Корабль идёт ко дну

По пути к умывальнику на кухне Вера спотыкается четыре раза. На улице уже почти светло, но квартира на первом этаже будто прячется от тусклых солнечных лучей за деревьями и домом напротив. Олег задумчиво щёлкает по кнопке включения электрического чайника, разворачивается и облокачивается о спинку стула, раскачиваясь вперёд-назад. — Ты хотел к зарядке, — напоминает Вера, отряхивая руки, и, так и не найдя полотенца — только что ж здесь было, — вытирает их о штанины. — А, да, — вскидывает он голову, залипает в одну точку ещё пару секунд, — да, точно, хотел, да. Выбрались из Камского сада они только в тот момент, когда аккумулятор Олега стал противно пищать о низком проценте зарядки, недовольный таким халатным к себе отношением. Пока Олег удаляется в свою комнату, чтобы подключиться к зарядке, Вера бросает взгляд на часы на микроволновке — семь сорок утра. Теперь ясно, как ей удалось высадить ему всю батарейку. Ощущение… странное. По какой-то причине, Вере всегда казалось, что если однажды, в какой-нибудь параллельной вселенной, она вновь увидит СПб-1, то это расставит всё на свои места, замкнёт бесконечную цепь из нервозности и беспокойства. Было бы красиво: всё закончилось бы там, где и началось. Что именно бы закончилось и каким образом — Вера как-то не думала. Просто это выглядело логично — последний закрытый гештальт, наконец утолённый голод и принятие случившегося. Не сработало. За почти четыре часа, проведённые в Камском саду, неидентифицируемое, неприятное чувство продолжало зудеть под кожей, пока в окнах ровных белых домов постепенно загорался свет. Моментами казалось, что вот ещё немного и наступит «оно» — это как глубоко вдыхать перед чихом, и в итоге так и не чихнуть. Возможно, дело было в том, что, как бы Олег ни пытался — а подготовился он явно тщательно, — воссоздать город в абсолютно первозданном виде так и не вышло. Небо слишком яркое, слишком звёздное — оно там действительно чистое, это не вечно туманный Петербург, — но Олег точно никогда не видел настоящего неба, только если на фотографиях с выкрученной резкостью. На спектакле с космическим кораблём было похоже, но на то он и спектакль, чтобы быть вычурным и излишне драматичным. Изредка пробегавшие мимо кандидаты не бубнили ничего под нос, не мямлили на ходу вступления к своим семинарам. Всё это мелочи, но вместе они сливаются в легко узнаваемую картину, и если их убрать, останется только голый фон. Но, несмотря на это, Вера была ему безмерно благодарна — настолько, что от того, чтобы вцепиться в него и сжать механические плечи со всей силы, её останавливало только понимание, насколько непривычен для него такой способ коммуникации и выражения эмоций. В дальней пятой комнате что-то с грохотом падает, а затем раздаётся беспокойное: — Вер? Вера? Чайник снова щёлкает, и синяя подсветка затухает. Вера тоскливо бросает взгляд на бегущую из носика струйку пара и давит в себе желание сначала залить кипятком заварник. Надо проверить, не убился ли он там. Комната Олега почти пустая — Алла в своё время купила сюда кучу мебели, но практически всё увезла в квартиру к жениху, оставив только кровать и одинокую тумбу у окна. А сам Олег за ненадобностью ничего приобретать не стал и спокойно себе жил в этих походно-тюремных условиях. Спать есть где, а вещи он тырит у Макса — благо у того вся комната по периметру заставлена шкафами под всё его добро. Олег с торчащим из шеи шнуром, будто на привязи, одной ногой стоит на спинке кровати, другой — на матрасе, вжимаясь в стену, и немигающим взглядом таращится куда-то в угол. — Если ты хотел повеситься, то шнур нужно к люстре присобачить. — Обосраться как смешно, — фыркает он, не отводя взгляда и стараясь лишний раз не шевельнуться, чтобы не перевесить кровать и не навернуться вниз. Они с Максом как-то раз пытались выяснить, сколько он весит, — корпус-то металлический, — но в итоге стрелка древних, оставшихся от кого-то из прошлых жителей весов, метнулась на число сто пятьдесят, а затем замерла под треск пластика, не выдержав нагрузки. — Убери его, пожалуйста. — Кого? — неозвученный страх, кажется, передаётся воздушно-капельным путём, но как бы Вера ни всматривалась, в упор не видела ничего в углу. В своё время давно съехавшая Алла в тайне от хозяйки притащила сюда кота. Хромого, ещё и чёрного. Он сам и без того выглядел и вёл себя довольно жутко, особенно когда по ночам выскакивал из тёмного угла, кряхтя и кренясь влево, так ещё и вот так же по часу мог пялиться в пустой угол с широко распахнутыми глазами. Алла ещё, сволочь такая, первые пару дней отказывалась признавать существование кота, мол привиделось вам, а потом откачивала и кота, и Макса валерьянкой, когда это ехидное создание прыгнуло на него с вешалки в тёмном коридоре, а тот заорал так, что заставил выйти из комнаты даже Архипа Андреевича. Ещё и Салемом кота назвала. — Выше, — подсказывает Олег, на секунду поднимая руку, чтобы указать направление, но тут же возвращает её на место, потеряв равновесие. — Клянусь, если я сейчас подниму голову, а на потолке какая-то барабашка, я и не посмотрю, что твой корпус пару миллионов стоит. — Вообще-то больше, — руками Олег продолжает цепляться за голую стену. Ей-богу, хоть бы часы повесил, действительно же как камера тюремная выглядит. — И я никогда не устраиваю спектаклей в домах людей, это грязный приём. Двигать ситуацию с мёртвой точки как-то надо, так что Вера вскидывает голову. Читала она на каком-то старом форуме по крипипасте такую историю: «Если вы боитесь монстров, просто попытайтесь их поискать. Посмотрите везде: в шкафу, под кроватью, за окном. Обыщите каждый угол, который кажется вам пугающим. Только никогда не смотрите наверх — они не любят, когда их видят». Тогда ей пришлось приложить огромное моральное усилие, чтобы не захлопнуть ноутбук и всё-таки глянуть наверх — ну мало ли. И сейчас Вера автора прекрасно понимает, потому что как только она поднимает взгляд выше, маленькая точка, замершая у потолка, мгновенно проползает несколько сантиметров вниз, чтобы получше обосноваться в Верином поле зрения. — Блять! — вскрикивает Олег и сильнее вжимается в стену, будто стремясь срастись с ней в единое целое. «Муха, что ли», — думает Вера, делая пару шагов к злополучному углу и увеличивая яркость и резкость в глазных имплантах, чтобы получше рассмотреть это непомерных масштабов чудовище. Но как только фокус настраивается на чёрную точку, весь кураж разом покидает тело. — Это паук. — Я знаю. — Сенокосец, если точнее. — Да хоть королева Англии, ёбни его ради бога, — окончательно потеряв самообладание вместе с равновесием, Олег всё же спускается со спинки, переступая ногами прямо по подушке, чудом не споткнувшись о шнур. — Проще всё здесь сжечь, — мотает головой Вера. Забавно, но большие пауки, обычно вгоняющие простых смертных в панику, её никак не беспокоят. На биофаке им на вскрытие как раз привозили таких откуда-то с Ближнего Востока, жирных таких, огромных, чтобы все структуры было видно. А вот эти с крохотным тельцем и длиннющими ногами-ниточками, как клок волос, вызывают неконтролируемое отвращение. — У тебя там нет лазеров каких или огнемётов? С ответом он медлит несколько секунд, видимо, пытаясь распознать в вопросе сарказм. — Даже если бы были, мне программой запрещено лишать кого-то жизни, — в итоге произносит он и двигается в другой угол кровати, попутно поправляя шнур от зарядки. Тянется он прямо из яремной впадинки, и это должна быть очень ювелирная работа, раз в таком неровном месте разъём для зарядки вообще не заметен. Не то чтобы Вера до этого прям всматривалась. Ну, может быть, немного всматривалась, просто эта часть обычно скрыта бадлоном. — Да нет у тебя никакой программы, — сенокосец тем временем, будто издеваясь, ползёт по стене всё ниже. — Ты вообще биолог, — вскидывается Олег, наконец отлипая от паука. — Ну вот, значит, я должна любить всех тварей божьих, — да это же просто смешно. Вере двадцать шесть, за спиной побег из города и оконченная вышка. Не может её жизнь здесь оборваться от инфаркта из-за паука. История получилась бы ироничная и в некотором смысле драматичная, но даже понимание этого не заставит Веру принять свою участь и стать фаталистом настолько. — Хочешь, организую вам свадебную церемонию? — буркает Олег, ведя плечами и выглядя сейчас точь-в-точь как один из её однокурсников, которого в своё время на практике на Белом море поселили в самую «запаученную» комнату. — Чё ты ржёшь? — Прости, просто ты недооцениваешь контраст между боязнью пауков и всеми штуками, которые ты людям на улицах показываешь. — Не проси у кузнеца угольев. Я в своих спектаклях не участвую, — общение с Архипом Андреевичем явно не идёт ему на пользу. Тот редко показывается в общих помещениях, но всякий раз, когда ему приходится с кем-то контактировать, он сыпет пословицами и поговорками. Скорее всего потому, что это избавляет его от необходимости придумывать, что сказать, и заученные устойчивые выражения вполне справляются с задачей базовой коммуникации. — С двойниками же участвовал. Хотя, судя по твоему виду, ты сильнее меня обосрался, — по крайней мере, выражение страха на его лице выглядело более чем убедительно. Чёрт, он ведь действительно всё это придумывает. И двойников этих, и космический корабль, и «Двор Духов», и старый Петербург и ещё кучу всего. И соотнести абстрактных художников «Организации» с Олегом очень трудно. Вера всегда была уверена, что за спектаклями стоит целая команда, которая придумывает идею или сюжет, рисует саму картинку. Как, впрочем, и сотни поклонников этого странного вида досуга — побегать от персонажей городских легенд. — Это я тоже нарисовал, — произносит Олег, как что-то само собой разумеющееся. — Что — это? — Свою реакцию, — поясняет он. — Я вообще-то отвратительный актёр, поэтому просто нарисовал испуг на своём лице. А сам пытался не заржать. Действительно. По крайней мере, теперь ясно, почему на жутких, будто переломанных в нескольких местах, двойников он отреагировал куда менее эмоционально, чем на сенокосца в углу своей комнаты. Навевает небольшое дежавю, потому что похожее чувство Вера испытывала в первые пару часов знакомства с Олегом. Тогда он старался вести себя как можно более человечно: старался активно жестикулировать, не всегда жестами попадая в смысл сказанного, пытался копировать стандартный набор человеческой мимики — если удивлён, то обязательно высоко брови задерёт и рот приоткроет, если испуган, то глаза широко распахнуты. Никакой индивидуальности, ничего характерного для него одного. Так и в тот раз — нарисовал испуг таким, каким привык его видеть у других людей, совершенно забыв о том, как выглядит он сам, когда испуган по-настоящему. А потом Олег будто расслабился. И забил. Не выработаны первичные эмоциональные реакции (кроме, кажется, страха — тот, в отличие от всего остального, проявляется более чем заметно) и хуй с ним — о своём состоянии вполне можно сообщить через рот. Слава богу, он живёт по соседству с Максом, потому что без него такого буддистского поухизма Олег бы не достиг. Хотя вместе с этой блаженной нирваной от Макса в качестве побочного эффекта он подцепил какое-то совершенно преступное количество жаргонизмов и околотюремного сленга, но это, наверное, того стоило. — А под «нарисовал» ты имеешь в виду… — В голове. Не руками, — мотает он головой, вскользь бросая взгляд на собственные ладони. На ладони, не способные ничего создать. — А где паук? Паука на месте нет. Вера пробегается взглядом по всему углу, затем по стенам и потолку — пусто. — Ну его нахуй. Пойдём на кухню. — Избегание проблемы не решит проблему, — философски заключает Олег, так же прыгая взглядом по злополучному углу. — Проблема сама нас избежала. И вообще это твоя комната и твоя проблема. — Ну пиздец, — под скрип пружин поднимается он, выдёргивает шнур из розетки и продолжает оглядываться на всём пути до коридора. На кухне Вера на автопилоте наливает две кружки чая. Яркость и резкость в глазных имплантах убавляет обратно до минимума. Свет не включает. — А мне зачем? — Олег вставляет вилку в розетку у стула и плюхается на своё место в углу стола, забираясь на стул с ногами и ставя подборок на колени. Вера давно заметила, что Олег, должно быть, подсознательно, всегда принимает позу, чтобы казаться меньше. На кухне всегда сидит, поджав под себя ноги, редко размахивает руками и смотрит обычно исподлобья, не задирая голову. — Для антуража. На столе дымятся две кружки, к своей Олег предсказуемо не прикасается. Все минуты, пока чай заваривался в заварнике, он не сказал ни слова и сейчас молчит. Неловкое молчание только затягивается. С чего вообще начать? Вера почему-то думала, что, когда они вернутся домой, то Олег сам всё расскажет и объяснит — он ведь зачем-то раскрыл ей тайну «Организации». — Я вообще думала, что ты мне торт подаришь, — начинает Вера. Только ничего подобного Вера не думала — она как-то вообще ни о чём не думала. — Я уже дарил, не люблю повторяться, — пожимает он плечами. И ведь понимает, милое создание, о чём Вера пытается завести разговор, но будто специально ждёт, когда она наконец задаст вопрос прямо. — Это было странно, я сейчас понимаю. — Это было довольно мило, — и да, немного странно, но упоминать об этом незачем. Тогда он перед её приходом начитался всяких статей на «Яндекс.Дзене» о том, как ведут себя люди, и, как обычно, попытался скопировать социально приемлемое поведение. — Ты у Константина, кстати, тарелку забрал? — Блять, — Олег больше удивлённо, чем виновато, поджимает губы. — Я заберу сегодня. — Боюсь, Константин уже толкнул её кому-то рублей за тридцать. И снова эта тишина. Раньше тишина рядом с Олегом Веру так не напрягала. В некотором смысле даже наоборот — было в этом что-то искреннее и безопасное, когда не нужно лихорадочно искать, что бы сказать, лишь бы заполнить эфир. Смолл ток не про Веру. Её всегда корёжило, когда в очереди у касс кто-то внезапно вбрасывал что-то в духе «Ну и погодка сегодня». Погода, как погода, это же Ленобласть, здесь все месяца на одно тусклое и холодное лицо. Впрочем, в Петербурге подобное случалось крайне редко — желающих поговорить с переболевшими Rubrum mortem оказалось довольно мало. Хоть какая-то от неё польза. — Ты ведь хочешь спросить, — вдруг произносит Олег своим привычным флегматичным тоном и пододвигает к себе кружку, видимо, решив не рушить антураж. — А сам как думаешь? — естественно хочет. Хочется докопаться до всего и сразу. Как он это делает? Почему? Зачем? Почему так часто показывал спектакли именно ей? Почему рассказал? Но все вопросы встают поперёк горла. С одной стороны, все они внезапно кажутся чересчур личными, будто в эту часть его жизни лезть не позволено. Будь Вера на его месте, она бы точно никому не позволила. С другой — если он честно ответит на её вопросы, то будет иметь закономерное право спросить что-нибудь столь же личное у неё самой. — Просто возьми и спроси. Прямо спроси. Это не больно. Просто взять и спросить? Легко сказать, милое создание. Вера как-то с детства привыкла воспринимать своих близких как свою ответственность. Не обузу или бремя, но в голове глубоко осело, что каждое слово имеет вес и лучше ими не разбрасываться лишний раз. И неаккуратные, неправильно сформулированные вопросы ранят. Должно быть, именно поэтому самая крепкая дружба у Веры складывалась с теми, кому всё равно было практически на всё, рядом с кем не нужно было панически подбирать правильные слова, кто поймёт её и так, через коряво сформулированные или вовсе не высказанные признания о привязанности. Но, в конце концов, нельзя же жить в пузыре из комфортных тебе людей, построить из них стену вокруг себя и мира за ними не видеть. Или можно — Вера же как-то живёт. — Что это было вообще? — браво, Вера. Идеальный вопрос. — Прекрасная формулировка, — хмыкает Олег. — Попробуешь ещё раз? — Что ты докопался? — вот же ехидное создание. — Спроси нормально, тебе ведь интересно, — Вера уже не уверена, что ей «просто интересно». Это всеобъемлющее «разрешите доебаться» не умещается в понятие «интерес». Надо начать с чего-то нейтрального. С чего-то максимально общего и отвлечённого, тогда должно быть легче. — Как ты это делаешь? — уже лучше. Достаточно нейтрально — просто вопрос о механике процесса. Олег неуютно поводит плечами. Кажется, ждал он чего-то совершенно другого. Опять Вера где-то проебалась. — Я не уверен. Я просто придумываю картинку в голове и посылаю её на чужие импланты. В целом, смысл в этом есть. Корпус не позволяет ему повторить идею на бумаге — скорее всего нарушена связь между нервной системой и моторным модулем. Или не нарушена и так было задумано, чтобы корпус не повторял любое движение, которое придёт Олегу в голову — подобно тому, как у обычного человека во время сна вырабатывается специальный гормон, чтобы он не вытворял в реальности всё то, что ему снится. Из побочек — сонный паралич, когда просыпаешься раньше окончания этого эффекта и не можешь пошевелиться. А у Олега побочка немного другая, но как именно это работает, всё ещё до конца не ясно. Но информация о самой картинке — всё те же нервные импульсы, и, судя по всему, послать информацию о них на чьи-нибудь глазные имплантаты — более чем реально. Но тогда возникает другой вопрос. — И ты можешь нарисовать прям что угодно? И показать кому угодно? — В теории — да, на практике же… — Олег делает неопределённое движение рукой, которое, видимо, означает «нет». Берёт кружку уже двумя руками, поворачивает ручкой от себя. — Всё ограничивается моей фантазией. И взломать я могу не всё на свете. Со стандартными протезами справлюсь, с более крутыми — где-то тридцать на семьдесят, но там надо покопаться, а на это обычно нет времени и ещё батарею сильно жжёт. И мне лень, если честно. На выходе получается каждый второй или третий. — А в «ласточке» прям у всех стандартные были, что ли? — Понятия не имею. — В смысле? — Их я тоже нарисовал. В смысле, их реакцию. — Что? Зачем? — господи, хоть что-нибудь здесь является реальным? Может, на самом деле их дом уже давно разрушен и они сидят на скамейках во дворе, а вся эта кухня с заляпанными обоями — тоже плод его воображения? — Я не смог бы взломать всех сразу, даже если бы у них у всех были стандартные протезы, — отвечает Олег и, кажется, вовсе не замечает Вериного смятения. Или замечает, но, не имея ни малейшего понятия, что с этим делать, предпочитает не реагировать. — Просто мне показалось в тот момент, что ощущение, как бы сказать, причастности, что ли, вписывалось в картину. Доля правды в этом есть. Именно ощущение причастности к общему удивлению и восторгу и создало большую часть атмосферы. А ещё избавило Веру от необходимости прятать свои чувства за скучающим безразличием, чтобы не показаться какой-то блаженной. Должно быть, выглядела она действительно немного своеобразно, с открытым ртом таращась на самый обычный вагон «ласточки», но это того стоило. — Да и спектакли за пределами Васильевского острова я обычно не устраиваю, — добавляет Олег. — Так нравится местный колорит? — В каком-то смысле, — отзывается он со смешком. — А ещё здесь почти у всех лайтовые импланты, которые легко взломать. И контингент немного более отбитый, — в этом он тоже прав абсолютно. Как-то исторически сложилось, что львиная доля всех коммуналок, студенческих общежитий и, как следствие, всех нишевых рынков, баров и тому подобного сконцентрирована именно здесь. На Васильевском острове походу вообще нет ни одного нормального человека — одни студенты, фрики, служащие отживающих своё театров и бездомные. Всерьёз напугать таких лезущей из канализации бабайкой тяжело, они скорее за сердце схватятся при виде подорожавшей гречки или очередных плановых работ коммунальной службы. — Это было грубо сейчас. Извини, — тут же виновато добавляет Олег. Если бы он мог сейчас покраснеть, точно бы это сделал, но либо эта функция у него заблокирована, либо Вере просто ни разу так и не удалось загнать его в краску. Только и остаётся, что ловить малейшие изменения в механическом голосе и пытаться распознать, что они значат. — Это комплимент, — отмахивается Вера. — Ты поэтому в коммуналке живёшь? — Можно и так сказать, — Олег только многозначительно кивает — не поверил ни на йоту. Когда он вообще успел стать таким проницательным? Есть что-то гипнотическое в ответном молчании, когда ответ на вопрос вроде дан, но не полный и больше походит на увиливание. Наводящих вопросов не задают, никак не комментируют сказанное, и сразу хочется эту тишину заполнить, выдавить из себя ещё хоть немного полуправды, только бы не смотреть в эти прозрачные, снисходительные глаза, ждущие продолжения. По крайней мере, на взаимную честность он имеет право рассчитывать. Не так себе Вера представляла этот разговор. Она ждала чего-то в духе вдохновенной речи художника о своих произведениях, о том, что его на это подтолкнуло, почему он рисует именно то, что рисует, как подбирает зрителей. Пока что Вера видит только околохулиганский флёр и выбор аудитории по принципу «кого проще достать». — Можно сказать, что это мой способ оставаться в здравом рассудке, — всё же решает Вера расширить свой ответ. — Жить в коммуналке? Большинство бы с тобой поспорило, — смеётся Олег, выпрямляясь и опираясь теперь затылком о стену. — Если бы я знала, в какую язву ты превратишься, сдала бы тебя Миле Степановне вместе с сожжённым борщом. — Извини, меня что-то занесло, — что там Вера успела надумать про его проницательность? С распознанием иронии у него всё ещё огромные проблемы, и шутливое замечание, брошенное невзначай, лишь бы соскользнуть с неприятной темы, Олег воспринял со всей серьёзностью. Медленно, будто нехотя, он выпускает кружку из рук и поднимается со своего места, становясь спиной к подоконнику и вдруг запрыгивая на него сверху. И снова дежавю — таким же растерянным он выглядел в самую первую их встречу. Не беззащитным или до смерти напуганным, а именно растерянным. — Просто я пиздец как нервничаю, на самом деле, — пальцами постукивает по подоконнику и смотрит, не мигая. Он на самом деле часто это делает — просто смотрит. Знаете, иногда бывает в толпе такое навязчивое чувство, будто кто-то из этого бесконечного потока людей умеет читать мысли, и тогда начинаешь кричать в голове и следить, не дёрнется ли кто. Рядом с Олегом проделывать это приходится постоянно, потому что иногда кажется, что смотрит он не в глаза, а куда-то за ними прямо в душу. Олег пока ни разу не дёрнулся. — Чего ты нервничаешь-то? — Не знаю, — пожимает он плечами. — Просто мне как-то неспокойно. — Ты не обязан мне ничего рассказывать и объяснять, ты же понимаешь? — в конце концов, кто они друг другу, чтобы требовать тотальной откровенности? Просто соседи по квартире, влипшие непонятно во что и более того — каждый в какую-то свою историю. И как бы Вере ни хотелось докопаться до дна именно этой истории, если Олегу не хочется о ней говорить, он имеет полное право этого не делать. — Можем оставить всё как есть, если хочешь. — В том-то и дело — я не хочу. — Не хочешь рассказывать? — Наоборот — хочу, — поправляет он. — Не хочу оставлять всё как есть. — Почему? — Скажем так, это мой способ оставаться в здравом рассудке, — фыркает он. Сидит себе на подоконнике, болтает ногами в очередных ебанутых Максовых штанах в вырвиглазную чёрно-белую полоску. Сама непринуждённость, если не всматриваться ближе. — Тогда просто расскажи. — Тогда задай правильный вопрос. — Ну уж нет, нихуя подобного. Раз уж мы тут играем в прямолинейность, то тебе придётся начать самому, — Олег вскидывает такой взгляд, будто его застали врасплох за воровством корма из кошачьей миски. — Просто расскажи, что хочешь и о чём готов говорить. Я была бы рада тебя выслушать. Издевательское «это не больно» чуть не слетает с языка, но годы сосуществование с тонкой натурой Кати и ещё совсем мальчишеским характером Макса подсказывают ей, что подобного рода щёлканье людей по носу приятно только первые минуты и оно совершенно не стоит полученного в ответ побитого взгляда. Олег с места не двигается. По нему практически невозможно понять, о чём он думает в конкретный момент. Никаких жестов-паразитов, выдающих тревогу, глубокого вдоха перед тем, как начать говорить — вообще ничего. Только редкое постукивание пальцами по столу или любой другой подвергнувшейся под руку поверхности. И совсем уж краснокнижное раскачивание на стуле или режим бессвязной тарабарщины вместо обычной речи. — Как ты думаешь, можно делать что-то хорошее по плохой причине? — вдруг спрашивает Олег, вновь поднимая взгляд и будто уже прочитав ответ по её выражению лица. — Я делаю это постоянно. Вперемешку с плохим по плохой причине, — кажется, история обещает быть куда более неоднозначной, чем Вера ожидала. В ответ Олег только коротко хмыкает и еле заметно вздрагивает на кашель из дальней комнаты. Видимо, Макс всё-таки простыл — весь вечер просидел у открытого окна, а на улице не май месяц, до него ещё целый день жить. Чай в кружке почти остыл — Вера совсем про него забыла. Снова щёлкает кнопка включения чайника, и кухня подсвечивается кислотно-синим, который почему-то именно сейчас кажется ещё более раздражающим — нервное напряжение усиливает все фоновые раздражители в разы. Приходится повернуться к нему спиной, но буквально через секунду слепящее синее сияние затухает. — Спасибо, — кивает Вера и понимает, что без нужного вопроса он так и не продолжит, так что вбрасывает уже наугад: — Когда ты всё это начал? — Лет в пятнадцать. Или шестнадцать. Я хотел напугать кого-нибудь, — Вера не сдерживает смешка — вот удивил-то. А что ещё должны делать тёмные силуэты за углом вместе с призраками убитых монархов. Но Олег жестом её прерывает. — Нет, ты не понимаешь — по-настоящему напугать. Я даже не помню, почему именно, просто я был так зол на всех вокруг. Я даже не понимал, что такое злость — думал, у меня программный сбой или что-то вроде того. Я просто хотел, чтобы это закончилось и что-нибудь произошло. Мне было плохо, и я хотел, чтобы кому-нибудь тоже было плохо, — и в глазах, вернее где-то глубоко за ними, сидит что-то такое переломанное, будто по нему несколько раз маршем прошлись, а потом сверху катком проехались, и хочется просто сжать это бесформенное создание и скрепить обратно, как было. Под грудиной что-то мерзко тянет. Дежавю молчит, а не тарабанит в свой колокол, как обычно, но от этого ничуть не легче. Настолько сказанное Олегом не вяжется с образом «Организации», существующим не только в её голове, но и в головах сотен людей, каждый вечер мечтающих о том, чтобы спектакль показали именно им. С той «Организацией», которая в образе фонарщиков выводит ночью маленькую девочку к полицейскому участку. — Пожалуйста, не смотри так на меня, — у дураков мысли схожи — Вера по несколько раз в день подрывается попросить его о том же. — Я тебя не осуждаю. — Я не силён в социальных сигналах, так что если ты в какой-то момент не захочешь меня слушать — скажи мне об этом, пожалуйста, — Вера кивает — ни на что большее её пока не хватает. — И я придумал сюжет — дебильный какой-то совершенно, там экспонаты сбегали из Кунсткамеры и должны были погнаться за первым попавшимся человеком. Я вообще понятия не имею, чем я думал тогда — он ведь мог и инфаркт словить запросто и хлопнуться на месте. Надо было уже на этом моменте задуматься о том, что, возможно, я не андроид, потому что ни один андроид в мире такой херни бы не выкинул. Кроме тех, у кого r-84 полетела, конечно. — Он жив? — Ещё как, — вопреки ожиданиям, облегчения Вера не чувствует, но только потому, что подсознательно была уверена — насколько бы зол он ни был, он бы не смог подвергнуть кого-то опасности всерьёз. «Сейчас бы не смог, — услужливо подсказывает подсознание. — А это было семь или восемь лет назад». Жаль, нельзя шикнуть на собственное гаденькое предчувствие, не выглядя при этом ёбнутой. — Господи, это просто смешно, — продолжает Олег, и Вера готова поклясться своей навороченной электрической шваброй и всеми попрыгунчиками — никогда до этого она не слышала в его голосе столько нервозности. — Знаешь, на кого я напоролся в первое же своё представление? — и с каждой фразой нервная истерика накатывает всё сильнее. — На Лукаса Белоновича. Иллюзионист из Дании. Он ёбнутый на всю голову. Там вся семейка такая — лет сто назад перебрались из России в Данию, когда Лукаса ещё и в планах не было. Преследований опасались… — Преследований? По политической сидели, что ли? — В некотором роде. Два парня были — актёр и биолог, кстати. Там, в Дании уже поженились, нет, стоп, получается, замуж вышли… Не суть важно. Просто Лукас тусовался ночью на набережной, может, ждал, пока мосты сведут обратно, и я хотел его напугать. А ему понравилось, можешь себе это представить? Он, пока от этих младенцев в банках с формалином нёсся, кричал эти «ю-ху» клишированные, как на американских горках, а не будто жизнь свою спасает. Аж до Благовещенского моста добежал за пару минут. Я с перепугу вырубил всё, подумал, что он на адреналине с ума сошёл, а он руками машет и орёт «Куда делись, черти? Поймайте меня, суки!». Он же иллюзионист — сразу понял, что это чья-то глупая шутка. Он, кстати, всю эту движуху в интернете и поднял. Пока в Питере был, всё ждал, вдруг повторится. — Может, он действительно с ума сошёл? — Вполне возможно, но произошло это явно до меня. Я всё про него прочитал — так пересрал, что он из-за меня дурачком на всю жизнь остался. — А он создал сообщество из пары тысяч таких же дурачков. — Я оттуда людей и выбираю обычно. Все же по паспорту логинятся, найти несложно. Ещё и медкарту проверяю до кучи, чтобы с сердцем проблем не было. Ваши «ГосУслуги» в плане безопасности персональных данных — просто чудо чудное, — к окну двигается дальше — дом-то старый и подоконники на первом этаже широченные. Подтягивает к себе ноги, будто стремясь коленями закрыть жизненно важные органы, пусть их у него и в помине нет. И снова смотрит этим своим взглядом — будто за этими глазами кто-то чужой сидит, кто-то очень старый, почти что древний, и очень уставший, а вовсе не Олег, которому даже двадцати четырёх нет. — И предупреждаю о спектакле корабликом. — Каким ещё корабликом? — Ну вот этим, — кухня всего на мгновение озаряется золотой вспышкой, как каждый раз перед спектаклем. И если хорошо присмотреться, то в ней действительно можно разглядеть совсем крохотный фрегат. — Действительно корабль. Никогда не замечала. — Не ты одна, — пожимает плечами Олег, — вообще походу никто не заметил — А почему корабль? — Захотелось, — флегматично отзывается он и откидывается спиной на ледяное окно, прикрывая глаза. — Просто корабль. Ни черта это не просто корабль, и, кажется Вера здесь не единственная, кто не чурается увиливаний и недоговорок. На лице же написано, что есть в этом какой-то смысл — или Вера уже видит то, чего нет? А ещё Олег вырос на Морском проспекте, и в том дурацком психологическом тесте получил результат «Корабль Тесея», и всё это может быть простым совпадением — что угодно может померещиться, когда не спишь вот уже больше суток. Но Олег снова смотрит прямо в глаза, и что-то Вере подсказывает, что лучше в это не лезть, а видеть такие старые, уставшие глаза — может, в них действительно какая-то древняя сущность сидит? — на столь юном, цветущем лице не хочется больше никогда в жизни. — Меня тоже в «сообществе дурачков» нашёл? — переводит Вера тему. — Не называй их так. Эти люди помогают мне не сойти с ума, — силы на пусть и вымученную, но всё же улыбку он находит, и улыбка у него такая же старая, как и глаза. Как можно было раньше это не заметить? Ну правда, как древний лесной дух, о котором забыли за ненадобностью и оставили в одиночестве бродить по своему никому не нужному лесу. Олег вдруг поднимает руку. Вера тратит несколько долгих секунд на то, чтобы понять, о чём её просят, и наконец отходит от чайника, чтобы так же, как Олег раньше, подцепить его запястье двумя пальцами и уложить себе на голову. — Решил проверить, почему тебе это так нравится. А так ты почти угадала. Я знал адрес «GENErally»… — Но откуда? — перебивает его Вера. — Вы не то чтобы охренеть как скрываетесь, — хмыкает он. Рука в волосах такая мягкая, такая невесомая почти, что о её присутствии и вовсе можно благополучно забыть, если бы не слова самого Олега: «Я действительно не чувствую ничего на коже, но я же знаю, что меня гладят по голове и кто именно это делает». — В кругах Линберга почти каждый знал ваш адрес. И я просто посмотрел, кто ездит туда каждый день и остаётся там по несколько часов. А потом понял, что тебе я спектакли уже устраивал и подумал, что ты не будешь против ввязаться во что-то… ну… вроде меня, — рука на секунду застывает. — Я вообще не так себе тебя представлял. — Я оказалась в разы менее отбитой, чем ты ожидал? — Олег мотает головой. — Я почему-то ожидал, что совершенно незнакомый мне человек бросится рисковать всем, что у него есть, чтобы помочь хрен знает кому. Это было… наивно. — И стал устраивать мне спектакли, чтобы задобрить меня? — Мне нужен был друг. А потом понял, что если выдам себя, то вся магия порушится. Не будет никакой загадочной анонимной «Организации» с неизвестными мотивами и всё в этом духе. И тебе так нравилось, что я не смог. Помнишь тот раз с космическим кораблём? Я хотел тебе тогда всё рассказать и не смог. Ты так на это смотрела, и я просто не смог. — Так почему всё равно рассказал? — Ты же мне друг, и я хотел сделать тебе подарок. Так что ты бы и так всё поняла. А ещё мне очень нужно было с кем-то поделиться всем этим, потому что это сводит меня с ума, и на правах рыночной экономической системы взамен на подарок тебе пришлось меня выслушать, — Вере бы сказать, что на то она и друг, что он не обязан ничего такого делать, чтобы получить поддержку и принятие. В конечном итоге, он дал ей куда больше — своеобразную мистическую сказку, которую разве что в сборник Братьев Гримм можно запихнуть, где городские легенды во плоти разгуливают по улицам, а город ничуть не тусклый, не скучный и не безжизненный. В нём столько нового, построенного на прочном фундаменте из удачных мистификаций, адреналина и энтузиазма, и по большей части именно из-за «Организации» жизнь не была настолько предсказуемой и утомительно монотонной. Но только Вера открывает рот, Олег спрашивает: — Ты не расстроена, что теперь знаешь всё? — Нет. Конечно нет. — И ты не считаешь меня плохим человеком? — господи, какие же вымотанные и потухшие у него глаза. Таких глаз не бывает у людей и не смотрят на людей такими глазами. Кажется, ещё немного, и они совсем остекленеют, потрескаются, а весь этот хвалёный дорогущий корпус прямо сейчас рассыпется в пепел. — Ты явно недооцениваешь то, какое влияние оказываешь на людей своими спектаклями — я сейчас не про страх или эндогенные опиаты с адреналиновым приходом. Если бы ты знал, сколько я всего натворила, чтобы попасть в Петербург, у тебя бы не было морального права называть себя плохим человеком. — Да ну конечно. — Ты меня идеализируешь. — Естественно. Я живу в мире городских легенд и придуманных самим собой историй, и ты думаешь, что я не буду никого идеализировать? — Я слишком хочу спать, чтобы спорить сейчас с тобой. Мы к этому ещё вернёмся. Но я рада, что ты мне рассказал — я вообще-то беспокоюсь о своих друзьях. С плеч будто сняли настолько тяжёлый груз, что ещё немного и взлететь можно. Вместо него наваливается приятная усталость, как после хорошо выполненной работы, и голова такая лёгкая и чистая, что сейчас просто взять, повалиться на подушку и уснуть беспробудным сном часов на десять, даже не отключая никакие импланты. — Всё хочу спросить, — подаёт Вера голос, — сколько у тебя скинов на самом деле? — этот вопрос всё никак не даёт ей покоя. — Один. Всегда был один, — отвечает Олег с еле скрываемым сожалением, возможно, оттого, что отныне все его трюки с кучей скинов не будут выглядеть так неправдоподобно и завораживающе. В конце концов, все фокусы перестают работать, когда ты понимаешь, как они работают. — Я дома сидел всё время почти, так что необходимости не было. А потом понял, что можно внешность менять обычной иллюзией. И для камер её можно организовать ненадолго, если прям припрёт. Теперь понятно, почему Елена так легко узнала Олега. Может, всё, конечно, было так, как Вера сама себе объяснила, и Елена действительно заранее спроецировала образ Олега на его же иллюзию и видела то, что хотела видеть, но что более вероятно: либо Олег не смог взломать её имплантаты и на нервах этого не заметил, либо отмирающая нервная система просто отторгла её протезы, и Елена видела его таким, какой он есть на самом деле, без всякой накинутой поверх иллюзии. — А сейчас на тебе есть иллюзия? С ответом Олег медлит. И это уже сам по себе ответ. — Есть, — неуверенно кивает он. В этот же момент обе стройные теории о Елене с оглушительным грохотом рушатся в голове. Как он, чёрт возьми, выглядит? Кто он вообще такой? — Покажешь, как ты выглядишь на самом деле? — Да так и выгляжу, — пряча взгляд, пожимает он плечами и убирает руку из Вериных волос — надо же, действительно совсем про неё забыла. — Почти. Олег поудобнее усаживается на подоконнике, распрямляет плечи, и первые секунды Вере кажется, что вообще ничего не происходит. А затем белая щека плавится прямо на глазах, обнажая металическую основу и надорванную нижнюю губу. На левой ладони, куда несколько дней назад вонзился нож — почти заросшая, залатанная на скорую руку местной системой репарации дыра. Можно только представить, какие у него повреждения на теле под слоем одежды. Вылетание из электрокара на полном ходу даром не прошло. — Олег, ну ёб твою мать, — озвучивает Вера первую связную мысль, пришедшую в голову, поздно осознав, что так-то и матери у него никакой нет, так что хаять её бесполезно абсолютно. — Избегание проблемы не решит проблему, вот пиздун, — Олег только виновато улыбается, двигаясь по подоконнику ещё дальше. Придумал, блять. Вместо того, чтобы попросить о помощи, просто взял и закрасил всё, будто это хоть что-то исправит. Как только Паша не заметил это безобразие, когда импланты ему ставил, не мог же он ни разу к его лицу не прикоснуться. А в общественном транспорте как он с Верой ехал? Едва ли он взламывал протезы у каждого прохожего, чтобы замаскировать стёртые куски искусственной кожи. — Ну ты и ебанько, — Вера коротко ерошит ему волосы, а в голове внезапно кто-то хрипит голосом Елены «Кто это с тобой сделал?». Гравитация и дурость собственная, никакой драмы. — Вечером едем к Паше латать… всего тебя походу. Есть здесь ещё иллюзии, о которых мне стоит знать? — Нету, — подозрительно резко отвечает Олег. — А о которых мне не стоит знать? — Я пролил компот Милы Степановны на штору. И не смог отмыть. Не бей меня, я и так раненый. — Олег, ну ёб твою… — а прямо перед глазами, на дорогущем импортном тюле расползается ярко-красное, поплывшее на границах, компотное пятно.