нибудь подежурил в комнате. — А сколько времени прошло на самом деле? Вера чуть воздухом не давится, потому что ответ внезапно кажется ужасно глупым. Прожить во сне целую жизнь, встретить множество прекрасных людей, не страдать от ёбаных побочек, чтобы, очнувшись, услышать от медсестры: — Один день.