Корабль идёт ко дну

Ларёк с сигаретами выглядит очень знакомо. В Санкт-Петербурге-1 такие стояли на каждом шагу в свете малиновой подсветки, а если встать спиной к ровному ряду загородных домов, так чтобы перед глазами были только трасса, остановка электробусов и лесополоса, то можно представить, что сейчас из-за угла действительно выйдет какой-нибудь профессор Васильев с кафедры прикладной экологии и по шапке настучит за это хулиганство. Разумеется, никакой профессор Васильев из-за угла не показывается. Он навсегда остался в Санкт-Петербурге-1 — просто отказался покидать научно-исследовательский центр. Как говорится, капитан покидает корабль последним или остаётся на нём навсегда. Датчик сканирует Верин электронный паспорт, и Олег вскидывает голову на механическое: — Возраст подтверждён. К оплате семьсот девяносто девять рублей. — Ты никогда таких автоматов не видел, что ли? — бросает Вера, забирая яркую розовую упаковку и непослушными пальцами снимая с неё полиэтилен. — Ты сильно удивишься, если я скажу, что никогда не курил? — нервно хмыкает Олег. Взглядом провожает летящую в мусорку коробочку. Наклоняется, чтобы с пола поднять упавший кусочек полиэтилена и закинуть в урну. — Нет лёгких — нет проблем. В голове скребётся стойкое дежавю, потому что один раз на новогодний корпоратив они с Женей так же стояли у автомата с табаком. Пьяные в хлам курили одну электронку на двоих, выдыхая в плотный зимний мрак разноцветный пар, и казалось, что сейчас кто-то кого-то поцелует, но по итогу электронка только замигала красным и закончилась, так что повода стоять вдвоём на улице уже не было, а момент был проёбан. Вере вообще очень часто всё вокруг казалось пугающе знакомым. Холод пинцета в руках, запах формалина, жужжание электрофореза — всё это мелочи, которые постоянно звенели над ухом мерзким чувством дежавю. А дежавю Вера испытывала часто — иногда по несколько раз в день. Каждое выстраданное «Отл.» на экзамене и проведённые перед этим несколько дней в нервной истерике, каждое «Нужно стать лучше», «Недостаточно», «И этого тоже недостаточно» отдавали на языке странным привкусом. Всё это уже когда-то было. Человеческая память — забавная штука, а дежавю — один из её самых странных закидонов. Обычно оно происходит, когда мозг «забывает» событие, которое случилось только что, и выдаёт его за новое, так что человек думает, что он уже видел/слышал/чувствовал то, что ощутил точно впервые. Но иногда дежавю нагоняет тогда, когда событие действительно в его жизни было, но спрятано сейчас так глубоко, что выудить его из памяти практически невозможно. Чаще всего — если произошло оно во сне. Было где-то интересное выражение: подобно тому, как мелодия состоит из нот и тишины между ними, так и на человека в равной степени влияют и воспоминания, и то, что из них утекло. Расплывчатые пробелы в памяти, которые всё равно невидимой рукой толкают на что-то, а человек в догадках теряется, не понимая, почему он так поступил. На эту тему был интересный эксперимент полтора века назад. Мужчина средних лет с редким видом амнезии: мозг мог удерживать в памяти лишь один день, а после пробуждения всё было как в первый раз. Каждый день он просыпался в исследовательском центре, будучи уверенным в том, что попал туда только вчера, в то время как находился он там вот уже несколько лет. И лечащий врач однажды на утро решил зажать в руке маленький электрошокер, чтобы при «знакомстве» с пациентом и последующем рукопожатии его ударило током — не больно, но неприятно. Спустя пару дней этого эксперимента мужчина здороваться за руку с врачом перестал. Понятия не имел, почему, но иррациональная мысль об опасности, не подкреплённая никакими воспоминаниями, не давала ему этого сделать. Так что первые несколько лет после выписки из стационара прошли в неясной мешанине из дежавю и лишенных логики поступков. Поступление на биофак, одни «Отл.» в дипломе, с десяток попыток в академическое направление на разных кафедрах — всё это прошло с налётом «Это уже было». И, естественно, Rubrum mortem — не магическая пыльца, предсказывающая во сне будущее, просто у Веры и так жизнь была расписана на годы вперёд, так что сознание просто подкинуло ей то, что она и так от жизни ожидала. А именно — бесконечные попытки прыгнуть выше головы и что-то этим доказать. Что именно — бог его знает. Возможно, именно поэтому заселение в коммуналку быстро перескочило сразу на стадию принятия. Это было что-то новое. Даже Верино подсознание, во сне на десятилетия разложившее жизнь по полочкам, не смогло это предсказать. А «GENErally» так вообще стало настоящим глотком свежего воздуха. Кто мог представить, что Вера — та самая Вера, трясущаяся из-за каждой четвёрки, отходящая ко сну изо дня в день в одно и то же время и даже через дорогу до этого никогда не перебегавшая — станет работать там. С одной стороны, можно было отбрехаться, что деньги нужны, но за коммуналку и так баснословную цену не задирали, так что вполне можно было отделаться общепитом — в «анти-андроид» кафе, например. Зато как шоковая терапия для уставшего от жизни мозга сработало. В какой-то степени, жить такую жизнь — это как снова и снова играть в любимую компьютерную игру, которую прошёл уже сто раз, поэтому теперь хватаешься за любую возможность выкинуть что-нибудь эдакое — мало ли, вдруг другая концовка. Но сюжет в итоге один и тот же: пробивающее, будто током, дежавю на каждой попытке доработать проект, купить самые свежие помидоры, отмыть до блеска плиту и разложить по обувнице валяющиеся по всей квартире кеды Макса. Забавно вышло — у Веры всегда всё по расписанию, и без чёткого плана всё валится из рук, но именно наличие самого плана и приносит дискомфорт, потому что утягивает на знакомую колею из дежавю. Надо было пройти вслед за Олегом тот тест «Какой ты парадокс?», а затем посмеяться над результатом. Потому что её парадокс — всё новое вызывает тревогу и раздражение, но его отсутствие нагоняет только неясную тоску. Дурацкую, почти детскую. Самое близкое сравнение, которое приходит Вере в голову, это как однажды в старших классах её пригласили на какую-то тусовку и, естественно, напоролись на невразумительный отказ. Ну где Вера и где тусовки? И сначала будто груз с плеч свалился — не нужно переться бог знает куда, придумывать, что говорить при знакомстве с новыми людьми, как себя подать и что делать, если ты никому не понравишься или если тебе никто не понравится. А потом всплывает то самое «А что если?». Люди же зачем-то туда ходят и им же весело. И вот уже невозможно отделаться от чувства, что что-то важное Вера упускает из виду, а юность утекает сквозь пальцы, пока кто-то где-то там далеко веселится, целуется и живёт, а она учит особенности тагмозиса у гексапод. И вот как получается: вся вереница из абсолютно нелогичных и противоречащих Вериному характеру поступков вела ровно к этому моменту — Вера стоит посреди Хуево-Кукуево возле какого-то задрипанного автомата с табачными изделиями и гуглит, на каком электробусе можно доехать до Петербурга. Добираться до дома решили на электробусах — это дольше раза в два, зато никакого метро и никаких электричек. Сейчас только лишь автомат с сигаретами, лесополоса под светом фонарей, бликующим на мокром чёрном асфальте, и стеклянная остановка — ха, на Васильевском острове такую в первые пять минут бы разбили смеха ради. Это вам не Санкт-Петербург-1 с его интеллигенцией не в первом поколении. Петербург Вера так-то тоже любит. По-своему, конечно, но любит. Только любви этой недостаточно, чтобы хотя бы чувствовать себя на своём месте. Петербург красив, абсолютно прекрасен в своём переплетении нового и старого, только перемолет тебя в порошок без намёка на милосердие, если станешь ему поперёк горла. Даже забавно — у Веры, видимо, на подсознательном уровне привязанность формируется именно к клонам. И Санкт-Петербург-1 ей роднее оригинала, и Олег роднее Линберга. Олег привычно молчаливый. Глазами бегает по разноцветным коробочкам за стеклом, и белая кожа кажется ярко-розовой из-за вырвиглазной подсветки. Полупрозрачные глаза тоже розоватые от подсветки, будто покраснели от слёз, но система копирования эмоций не настолько продвинутая — белки посветлели обратно в рекордные сроки, — так что это точно просто отражение витрины. Взглядом соскальзывает на выдыхаемый салатовый пар, осторожно проходится по лицу, словно ему на Веру смотреть страшно. А Вера даже во сне видела, как впервые попробовала закурить. Правда тогда сознание подкинуло картинку какой-то студенческой вписки, балкон, запотевшие стёкла и бухой кто угодно, разделяющий с ней это подростковое хулиганство. Конкретно этого сценария удалось избежать, но, пусть обстоятельства и различались, ощущения по итогу были те же самые: непонятный авантюризм, будто мама сейчас заспавнится за углом и прибежит раздавать подзатыльники, с соучастником авантюры чувствуешь крепкое и даже нежное в каком-то смысле родство, а горло и лёгкие дерёт так, что, несмотря на момент, в голове гремит только «больше никогда в жизни». Здесь тоже наёбка получилась. Вера курит второй раз в жизни, а чувства всё те же. Автомат списывает со счёта семьсот девяносто девять рублей — грабёж, конечно. Пять лет назад, зимой такая штука стоила всего пятьсот девяносто. И Вера цену помнит, не потому что жаба душит, а потому что больше ей и вспоминать-то нечего. Только коллекционировать и раскладывать бережно в голове по полочкам малейшие детали таких вот моментов, на которые остальные участники и внимания не обратили и забыли уже о них — а Вера, вот, помнит. И пальцы покалывает от никотина и ощущения сотворённого хулиганства, и осознание накрывает, что курение всё-таки не её, и неясная привязанность к единственному живому созданию, которое разделяет с ней этот момент, только крепнет. Весело ему жить, наверное. Ему даже эту остановку разглядывать интересно и лицо Верино. Ему вообще всё интересно. Честное слово, как инопланетянин, который старательно под человека косит, но палится на вот таких вот мелочах. И помимо медленно укореняющейся в груди привязанности поднимается совсем неправильная зависть, и Вера не знает, какое из этих двух чувств ей хочется задушить. И смотрит ещё так, будто видит что-то большее, чем заёбанное лицо с потрескавшимися губами и веками, бескровными щеками и венами на висках. Вере иногда даже неловко от этого стоять рядом с ним — чувство, будто грязными руками древнюю китайскую вазу лапаешь. — У тебя коробка счастливая, — вдруг брякает Олег, и самобичевание приходится отложить на потом. — В смысле? — Ну, — мнётся пару секунд — коробка-то от электронки уже в урне валяется, так просто не показать. — У тебя там ik-код симметричный. На обратной стороне, отсюда не увидишь. Неважно, в общем, — действительно инопланетянин. И, вероятно, продолжил в своей инопланетной голове строить конструктор из слов, но выдавил в итоге только: — Насколько всё плохо? Об этом Вера старалась не думать, а Олег даже не стал спрашивать, плохи ли дела — и так очевидно, что плохи. Они вообще не разговаривали с того момента, как оказались за дверьми той комнаты. Комнаты, где Елена сейчас, будто в ускоренной перемотке, видит свою жизнь — ту жизнь, которую ей уже не суждено прожить. — Елена точно знала, что я приведу тебя, — начала Вера. — Почему ты так думаешь? — Она ведь не могла твои глаза на самом деле увидеть, у тебя же скин. Думаю, она просто знала, что ты придёшь со мной, и едва ли могла в самом деле рассмотреть, какого цвета у тебя там радужка. Олег на секунду опустил взгляд, будто пряча плещущуюся в них вину, а поднял с какой-то почти бравадой, но до того напускной, что смотреть на неё больнее, чем на вину. — Может, она хотела увидеть меня? Ну, перед тем как… Ты поняла. — Вы с ней были близки? — Не знаю. Она со мной — да, а я с ней — постольку-поскольку. Она приезжала иногда по выходным, и знаешь… Как бы объяснить. На меня смотрят, точнее раньше смотрели, скорее как на домашнего питомца — милого, любимого, но всё же питомца. А она как на человека смотрела. Я этого не понимал тогда, только сегодня понял. Когда она снова так на меня посмотрела. Вера не нашла, что сказать в ответ. Да она и сама поначалу так к нему относилась, пусть и знала, что он человек. Просто яркое белое пятно на фоне, вечно что-то вытворяющее и пытающееся разговаривать законченными предложениями. А манера речи у него была и впрямь необычная, как хамелеон. Иногда метафоричная настолько, что смысл сказанного совсем в аллегории теряется, а иногда такая прямая, что непроизвольно скрытый смысл сам ищешь. — Я думаю, Антон Никитич, мой начальник, знает, кто ты такой, и что он специально предложил мне взять тебя с собой, чтобы Елена смогла с тобой попрощаться, — продолжает Вера после небольшой паузы, чтобы уже не было необходимости реагировать на предыдущую фразу Олега. Не научили её искусству поддержки. Сопереживать-то несложно, а в слова это как обернуть? Схема в целом была понятная. Никитич исполняет предсмертную просьбу Елены повидаться с Олегом, поэтому та, зная, что именно он к ней и придёт, говорит о его глазах. И вопросы начинаются уже с самого начала. Почему этим занимается именно Антон Никитич? Почему она хочет увидеть именно Олега? Потому что он клон Линберга? Так с её связями Елену вполне бы пустили к нему в больницу. И разве дома у Линберга Олег жил в нынешнем скине — с белой кожей, бесцветными волосами и голубыми, как у самой Елены, глазами? Ясно было только то, что ввязались они во что-то, явно большее, чем они сами. И разбираться в этом не хотелось, а надо было. Вере вообще ничего не хотелось. Вернее не совсем так: хотелось чего-то нового, чего ещё не было, чтобы дежавю не поганило весь момент, но парадоксальным образом любая попытка сделать что-то другое, наконец-то что-то своё, упиралась в набившее оскомину «это уже было». Олег продолжил рассматривать бликующую ядовито-малиновым остановку и выглядел живым — куда живее, чем Вера. И этот малиновый свет поселился в его прозрачных глазах, отчего тщательно скрываемые восторг и любопытство читались в них особенно легко. Этой своей стороны он действительно немного стеснялся и пытался своими инопланетянскими методами это скрывать. Вере бы очень хотелось смотреть на мир так же, будто видит всё это в первый раз, но проблема была в том, что Олег действительно впервые всё это видел, а даже если и нет — нигде этому умению не учат. — Вы не подскажете, когда будет электробус до Санкт-Петербурга? — вдруг раздаётся механический голос из-за спины. Эти металлические нотки Вера распознаёт легко — но голос этот не Олега, так что Вера тут же разворачивается на месте. На вид почти мальчишка. Будь он человеком, Вера бы ему и двадцати не дала. Тоже белокурый, как Олег, но пониже, с ясными глазами, не по-человечески гладким лицом и совсем не дрожит под моросящим дождём. — Не знаю, — пожимает плечами Вера и уже лезет в карман, чтобы посмотреть на карте — почему-то из головы совершенно вылетел тот факт, что местонахождение электробуса можно отследить в Яндексе, а не стоять под дождём в неведении, — как вдруг в горле встаёт ком. У андроидов встроено подключение к интернету. Даже Олег может что-то загуглить, не беря в руки телефон. Этому андроиду зачем-то нужно было с ними заговорить. — Следующий через двенадцать минут, — отвечает Олег. Если бы Вера его не знала, то подумала бы, что он совершенно ничего не заметил. Обычные человеческие реакции у него практически полностью отсутствуют — он редко дёргается от неожиданности, не заламывает руки, не запинается. Но что-то едва уловимое даёт понять, насколько он напряжён сейчас — то ли на долю секунды распахнувшиеся шире глаза, то ли еле заметно поджавшиеся губы. Андроид вежливо кивает и отходит к остановке. Неловко оглядывается по сторонам, зачем-то хлопает себя по карманам, а затем, протерев рукавом мокрую от дождя лавочку, плюхается на неё. — Это андроид, — голос из слуховых имплантов едва не заставляет Веру подпрыгнуть. Хорошо Олегу, у него нервные импульсы сразу преобразовываются в сигнал и неважно, куда он отправляется — на синтезатор голоса или в чужие импланты. Чтобы позвонить, ему необязательно даже рта раскрывать. Вера так не может — только если нашёптывать что-то во встроенный микрофон. Окружающие люди тогда едва ли её услышат. Вот только у андроидов сенсорные системы куда чувствительнее, и каждое произнесённое ею слово тут же будет услышано. Особенно если тот андроид действительно постарается подслушать их разговор. В ответ Вера медленно кивает, мол «знаю». По спине ползёт липкий холодный пот. «Не дай бог это за нами». — Ёбнем его? — звучит голос в имплантах, и Вера ошарашено оборачивается на Олега. — Я пошутил. — Ну ты и долбоёб, — всё-таки шепчет Вера в микрофончик. Андроид тут же вскидывает голову. Сидит на лавочке, невозмутимо ногами качает, но всё равно реагирует на её слова, хоть до них с Олегом метров семь. Слушает всё-таки. — Он слушает, — будто прочитав Верины мысли, проговаривает Олег. Даже в её сторону не смотрит, вглядывается во мрак лесополосы, чтобы не привлекать ещё больше внимания. И Вера вглядывается тоже, а воспалённое воображение рисует картинки тёмных фигур, расплывающихся между деревьями, и тянущихся из-за веток рук. — Точно за нами. Ну почему именно сейчас? Самое идиотское, что слежка может быть подослана абсолютно кем угодно. Линбергом, Еленой, её ревнивым мужем, полицией, да хоть Антоном Никитичем. Вера как-то совершенно упустила момент, когда резко стала всем интересна. Телефон пиликает в кармане, и Вера уже надеется увидеть уведомление о приближающемся электробусе, но натыкается на сообщение. Причём от того, кто их презирает как явление и предпочитает видеосвязь. Антон Никитич лёгок на помине. От кого: «Возьми трубку и получи пизды» 18:56 Веронька, Елена отменила заказ, но за выезд за город компенсация всё раано будет, раз я тебя просто так вызвал. Всё равно спасибо за твою работу, я очень это ценю. 18:56 *равнр 18:57 Да твою мать, *равно Олег бесцеремонно перевешивается через Верино плечо, задевая щекой висок, чтобы прочитать сообщение, и в другой день за подобное она бы точно щёлкнула его по носу, пусть боли бы он и не почувствовал, но сейчас она только благодарна за такую проницательность. — Хуёво, — отзывается Олег уже вслух. Почему-то именно в этот момент Вера ловит себя на том, что не чувствует чужого дыхания на щеке и тепла от его кожи, как это было бы, будь он человеком. «Он и есть человек», — одёргивает себя Вера. По какой-то причине такие странные мысли приходят в голову особенно при сильном эмоциональном напряжении. Будто мозг ловит перегрузку от тревоги и панически собирает информацию обо всём вокруг, лишь бы не упустить что-нибудь из виду. Мозгу же невдомёк, что подобный информационный мусор только засоряет эфир. — Ты же можешь регулировать температуру поверхности? — зачем-то спрашивает Вера, а Олег зачем-то застывает на месте, только таращится теперь не в экран, а прямо в глаза. — Могу. — Просто ты холодный, — не то чтобы это было проблемой, просто почему-то сейчас это кажется важным. Глупость, конечно, страшная. У неё буквально на руках подтверждение того, что вызов был фиктивный и услуги «GENErally» Елене не нужны, целью визита точно был Олег, а Вере, вон, кожа холодная. Зато это точно что-то новое. Этого ещё не было. — А, — он тут же себя одёргивает и распрямляется. — Тебе неприятно? — Да нет, просто непривычно. — Во, так лучше? — подбородок неуловимым движением ложится на плечо. Тепло через пальто не чувствуется совсем — только небольшой отголосок на незакрытой шарфом шее, то, что можно уловить на расстоянии. — Лучше. Хотя бы нет флешбэков с университетской анатомички. — Я думал, биологов не водят в анатомичку. — Не водят. — Тогда лучше не рассказывай. — Не буду, — со смехом отзывается Вера. Пусть у него в голове останется образ, как она под покровом ночи пробирается в корпус медиков, чтобы поглазеть на трупы, легенды всегда интереснее. Реальность слишком скучная с тем элективом «Генетическая медицина», на который записалось полкурса и который в итоге никто почти не посещал. Андроид продолжает коситься на них со своей лавочки, периодически проверяя карманы и продолжая болтать ногами. Одет в обычную, ничем не примечательную одежду. Сидит как сбежавший из дома подросток, всё поглядывает на трассу, не покажется ли электробус, но то и дело пробегается взглядом по ним с Олегом. Шея голая, шапки нет, штаны подвёрнуты, и от самой этой картины Вере становится холодно. И очень не по себе. — Что-то электробус задерживается, — бормочет Олег себе под нос. — Что ты хочешь на день рождения? — Что? — У тебя же день рождения скоро, — пожимает он плечами, подборок так и лежит на плече. — Чего ты хочешь? — Ты серьёзно хочешь сейчас про день рождения поговорить? — Это важно, — отзывается Олег, и следующая фраза раздаётся уже в слуховых имплантах. — А ещё я стараюсь быть неподозрительным. Насколько могу, конечно. День рождения, подумать только. Тут мир на глазах рушится, люди умирают, а на сердце по ощущениям не то что камень — Эверест целый, — а он про день рождения. Просто даже если на секунду подумать: чего бы Вера хотела? Сделать хоть что-нибудь, за что не стыдно будет. Даже необязательно планету спасать — просто какую-нибудь крутую, масштабную штуку, такую заметную, запоминающуюся, чтобы в веках осталось. И вернуть всё назад хочется. Повернуть время вспять, снова оказаться на четвёртом этаже одного из домов, ровными рядами сложенных в чистый и нечеловечески красивый Санкт-Петербург-1, немного подумать своей головой и попытаться прожить чуть менее предсказуемую жизнь. — Не думаю, что ты сможешь мне это дать, — «боже, как пафосно прозвучало». Ещё и электронка эта, прямо как в фильме каком-то. Осталось только загадочным полушёпотом заговорить, и из-за угла кто-нибудь обязательно крикнет «Снято!» — Ну почему же. Я способный. — А, точно, ты ж у нас Иешуа Га-Ноцри. — Не понял, — в замешательстве произносит Олег, и Вера почти ловит себя на том, что ей безумно нравится вот так ставить его в тупик. Идеальное существо, сплетение технологий и возможностей человеческого мозга, с доступом к интернету, никогда не заболеющее и не почувствующее боли, становится таким растерянным. — Ну, — руки сами собой поднимаются к вискам, и в голове в который раз за день вспыхивает дежавю — как Олег цитировал «Мастера и Маргариту» в переполненном электробусе тогда ещё со сломанными зрительными блоками. И впервые в жизни это дежавю не вызывает невольного отторжения. И стоит только на секунду почувствовать что-то тёплое, поднимающееся из-под рёбер, ощущение давно забытое, но никогда не покидавшее насовсем, как сердце тут же леденеет и ухает в ноги, отдаваясь на коже морозными мурашками — андроид поднимается с лавочки и быстрой, какой-то напористой и в то же время боязливой походкой направляется к ним. Роботы так не ходят. Роботы ходят тихо, ровно, не качаясь из стороны в сторону и не поправляя бесконечно куртку. r-84 никогда не заставит тебя выглядеть человеком настолько, чтобы окружающие забыли о том, что ты робот. Времени не хватает даже на то, чтобы мельком переглянуться. Всё ощущается как во сне, когда ни крикнуть в полную мощь не можешь, ни рвануть прочь изо всех сил. — Прошу прощения, я могу ещё раз к вам обратиться? — начинает андроид ещё с расстояния в пару шагов, и ничего не остаётся, кроме как глупо кивнуть. — Я хотел попросить вас оплатить мне проезд, я не могу сейчас сделать это сам. Я потом всё верну, честное слово, — продолжает он боязливо, всматривается в глаза не моргая, будто старается разглядеть в них что-то конкретное, — просто я сейчас посмотрел на вас и подумал, что вы поможете мне. Последняя фраза выходит неозвученным вопросом, и понимание происходящего постепенно приобретает материальность, но никак не складывается в общую картину. — Ты бежал, — выдыхает поражённо Олег и выпрямляется. Андроид застывает на месте. Будто его гвоздями приколотили к этому мокрому асфальту, и Вера видит, как надежда, которую только в этот момент удалось распознать, в долю секунды испаряется из глаз. Если бы он был живым, Вера бы подумала, что ему только что перерезали горло. Удивительно, насколько человечным становится робот с полетевшей нейросетью r-84, которая и должна делать его похожим на человека. Но если этот андроид сбежал — скорее всего он убил своего хозяина. Самое «нероботское», а соответственно, самое человечное, что может сделать робот — это убить человека. — Не смотри так на него, — знакомый голос в слуховых имплантах звучит будто через толщу воды. — Ты его пугаешь. Приходится, насколько это возможно, собрать в кучу мешанину из обрывочных мыслей и немного успокоиться. — Я подумал, — начинает андроид, немного отшагивая назад и выставляя руки перед собой — крови на них нет, как и на одежде, — что вы будете не против мне помочь, — и звенящая тишина, должно быть, подбивает его заполонить эфир и объясниться. — В смысле, ну, вы же человек и андроид. Человек и робот. Так что я предположил, что вы немного более, эм, широких взглядов, — он что, подумал, что они… — Мы не… — начинает Вера, но многозначительный тычок под рёбра заставляет проглотить остаток фразы. — Только оплатить проезд? — вставляет Олег. Андроид судорожно кивает, оглядывается, кивает ещё раз, убирает руки в карманы. — Тогда лучше с моего счёта, его сложнее отследить. Но ощущение смутной опасности отказывается покидать разум. Сидит где-то совсем глубоко и начинает нашёптывать только сейчас, в полной тишине, когда никакие другие мысли не могут этот шёпот заглушить. Андроид явно нервничает. Это выражение одновременно беспомощности и решимости Вера наблюдала на тысяче лиц. Точно так же выглядел профессор Васильев, запирая за собой дверь в научно-исследовательский центр, который полыхал уже через каких-то пятнадцать минут. Всё происходит так быстро, что Вера не успевает даже поглубже вдохнуть и зажмуриться. Лезвие блеснуло перед глазами всего на долю секунды. Прямо у самого лица. Свист разрезающего воздух ножа полоснул по ушам. — Тебе необязательно этого делать, — раздаётся, по ощущениям, спустя целую вечность. — Мы оплатим тебе проезд, и расходимся, идёт? Вера опускает взгляд — андроид цепляется за рукоятку ножа так, что кажется, на ней останутся вмятины от пальцев, а само лезвие прошло насквозь через ладонь Олега и теперь торчит с тыльной стороны. — Мне не больно, — проследив за взглядом, произносит он, но андроид тут же его перебивает: — Меня всё равно поймают, — боже, какое юное у него лицо. Такие лица не делаются для технических андроидов — все роботы-повара, уборщики и няни выглядят как взрослая серая масса, лишь бы не выбиваться из толпы и не привлекать лишнего внимания. А это юное лицо, совсем мальчишеское, точно было сделано на заказ. Это андроид-компаньон. И Вера знает, для чего обычно покупают андроидов-компаньонов. — Рано или поздно, но меня поймают. — Меня не поймали, — мотает головой Олег, но андроид уже на него не смотрит. — А ты чуть не поранил хорошего человека. — Она твой хозяин? — спрашивает андроид, не выпуская рукоятки из пальцев. — Она мой друг, — поправляет Олег. — Я тоже бежал, она мне помогает. И тебе тоже кто-нибудь поможет. Дай я нож выну. Андроид будто отмирает и отпускает нож. Олег вынимает лезвие из ладони с таким видом, с каким люди достают застрявшую между зубов еду. Впервые в жизни всё вокруг больше не кажется знакомым, и это чувство абсолютной растерянности клубится в голове мерзким дымом, туманящим разум и не дающим думать. У Веры чёткий, аналитический склад ума, и общая картина происходящего всегда складывается перед глазами в идеальный пазл, но сейчас из него будто забрали половину всех деталей. Потому что андроид не человек, а тот факт, что он начинает походить на человека больше всего, когда сломан, только подтверждает это. Сколько бы фильмы не доказывали обратное, сколько бы они не романтизировались в обществе, это никогда не изменится — почти все их решения прописаны в программе заранее, и лишь малая часть генерируется на месте с помощью r-84, которая тоже создана людьми. — Что… что мне делать? — спрашивает андроид совершенно упавшим голосом. — В городе много камер, там тебя точно поймают, — кажется, Олег единственный, кто пока не выглядит совершенно потерянным. — Лучше иди в обратную сторону. Именно иди — пешком. Через лесополосу, — почему-то Вера уверена, что сейчас он описывает, как сам добирался пешком до города после аварии с Линбергом. — Заряда должно хватить где-нибудь до Сестрорецка. В большие города не иди, но в совсем маленькие тоже не забредай — там нас не любят. Что делать с ножом, Олег так и не придумывает, так что продолжает неловко держать его двумя пальцами, как грязную кухонную тряпку, а рана на руке медленно затягивается сама собой. Господи, из чего вообще сделан его корпус? Обычные андроиды так не могут, насколько Вера знает, но она уже перестала чему-либо удивляться. — И что дальше? Найти работу в чёрную? Пахать за копейки и жить в страхе? Кому нужна такая жизнь? — юное лицо андроида совсем перекашивается, и это выражение Вере уже совсем не нравится. — Ты сам выбрал быть человеком. Из того, что я успел увидеть, почти все люди так живут, — пожимает плечами Олег. — Ты не похож на андроида. — А я больше не андроид. И произносит это так легко, будто на самом деле всегда это знал, и впервые выглядит красивым не механической, высчитанной лучшими инженерами по золотому сечению красотой — а по-человечески красивым. Андроид молчит. Смотрит снизу вверх потерянными глазами, и что-то Вере подсказывает, что сейчас они переговариваются между собой по внутренней сети, потому что что-то в его глазах неуловимо меняется и светлеет. И вмешиваться в это кажется кощунством. У них обоих одинаковые бесцветные волосы и пугающе похожие глаза, а дежавю вновь осторожно подкидывает картинку, как Вера впервые попала в «GENErally», где все внезапно оказались слегка отбитыми и с переломанными судьбами, так что Вера почувствовала себя на своём месте. Дома. — Удачи, — почти неслышно произносит Олег, и Вере остаётся лишь догадываться, почему это последнее прощание он решил выразить вслух. Андроид кивает, бросает Вере виноватый взгляд и будто собирается что-то сказать, но так и не решается. Ещё недолго мнётся и наконец-то, словно не давая себе времени на передумать, срывается с места через трассу в сторону лесополосы. Андроид, заигравшийся в человека.