Корабль идёт ко дну

Двадцать восьмого апреля две тысячи сто девятого года в шестом роддоме города Санкт-Петербург-1 на свет появилась Вера. Солнечным утром, в районе половины девятого. Большой такой малыш, почти три восемьсот. Так за двадцать шесть лет и не понявший, куда себя приткнуть. Перед этим днём Вера всегда испытывала непонятную меланхолию. У многих в день рождения такое бывает — когда лежишь в полночь, и в голову начинают лезть все эти странные мысли о том, как ты вообще тут оказался и стал тем, кем стал. Однако тяжести на душе не было совсем, и на работу Вера ехала, практически стряхнув с себя эту навязчивую тоску. В «GENErally» дни рождения были почти что священными. Женя периодически вбрасывал теорию заговора, основанную на том, что таким образом Антон Никитич старается создать в коллективе не рабочую, а в худшем смысле этого слова семейную обстановку. Мол так при попытке уволиться у работника возникнет чувство вины, будто он от родных отрекается, какими бы ужасными условия ни были. Здесь он, конечно, немного лукавил, потому что условия были какими угодно, но не ужасными. Да и сам он в эту чушь всерьёз не верил, но стоило на корпоративе хоть капле алкоголя оказаться у него в крови, как поток сознания о всех его теориях насчёт Антона Никитича (даже включая ту старую байку, что он по молодости человека ёбнул) начинал бесконтрольно литься на любого, кто был готов изобразить хотя бы подобие интереса на лице. — Ну, каково тебе быть двадцатишестилетней? — тщательно артикулируя, спрашивает Женя. Волосы он совсем зализал в пучок и рукава закатал чуть ли не по плечи, потому что после пива ему всегда безумно жарко. Хочется ответить «Понятия не имею», потому что по ощущениям как была ничего не знающим семнадцатилетним подростком, так и осталась. Сейчас Вера понимает, что никогда не ассоциировала будущую себя с собой же, как бы странно это ни прозвучало. Будто через, скажем, пять лет это будет уже вовсе и не Вера, а кто-то другой перехватит джойстик. Какой-то совершенно чужой человек, мудрее, взрослее, собраннее. И с каждым двадцать восьмым апреля это чувство развеивалось, как в первый раз. Ощущать себя всё тем же человеком, что и год назад, было и удручающе, и воодушевляюще одновременно. Но в этом месте, в офисе «GENErally» чувство застывшего времени ничуть не напрягало. Это было тёмное полуподвальное помещение, где всегда можно было спрятаться. И физически, и эмоционально — оно всё выглядело, как сбежавшие из низкобюджетного ужастика декорации, и Вере это безумно нравилось — видеть в чём-то немного больше, чем там есть на самом деле. Дни рождения, прошедшие в кругу семьи ещё в Санкт-Петербурге-1, давно слились в единую однородную массу. Их будто праздновали из-под палки, как часто празднуют какой-нибудь День Народного Единства или День защиты детей. Вроде и есть праздник, но никто понятия не имеет, зачем он нужен и как его вообще отмечать. Так что тогда покупали стандартный набор из киевского торта и свечек под количество лет, но во всём этом не было ни капли души. И Вера в целом-то понимала, откуда ноги растут. И дело даже было не в том, что родители друг друга не любили или что они не любили Веру. Просто как она сама потом для себя поняла, родители стараются додать нам то, чего им самим не хватало в детстве, потому что ограниченный ресурс всегда будет представлять из себя наивысшую ценность. А дети этот ресурс не ценят, потому что он им дан в избытке с самого рождения, и нужно им что-то совершенно иное, что для родителей — так, хотелки. Поколение её родителей, как и поколение родителей Жени, Полины и Макса — поколение безотцовщины и полной разрухи, которое заставляли поступать на более «надёжные» профессии, иначе был риск и вовсе остаться без работы. Поэтому они тратят тонну усилий на поддержание хотя бы видимости семейного тепла, которого у них не было в детстве, только дети фальшь чуют за километр. Вера всегда думала, что тошнота в транспорте возникает по той же схеме. Когда движение вроде происходит, а вроде и нет, и показания с вестибулярного аппарата и от глаз разнятся настолько, что мозг начинает думать, будто его отравили, поэтому запускает рвотный рефлекс. Так и здесь: картинка одна, но смутное подсознательное чувство кричит совершенно об обратом. А сейчас это чувство молчит, и уставший мозг не питает никаких иллюзий. В этом помещении собрались те, кому больше некуда идти. У лаборантки Полины отказали руки на фоне Rubrum mortem, и биопротезы она специально не покрывает искусственной кожей, выставляя изъян напоказ, чтобы нести его как свой флаг, а не бремя. Она совсем молодая — младше Веры, — но у неё совсем старческие глаза и усталая ухмылка. Из какого она города — может, тоже из СПб-1, — где её семья, друзья — Вера не знает. Знала только, что Полина всегда шутит, что сама заменила руки на протезы, потому что так удобнее и на них не страшно проливать канцерогенный краситель для электрофореза. Жене в следующем году тридцать, а всё равно пацан пацаном. Слава богу, он окончил мед, а не биофак, потому что однажды чуть не потерял сознание, увидев забегающую в канализацию крысу. Интересно у него расставлены приоритеты — трупов он не боится, а всякую мелкую живность — ещё как. Он бежал из какого-то крохотного южного городка, если не сказать хутора, и, кажется, в этой жизни его вообще ничего не заботило. Он красил ногти в ядрёные цвета, прятал кожу за татуировками и волосы собирал в кичку на затылке. Вера долгое время была уверена, что ничто в мире не способно пошатнуть его миролюбие и вселенских масштабов похуизм. А по пьяне он признался, что очень стесняется своего уже подсгладившегося говора. Стесняется, хотя их небольшой коллектив — буквально сборная солянка из всего подряд, и всегда нарочито проговаривает «поребрик», «парадная», «кура с гречей», часто смягчая и оглушая окончания на старомосковский манер. Техник Паша был из Свердловской области. У него цепкие, чёрные глаза и такая же чёрная оправа очков. Он говорил мало, но едко и чётко, и такая манера речи могла оттолкнуть кого угодно, кроме работников «GENErally». Вера застала ещё те времена, когда у него была средней густоты каштановая шевелюра, но как только рубеж в тридцать лет был преодолён, а волосы стали медленно его покидать, Паша забил и просто побрился налысо. Как он отшучивался: «Если не можешь избежать беды, ускорь её приход». Приход своей беды у Веры ускорить никак не выходило. Первым делом после возвращения от Елены, Вера понеслась в офис, чтобы в праведном гневе, а скорее — в полной растерянности и непонимании, потребовать хоть каких-то объяснений, потому что на тот момент она перестала вообще что-либо понимать. Но Антона Никитича не оказалось на месте. Трубки он либо не брал вовсе, либо переадресовывал на уборщицу Нину, которая в «GENErally», по факту, и жнец, и жрец, и секретарша, либо сам отмахивался небрежным «Мне сейчас некогда». В офисе он и вовсе перестал появляться. Чего-то вроде этого Вера и ожидала, на самом деле. Антон Никитич пусть и единолично руководил «GENErally», был прекрасно образован и вообще-то довольно стар, но методы решения проблем у него были на редкость инфантильные. Бегать от источника неудобства, пока он не самоустранится — вполне в его стиле. Но именно это подтверждало, что в этой истории он как-то замешан. Как именно — Вера не имела ни малейшего понятия и более того — даже не ясно, что из себя представляет сама история. Это попытка убийства Линберга, покрывание Олега Никитичем, его взаимоотношения с Еленой? Что из всей этой мешанины и является той самой «историей»? Антона Никитича Вера всегда воспринимала как того самого неженатого дядю, с которым запрещают общаться детям. Потерявшееся, нелюдимое создание, понятия не имеющее, как по-человечески взаимодействовать с представителями своего вида, особенно если те в два-три раза моложе него самого. Вере было легко представить его не управляющим подпольной генетической клиникой, а каким-нибудь лесничим в окружении оленей и птиц. — Чур мою первой, — не успев нормально прожевать, выпаливает Женя, тыкая в небольшую коробочку, перевязанную алой лентой, и все размышления о начальнике приходится оставить на потом. Женя — здоровый такой мужик вообще-то, а глазами пожирает подготовленный подарок, как ребёнок. Коробочка маленькая, но, на удивление, аккуратная. Вот чего-чего, а аккуратности от Жени никто не ожидает. Ещё перед раскрытием, Вера слышит, что что-то в коробке задорно перекатывается, и она старается сделать вид, будто не понимает, что в ней спрятано. — Попрыгунчики? Жень, серьёзно? — Женя оживлённо кивает. У них у всех стоит лимит на подарки — максимум пятьсот рублей. Причём дело не в недостатке денежных средств, как раз наоборот — не дарить друг другу дорогостоящую лабуду они условились давно, потому что и сами могут её при желании себе купить. А такой лимит позволяет включить немного фантазии и изобретательности. Вот и Женя проявил чудеса наблюдательности. Все в лаборатории знают, что Вера приезжает сюда на полчаса раньше, чтобы настроиться на рабочий день и пошвырять в стену попрыгунчик. На самом деле, она приезжает раньше, чтобы опередить утренний час-пик, но об этом тактично умалчивают. А ещё мерный стук шариков о стену успокаивает. Попрыгунчики в ладони прохладные и тяжёлые. Сейчас такие редко делают — стараются всё вокруг облегчить, — а Вере нравится ощущение тяжести в руке.

***

Время медленно ползёт к полуночи, затапливая улицы темнотой, и вдохнуть этот холодный ночной воздух сейчас хочется больше всего. В кармане перекатываются попрыгунчики, на шее — связанный Полиной шарф. Неоновые фламинго из соседней с «GENErally» кафешки выглядят почти инородно — апрель в этом году холодный, кое-где всё ещё валяется чёрный снег, так что тропические светящиеся фигуры будто издевательски подмигивают в углу переулка. Женя сидит на мокрых ступеньках и курит свою электронку, хотя от никотина его развезёт ещё сильнее. Паша тоже курит, но что-то мятное, не приторно-ягодное, и показательно морщится на сладкий Женин пар. Полина не курит, но всё равно вышла со всеми подышать свежим воздухом, облокачивается о перила и крутит кистями во все триста шестьдесят градусов. — Господи, Поль, прекрати бога ради, — морщится Женя и закашливается от пара. — Это вообще-то довольно жутко. Полина таким эффектом только довольна, так что включает моторчик и в локтевых суставах, так чтобы предплечья теперь крутились в одну сторону, а кисти — в другую. — Господи, с кем я дружу вообще, — вздыхает Женя и наигранно отворачивается. — Ты сам выбрал это болото, — хмыкает Полина. — Эй! Паша перевешивается через перила так быстро и незаметно, что даже Полина не успевает среагировать, и ловко проводит пальцами по сенсорам на её запястьях. Моторчики тут же затухают, а механические руки застывают в неестественно перекошенной позе. — А ну верни всё как было, сука ты! — Посмотрим, как ты теперь подтираться будешь, — ржёт Паша и, спохватившись, добавляет: — О, Вер, твой подарок, — достаёт из кармана телефон, что-то там быстро печатает. — Мне тут новые имплантаты глазные перепали. — Паш, это куда больше, чем пятьсот рублей. — Вообще-то куда меньше, они мне достались бесплатно, — возражает он. — Только не говори, что ты их спёр. — Хорошо, не буду говорить, что я их спёр, — смеётся Паша и затягивается сигаретой. — Зато это та же серия, что и у Олега твоего. Там заглушение яркости чуть сильнее. Не бог весть что, конечно, но всё же. Не бог весть что, ну естественно. У Паши всегда была удивительная способность к педантичной самоорганизованности, что из всего их коллектива только Вера, пожалуй, и понимала. И с этим подходом он действовал во всём: даже в подборе подарков. И Вера уверена, что на самом деле эти импланты по заводским настройкам ничуть не лучше в плане понижения яркости изображения, а просто Паша сам каким-то чудом отыскал брешь в безопасности и что-то там слегка подкрутил. — Паша, ты святой, — в конце концов, нельзя же повсюду таскать с собой Олега, чтобы хоть немного сбавлять яркость этого мира. Пусть и очень хочется. — А какого цвета? — заинтересованно спрашивает Женя — уж он-то по всем этим модификациям угорает чуть ли не больше техника Паши. — Такие, бледно-голубые, — отвечает Паша. А Вере от этого осознания как-то уж слишком тепло, что даже неловко становится — теперь хоть что-то в собственном отражении не будет вызывать невольного отторжения. Хотя сейчас чрезмерную сентиментальность можно скинуть на лишнее пиво. — Будете теперь ходить двое из ларца. — А что толку-то? У него же скин, — пожимает плечами Вера, стараясь вложить в голос всё равнодушие к последней фразе, которое только может сейчас из себя выдавить. — Возьмёт и перекрасит себе глаза хоть в красный. А такое вполне возможно. В последнее время он как-то увлёкся собственной индивидуальностью. Проблему эту он решал тоже по-своему. Например, перемерял почти весь Максов гардероб, часть вещей из которого не узнала даже Вера. Розовая кожанка, потрёпанные армейские ботинки, плащ (тут даже эпитетов не подобрать, его просто надо было видеть), тонну футболок с барахолок и ещё кучу всего. Волосы он себе перекрашивал по паре раз в день — когда он вышел из ванной спустя сорок минут с причёской, как у какого-то шута с Максовой футболки, то даже тактичная Катя не смогла сдержать смех. Эксперименты с волосами он на этом прекратил, но всё ещё выглядел как сборная солянка из дворецкого у павших аристократов, словившего белку профессора философии и бомжа. — Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось, — пожала тогда плечами Мила Степановна, разглаживая тканевую маску на лице. — Повеситься — за пределами моих возможностей, — отозвался Олег. Всё это Вера воспринимала скорее как ускоренное прохождение подросткового периода, поиск себя, всё такое — будто себя можно найти, поменяв причёску и одежду, — но раздражения никакого не высказывала. В конечном итоге, неудобств это никаких не доставляло, а чаще разбавляло серые будни и попытки достучаться до Антона Никитича. — Что ты имеешь в виду? — вдруг спрашивает Женя. — В смысле? — Как это цвет глаз поменяет? — Женя аж приподнимается с лестницы от удивления, а Вера не к месту вспоминает, что забыла надеть респиратор перед выходом на улицу. Камер в их закоулке нет, но Вера и не поэтому переживает. — Ну я же говорю, у него скины разные, — отвечает Вера. На следующем пиве стоит Женю остановить. — При смене скина цвет глаз не меняется. — Как это? — Вера же видела, как голубая радужка заливалась пигментом до медово-карего оттенка. Своими глазами видела. Не придумала же она это себе? — Так и есть, — кивает Паша и недоверчиво прищуривается. — Смену цвета глаз слишком трудно организовать из-за зрительных сенсоров. Есть, конечно, модели подороже, которые это могут, но я Олегу твоему не такие ставил, — глаза-бусинки совсем тонут в сощуренных веках, а брови грозятся скоро встретиться на переносице. В нештатной ситуации Паша всегда напоминал Вере злого школьного завхоза. Хотя в какой-то степени он и есть злой завхоз. — А Олег меняет цвет глаз? — Не-а, думала, что должен уметь, раз у него несколько скинов. Кажется, на эту невразумительную отмазку ушли все оставшиеся силы.

***

Вера открывала дверь в свою квартиру со странным смешением испуга и предвкушения. Ещё на самом пороге парадной казалось, что что-то необратимо изменилось, как когда возвращаешься в родной город спустя несколько лет и не можешь понять, то ли поребрики покрасили, то ли детскую площадку новую поставили. В голове носились расплывчатые картинки и обрывки фраз: зарастающая сама собой ссадина на ладони, меняющие цвет глаза, выходящее за рамки количество скинов, ползущие по рукам радужные волны, которые Олег показывал Максу с Катей, и ещё целая куча всего. Но собрать это всё в одну картину не выходило, будто какая-то сторонняя сила не давала Вере этого сделать. На языке вертится что-то важное: Вера чувствует, что ей совершенно необходимо о чём-то спросить, но вопрос никак не формулируется. — С днём рождения! — встречают её на пороге. В полумраке коридора — счастливые полусонные лица. Мила Степановна в мягком халате и тюрбаном на голове, Катя держит в руках торт со свечами, Макс сияет так, что впору снова просить Олега притупить яркость, а сам он стоит позади, подперев стену. Из-за угла неловко выглядывает Архип Андреевич — какого же труда стоило вот так его вытащить из комнаты. Это приятно. Они отмечают дни рождения всех жильцов каждый год, но всякий раз это приятно до одури. Ничего замысловатого: просто торт, свечки и полуночничание на кухне, но от этого веет таким теплом, что в него хочется завернуться с головой и никогда больше не вылезать. Когда Вера впервые с этим столкнулась, было… странно. Будто даже неудобно, словно случайно встрял в чей-то чересчур личный разговор. Казалось, что это всё — из другого мира, вот так сидеть с кем-то в ночи, есть торт и отмечать не потому что надо, а просто так. И наконец-то чувствовать единение с кем-то, понимать, что семья какая-никакая у тебя всё же есть. Макс суетится на кухне, достаёт из полиэтиленовых пакетов соки, печенье и несколько банок пива. — Макс, а не дохрена ли нам на двоих? Тем более что я уже немного поддатая, — спрашивает Вера, усаживаясь за стол и на автомате смахивая невидимые крошки. — Почему на двоих-то? — удивляется Макс, отворачиваясь от столешницы. — Мила Степановна и Архип спать пошли… — Ну так, а остальные? — Кате вообще-то семнадцать. — Ой, да брось, — фыркает Макс. — Ну тётя Вера, — издевательски тянет Катя. — А Олеж, ты-то пиво будешь? — вбрасывает Макс, когда Олег бесшумно появляется на пороге кухни. — А, да бля. Когда-нибудь я запомню, клянусь. Олег одаривает его не поддающимся описанию взглядом. — Ти-то пивё бюдесь? — кривляется он, проходя к своему месту в углу стола. — Я тебя однажды на ночь на зарядку поставлю через кабель в жопу, тогда точно запомнишь, — в какой момент он вообще стал такой ехидной? — А ты через кабель в жопу заряжаешься? — ржёт Макс. У Кати носом идёт сок. — У меня пока не хватает эмоционального ресурса на достаточно остроумный ответ. Напомни мне минут через сорок. — Кать, одно пиво, — прерывает Вера эту бессмысленную перепалку. — Макс, мы с тобой сегодня нажрёмся. — Слава богу, — хмыкает он и дёргает дверцу морозилки, чтобы достать оттуда лёд.

***

— Я никогда не… — тянет Макс, беспомощно вглядываясь в глаза окружающих. — Да бля, ничего в голову не лезет. — Что, всё в жизни уже переделал, что ли? — смеётся Катя. Как и стоило ожидать, одним пивом всё не ограничилось. За окном уже густой, морозный мрак. Аптечная вывеска светит своим ядовито-зелёным, смешиваясь с жёлтым свечением светодиодной ленты над плитой. — Я никогда ничего не воровал. — Даже жвачку с кассы? — уточняет Катя. — Даже жвачку с кассы. — Нет в тебе ни капли авантюризма, — фыркает она, делая глоток из банки и жмурясь от пузырьков. — А что ты украла? — спрашивает Олег. — Мольберт. Из художки. Я его разобрала и в штанины запихала. Ходила, правда, как Буратино. — Милое создание, а ты чё не хлопаешь? — вставляет Вера, переводя взгляд на Олега. Пиво ему тоже для вида поставили, но пьёт его, в основном, Макс. — Хлопай давай. Пить Олег, естественно, ничего не может, так что вместо глотка на каждое «делал» Макс придумал, чтобы тот хлопал в ладоши. В поддатой голове эта идея, наверное, звучала лучше. — Кража — это что-то намеренное, а я не специально. — Милое создание, ты что, что-то спёр? — удивляется Макс и вскидывает руками так, что полупустая, уже тёплая банка летит на пол. — Макс, ну ёб твою мать, — Вера медленно поднимается из-за стола, стараясь не делать лишних движений, чтобы не повело ещё сильнее. Не хватало ещё наебнуться лицом в пролитое пиво. Она же только вчера помыла полы. — Сиди, давай лучше я уберу, — Катя на ногах стоит куда лучше, берёт с ручки духовки полотенце. — Ну куда, это же кухонное, — сесть обратно удаётся тоже с трудом. — Возьми в ванной тряпку. Сейчас главное, чтобы Максу не пришла в голову чуть более активная игра, как бывает всякий раз, стоит ему немного выпить. На прошлый Катин день рождения он предложил сыграть в бухого крокодила, что закончилось скандалом от Милы Степановны. А Мила Степановна даже не матерится, так что её ругательные речевые обороты были куда обиднее и жёстче. — Случайно помидоры вынес, не пробив. Я никогда не… — продолжает Олег, — я никогда не ссался под себя. — Ну ещё бы блять ты под себя ссался, скотина, — фыркает Макс, подтаскивая к себе Верино пиво. — Машинным маслом только если. Мы же младенческий возраст считаем? — Естественно, — довольно кивает Олег, еле сдерживая смех. — А чё ты за пивом-то потянулся до того, как это уточнить? — По закону, я имею право не свидетельствовать против себя, — мотает головой Макс, отпивая из банки. — Под себя он не ссался ни разу — надо ж выдумать такое, во дурак. Э, а вы чё не пьёте-то? — А за что пьём? — спрашивает только вернувшаяся из ванной Катя. — За интригу, — смеётся Олег. Катя выразительно фыркает, что должно, по всей видимости, выражать крайнюю степень недовольства, но ей сейчас гораздо важнее концентрировать всю чакру в ногах, чтобы не навернуться с мокрой тряпкой. — Кать, раз ты стоишь, можешь сгонять в аптеку за полисорбом, будь другом, а? — Макс поднимает на неё настолько несчастный взгляд, что только непомерно сильному духом человеку, вроде Кати, придёт в голову ему отказать. — А сам? — А сам, блять, возьми и налей свой ёбаный чай, — бормочет он себе под нос, потирая лоб. — Не поняла? — А сам я не встану сейчас, — отзывается Макс. Катя бросает что-то утвердительное и продолжает с особой агрессией протирать пол. И даже в этой атмосфере взаимного сарказма есть что-то безумно родное и тёплое. Даже несмотря на то, что завтра ей придётся убирать весь устроенный ими сегодня срач. И только определённое количество спирта в крови нивелирует дёргающийся на капли и крошки на клеенке глаз. Вера встаёт, чтобы убрать остатки торта в холодильник — делает в голове пометку, что надо отнести кусочек Косте. Тот тоже поздравил её у арки во двор, до смерти перепугав своим басистым «О, именинница пошла» из тёмного угла. — Ещё что-нибудь кому-нибудь надо? — кричит из коридора Катя, уже обувшись, одевшись и звеня ключами на всю квартиру. — Ничего вроде, — отзывается Вера. — Тогда я ушла. — Пока, люблю тебя, — кричит в догонку Макс, еле оторвав лоб от стола и невразумительно помахав в сторону коридора. Дверь тут же захлопывается, а в квартире повисает полная тишина. — Что ты сейчас сказал? — Я пропро… тьфу, я попрощался, — Макс наконец разгибается и делает попытку потянуться, едва не навернувшись со стула. — Это ты в порыве благодарности выдал или… — неуверенно тянет Олег, следом за Верой вставая из-за стола, чтобы помочь убрать грязные тарелки в посудомойку. — А чё я такого сказал? — Максу требуется ещё пару секунд, чтобы полностью осмыслить сложившуюся картину, проморгаться, а затем, должно быть, осознал масштабы собственного проёба. — Вы ничего не видели и не слышали. — Нас вообще здесь нет, — пожимает плечами Олег, споласкивает руки и вытирает их едва не пострадавшим кухонным полотенцем. — Пойдём, Вер. — Что? Куда? — Вера вообще не уверена, что сейчас в состоянии куда-то пойти. Даже ради душевного равновесия Макса. — Открывать твой подарок, — отвечает он с деланным спокойствием. Аккуратно складывает полотенце, вешает обратно на ручку. Затем двигает его немного вправо, чтобы оно висело ровно посередине. Даже делает что-то похожее на глубокий вдох. — Нужно какое-нибудь открытое пространство и ближайшее. Вроде Камского сада или типа того. Вера почти слышит, как одна из последних шестерёнок звякает в голове. Заживающая на глазах ладонь, меняющие цвет глаза, выходящее за рамки количество скинов, ползущие по рукам радужные волны, которые Олег показывал Максу с Катей. Здесь должно быть что-то ещё — что-то, что уже произошло, но чего Вера не заметила. Вернее не так — заметила наверняка, но не привязала к общей картине. — Смотри, Вер, а то щас будет «Друзья хотят покушать, пойдём приятель в лес», — хихикает Макс. Что бы это ни значило, нужно собрать последнюю шестерёнку.

***

До Камского сада добираются молча. Олег идёт слишком быстрым для человека шагом, так что ему приходится одёргивать себя и останавливаться каждые несколько метров. Руками то и дело хватается то за низ куртки, то за застёжку, то ещё за что, а Вера всё не может понять, на что это похоже больше — на страх и нервозность или на почти детское какое-то предвкушение. Так пятилетка несёт маме рисунок — со смесью распирающей гордости и страхом перед равнодушием. Вера, вот, свои рисунки никому не носила. Останавливаются у просторного сквера. Зимой здесь даже клумб нет — только большой такой пустырь. — Это, наверное, нужно было обсудить заранее, — начинает Олег, переминаясь с ноги на ногу. — Я не уверен в твоей реакции. Так что если вдруг что-то будет не так, просто закрой глаза, — в ответ Вера только кивает, понятия не имея, чего ждать от такого вступления. — Сколько времени? Пара секунд уходит на то, чтобы вспомнить, в каком кармане лежит телефон. А когда экран наконец загорается слепящим светом, от которого Вера невольно жмурится, дисплей высвечивает «03:24, 29 апреля, 2135 год». «2134», «2133», «2132», «2131»… — Что за чёрт? Цифры сменяют друг друга молниеносно, откатывая время всё дальше и дальше, пока наконец не замирают на «2127». И Вера замирает вместе с ними. Поднимать взгляд страшно. Хотя Вера уже знает, что там увидит. Санкт-Петербург-1 прекрасен не столько архитектурой и общей атмосферой расслабленности, нет. Это был город энтузиастов, город тех, кто пытался и делал мир лучше, но более того — хотел это делать. Это был город людей, получавших научные степени играючи, просто потому что могут и у них это получается. Наука для них — искусство, они видели красоту и в цветах, и во фрактальной симметрии кровеносных сосудов. Вера поднимает взгляд. Ряды белоснежных, малоэтажных домов. Вдали виднеется местный НИИ, во дворе которого играют профессорские дети. — Всё в порядке? Если это перебор, я могу выключить, — вдруг произносит Олег. Должно быть, от переизбытка тупой тоски, и счастья, и горечи, и потерянности, и надежды, и боли Вера не проконтролировала выражение лица. — Нет-нет, оставь, пожалуйста, — господи, надо сделать что-то с голосом. Почему он звучит… вот так? Вера осторожно делает пару шагов вперёд, будто от каждого лишнего телодвижения картинка вмиг рассеется. Мимо проезжает «черепашка», — видимо, у очередного кандидата закончились энергетики, а докторская так и прёт. Не прерывать же из-за такой мелочи научный прогресс. — Я побуду здесь ещё немного, пож… — с губ чуть не срывается просьба, и Вере стоит огромного труда её проглотить. В конце концов, у неё день рождения. Имеет же она на это право? — Мне просто очень… — Сколько захочешь. В соседнем доме загорается окно. Кто-то встал попить воды. Из парадной выходит девушка в термобелье, зимних кроссовках и фитнес-браслетом на руке и проносится мимо них в сторону набережной — для Санкт-Петербурга-1 это норма, здесь не существует понятия «режим дня». Вера не может точно сказать, какой из этих домов её. С одной стороны, они все одинаковые. А с другой, мозг годами старательно вытесняет все события из головы, потому что так, ну, проще. Хотя громадное, развивающееся над городом пламя, увиденное из окна труповозки, Вера не забудет никогда. Нельзя забывать о том, что Санкт-Петербурга-1 больше нет. — Ты ведь уже поняла, что… — неуверенно начинает Олег, но гаснет на полуслове. А Вера продолжает собирать шестерёнки в голове, чтобы механизм наконец выдал ей ответ. Олег может взламывать её импланты. Спектакли участились в начале апреля. Управляющий её спектаклем с древним Петербургом заставил грабителя корчиться от боли из-за громкости в слуховых протезах. Творческий человек без творческого таланта нашёл способ выплеснуть куда-то всё, что долгие годы варилось в голове на медленном огне. Превратить собственную боль в искусство. — «Организация» — это ты.