Корабль идёт ко дну

— Вера, ну твою-то мать, — вздыхает Паша, как только они с Олегом показываются на пороге его каморки. Олег улыбается виновато, держит перед собой руки в замке и, кажется, понятия не имеет, куда себя деть. — Это вы вчера так весело отпраздновали? — видеть технику в таком плачевном состоянии Паше всегда неприятно, так что даже смотрит на Олега он как-то исподтишка. — Можно и так сказать, — пожимает плечами Вера. Так-то скрываться перед Пашей особо нет смысла — он и без того знает, что Олег — андроид Линберга, может и догадаться, что такие повреждения он от аварии получил, — просто пускаться сейчас в объяснения хочется меньше всего. Паша поднимется со своего кресла, кряхтит совсем по-старчески и с усилием трёт лысый затылок. — Садись, чудо, — кивает на кресло — сидеть здесь больше негде. Пашина каморка — святая святых, и заходить сюда позволено только в самых исключительных случаях. Стол завален стаканчиками из-под кофе, а сверху такой слой пыли, будто он специально, назло Вере, ею всё вокруг усыпал. Просто в голове не укладывается, как кто-то, насколько педантичный, настолько дотошный и въедливый, мог запустить свою комнату до такого состояния — только спустя пару лет Вера поняла, что на самом деле этот внешний хаос был жёстко структурирован, всё лежало на своих местах, а попытка разложить всё в соответствии с собственными представлениями о порядке вгоняло Пашу в такую яркость, что напрочь отбивало всякое желание разобраться в этом кошмаре. Паша быстро окидывает Олега оценивающим взглядом, пока тот болтает ногами, сидя в кресле. Роется в тумбочке и выуживает оттуда окуляры с фонариком. Матерясь под нос, осматривает порванную губу, даже не прикасаясь с лицу — кажется, ему, как и Вере, будто неловко его трогать. Это всё равно что в грязных ботинках пройтись по дореволюционному, до блеска начищенному паркету. Сам Олег теперь сидит неподвижно, позволяет со всех сторон разглядывать своё лицо и старательно избегает сталкиваться с Верой взглядом. И вот, собственно, почему.

***

— Вера! Сон сходит болезненно и по чуть-чуть, будто с Веры его по слоям щипцами снимают. Её организм и без того плохо переносит алкоголь, так что заранее взятый на сегодня отгул как нельзя кстати, так ещё и уснуть удалось без малого три часа назад. Макс стоит в дверном проёме, упираясь руками в косяк. — Забери от меня своего заёбу. Вера прикрывает глаза и откидывается обратно на подушку всего на секунду, просто чтобы отвоевать у сна ещё пару минут, но когда наконец поднимается, Макса в поле зрения уже нет, а на кухне подозрительно тихо. Голова раскалывается так, что проще уже действительно побиться ею о стену и завершить процесс. Знает же, что после Rubrum mortem нервная система гиперчувствительна, что алкоголь по ней шарашит только так, но вот такие безрассудные вещи хотя бы на один вечер позволяют почувствовать себя нормальной. По дороге в ванную не спотыкается только потому, что за столько лет выучила этот путь наизусть и может пройти по нему хоть с закрытыми глазами (если по нему опять не разбросали тапки), но только Вера тянется к ручке двери, как замечает на кухне что-то странное. Вы наверняка это чувствовали, если жили в многодетной семье или в общежитии — когда идёте по коридору и боковым зрением выцепляете что-то странное в одной из комнат. Вот и сейчас с бодуна Вере требуется ещё секунд восемь, чтобы на автомате щёлкнуть по выключателю, зайти в ванную, а затем сразу высунуться в проход и заглянуть на кухню. — Вы чем занимаетесь? Оба замирают на месте. Ладони сжаты в кулаки и выставлены перед собой. У Макса лицо такое красное, будто он только что в баре подрался с кем-то, явно превосходящим его в физической подготовке, лоб блестит от пота, а плечи высоко вздымаются от тяжёлого дыхания. Олег стоит совершенно неподвижно. — Двойное цу-е-фа, — отзывается Макс, тут же опуская руки, и Олег повторяет это движение за ним, принимая самый невинный и непричастный вид. — Вы кому лапшу на уши вешаете? Иногда Вере кажется, что она многодетная мать. — Нет, серьёзно, — настаивает Макс. — Мы ебашили камень-ножницы-бумагу, но всё время выбрасывали одно и то же, поэтому решили сыграть двойную. — Если вы обязанности по дому делите, — а это вполне вероятно, завтра по расписанию (Вериному, естественно, остальные жильцы только руками разводят и позволяют загонять себя в это расписание) генеральная закупка всяких бытовых мелочей, — то киньте монетку. — Точно! Макс тут же подрывается с места, будто только рад сейчас оказаться где угодно, только не на этой кухне. Весь красный, даже шея и уши, с неловкой, какой-то прыгающей походкой. Олег на это только плечами пожимает и остаётся стоять с совершенно невозмутимым видом, опираясь на подоконник. Неужели обычный спор о бытовых обязанностях довёл Макса до такого состояния? Бросив попытки понять, что здесь вообще происходит, Вера тянется к чайнику, чтобы налить туда свежей воды. Ночь была странная, какая-то дурная совсем. И голова у Веры тоже дурная, потому что продолжает самопроизвольно поворачиваться в сторону Олега и… да просто рассматривать. На него вообще сложно не смотреть. Все раны он уже иллюзией скрыл, будто и нет на их месте ничего. И состояние в целом тоже какое-то дурное, потому что ещё немного, и Вера упадёт в это милое создание по самое не балуй. Ужасное ощущение — когда понимаешь, что перед маячащим впереди событием ты не властен и что бы ты ни делал, оно всё равно произойдёт. Ещё немного, и Вера точно не сможет смотреть на Олега, как раньше — а, может быть, уже не может. Это как утром откладывать будильник на пять минут — всё равно надо вставать, и каждая минута такой ничего не значащей отсрочки ничего не изменит, но, как идиот, продолжаешь воровать у реальности эти крохи контроля над происходящим. Но ещё один толчок — всего один — и обратного пути уже не будет. И толчок этот точно не за горами. Возвращается Макс, сжимая в ладони коллекционную сувенирную монету из Благовещенска. Видимо, обычную просто не нашёл. — Ща-ща, — бормочет он себе под нос. Неловко пробирается к плите, словно стремясь закрыть спину, подкидывает монетку и тут же радостно выдаёт: — Ха, решка! — Это нечестно! — подрывается Олег. Вера только сейчас замечает, как он на самом деле напряжён — пальцами вцепился в подоконник, и вся поза сама по себе какая-то неестественная, будто ему приходится сознательно собирать собственную нервозность в подобие спокойствия. — Давай хотя бы до трёх побед. — Вы хоть определились, кто за решку? — спрашивает Вера. Макс с Олегом глупо переглядываются. — Вы дебилы? Макс неловко поглядывает на монетку в своих руках, прочищает горло, будто собираясь что-то сказать, но так ничего и не говорит. — О чём спорили-то? — Олег доёбывает меня, как человек понимает, что втрескался в кого-то, — отзывается Макс, убирая монетку в карман и отворачиваясь к уже переполненному чайнику, чтобы включить его. Так. Дальше «так» пока не идёт. — А монетка тогда зачем? — Максим сказал, что у него есть какой-то супердостоверный способ это понять, но делиться им не хочет, — пожимает плечами Олег. И даже забавно становится от этого контраста. Взвинченный и смущенный до опущенного взгляда Макс и спокойный, даже апатичный Олег, который вообще-то источником неловкости и является. — Если я выиграю в цу-е-фа или в монетку, то он должен мне рассказать. Что здесь вообще происходит? Хотя в целом неудивительно, почему эта тема внезапно взволновала Олега именно сейчас. Каждый день он сталкивается с новыми видами социального взаимодействия, и вчерашнее невразумительное признание Макса не могло остаться незамеченным. — Макс, тебе что, жалко, что ли? — спрашивает Вера всё ещё осипшим со сна голосом. — Вообще-то это личное, — отмахивается он. Пальцами постукивает по столешнице, разглядывая свои монструозные тапки. Откуда он их только откопал — один синий, другой зелёный, с кучей заклёпок, ремешков и пластиковых глаз. И не скажешь, что этому ребёнку девятнадцать. Надо срочно вызволять его из этого порочного круга неловкости. — Тебе-то это зачем? — разворачивается Вера к Олегу. — Я просто подумал, что если это когда-нибудь произойдёт, то было бы неплохо это понять. — Не падай в это говно, братан. Не лезь, оно тебя сожрёт, — румянец потихоньку сползает с его лица, но как-то некрасиво, пятнами. А в голосе притворная бравада, потому что, несмотря на его образ настоящего петербургского гопника, Вера-то знает, что в душе Макс ещё ребёнок совсем, который и влюблялся-то всего, дай бог, пару раз — и то на уровне влюблённости в соседку по парте, которая на тот момент кажется самой красивой девочкой на свете. — Ну ты же упал, — непонимающе встревает Олег. — Вот именно! — Макс от возмущения чуть не сбивает грязную кружку со столешницы. — Вер, ну ты-то ему скажи. — А я здесь причём? — То-то я не видел твоих ухажёров. А вот это уже удар в спину. Справедливости ради — Макс был отвратительно прав. Как-то исторически, видимо, сложилось, что Вере всегда нравились люди, в той или иной степени не попадающие под критерии нормальности, начиная с того тихого, необщительного паренька на самом верхнем ряду аудитории (уже через пару месяцев стало понятно, что то, что она изначально приняла за необщительность, было следствием незаинтересованности в людях и глобальной обиды вообще на всех вокруг), заканчивая случайным незнакомцем, с которым Вера застряла в лифте какого-то Василеостровского ЖК, чей вдохновенный артистизм оказался обычной мефедроновой зависимостью. И от каждого из них пришлось отмываться долго и с матами, а затем падать в очередную незаурядную личность. Но проблема даже не в этом. Вера знает, что она раздражительный педант, доёбчивый аккуратист, назвать можно как угодно, но она старается быть лучше, правда старается. И с возрастом бо́льшую часть придирок не по делу удалось урезать, потому что так зацикливаться на идеальном результате — это изматывающе и немного нездоро́во. Но с каждым годом кажется, будто их становится только больше: не включать свет лишний раз, не издавать слишком громких звуков, избегать шумных и ослепляющих мест — а это значит почти всех центральных улиц, кино, клубов. Без тонны солнцезащитного крема на свет не выйти, потому что кожа тут же поползёт ожогами и трещинами и будет хлопьями сыпаться прямо с мяса, с Верой даже напиться по-хорошему нельзя. И она понимает, что все эти ограничения — просто её способ выжить, функционировать хотя бы как подобие нормального человека, но за всё это всё равно неизменно становится стыдно. Будто Вера и не человек уже, а так — самоорганизующася система, направленная лишь на то, чтобы поддерживать себя в сносном состоянии. И уж лучше никогда больше не сближаться ни с кем достаточно сильно, только бы не терпеть этот придавливающий к земле стыд. — Я не очень понимаю, почему ты просто не скажешь Кате? — спрашивает Олег. — Ты ведь явно ей нравишься. — Но не в том же смысле, — едва не стонет Макс. — И ну… где я, а где она. Она же такая… Бля, кому я рассказываю. Как вообще можно не понять, что влюбился? — У меня есть некоторые трудности с отслеживанием своего эмоционального состояния. И я должен понимать, что происходит, на случай, если это когда-нибудь случится. В каком-то смысле это даже забавно. У Олега есть настоящий, функционирующий мозг, но он редко оперирует своими эмоциями, просто потому что не знает, какими они должны быть и как их переживают люди, так что просто перепроверяет их корректность и соответствие ситуации по два раза. Но в то же время легко доверяется физическим ощущениям, хотя у него даже рецепторов непротезированных нет. Человек-парадокс, не иначе. — Так что за способ? — всё-таки уточняет Вера. — Да блять, чё вы до меня доебались с утра пораньше? — Тебе правда жалко, что ли? — спрашивает Олег с такой интонацией, будто действительно верит, что Макс чисто из жадности не делится секретом. Господи, чем они вообще занимаются? Вере двадцать шесть стукнуло, Олегу летом двадцать четыре будет, да и Макс скоро третий десяток разменяет, а разговоры на уровне шушуканья в школьном туалете. — Ну хорошо, ладно, ладно, — фыркает Макс, совсем забиваясь в угол. — Какие вы заёбы оба, — глубоко вдыхает и скороговоркой выдаёт: — Просто представьте, что этот человек обнимает вас со спины. Есть ощущение какой-то неправильности или всё на своих местах? Довольны? Блять. Нельзя было это представлять. Просто нельзя, потому что перед глазами картинка вспыхивает так ярко, что будто отпечатывается на сетчатке. Вера стоит на общей кухне, лучше поздней ночью, переходящей в утро. Набирая воду в электрический чайник, например. Нет, лучше у окна — там, где всё и началось. На улице гроза, и Вера тянется к форточке, чтобы её закрыть, иначе вода зальёт удлинитель на подоконнике. И запах такой свежий, ночной и густой, но холодный, потому что май в Петербурге никакой не май — так, почти октябрь. А утыкающийся в шею нос на контрасте такой горячий, и прижимающаяся к шее щека тоже, потому что Олег по какой-то причине запомнил ту ничего не значащую ремарку про холодные руки и теперь специально повышает температуру поверхности — вчера, вот, рука у него была совсем тёплая, как настоящая. Вера не знает, какая наощупь у него кожа, потому что до этого только легко касалась его запястий и кожи головы, но наверняка она очень мягкая, бархатистая, потому что такой её делают на фабриках. Но даже эта подчёркнутая искусственность ничего не портит, потому что все его слова, реакции и жесты по-прежнему только его. И почему-то Вере так спокойно среди разбушевавшейся грозы в кольце механических рук, что даже в голову не приходит попросить Олега сделать яркость в глазных протезах поменьше, ведь ядовито-зелёный аптечный крест вроде как должен давить на мозги, но нет — Вера его даже не замечает сейчас. А ещё понизить яркость и лишить себя хотя бы крупицы представившейся картины кажется в эту секунду просто преступлением. И кажется, что невыносимее быть не может. Что ещё немного, и можно совсем рассыпаться, расплавиться и уже не смочь собраться обратно, но нет. Вера представляет, как поворачивает голову и тут же напарывается на сонный взгляд почти прозрачных глаз, отсвечивающих зелёным из-за аптеки напротив — совсем старых глаз этого древнего, неземного создания. И в глазах столько понимания, что объяснять словами ничего не нужно. И Олег бы буркнул что-нибудь язвительное, потому что не знает, как себя вести и как выражать свои чувства, а потом тут же виновато что-нибудь бы добавил, удивившись собственному острому языку. И сжал бы руки посильнее, потому что тактильный контакт ему вроде как понравился. — Вы чего зависли оба? Ало? — Макс щёлкает пальцами прямо перед лицом Олега. Вера даже не заметила, в какой момент он отлип от плиты и переместился к подоконнику. — Олеж, приём, проводка сгорела? — А? — отрешённо отзывается Олег, промаргивается и в одну секунду натягивает маску привычной флегматичности. — Всё нормально, хорошо всё с проводкой.

***

В общем, в глаза Олегу Вера старается лишний раз не смотреть. Паша пристально всматривается в его лицо, пинцетом легонько приподнимает порванную губу. Полумрак комнаты вдруг нарушается светом из щели в дверном проёме. — Так вот ты какой! — в комнату заглядывает Женя, а за ним Вера замечает красную Полинину макушку. Женя тут же бесцеремонно распахивает дверь до конца, врываясь в Пашину каморку, как к себе домой, с такими горящими глазами, будто кумира увидел или очень милого щенка. — А ну цыц, — фыркает Паша, продолжая возиться с порванной губой. — Какой ты красивый, господи боже, — выпаливает Женя, не обращая никакого внимания ни на Пашу, ни на его пинцеты с окулярами, ни на то, что без иллюзии лицо Олега больше походит на поле боя. Паша тут же цокает, откладывая инструменты в сторону, потому что Олег больше не может сидеть спокойно. Ему некомфортно — это сразу видно. Не неприятно, но явно непривычно. — Хорош пацана смущать, — Полина остаётся стоять на проходе, кажется, впервые в жизни не стремясь напугать своим видом первого встречного. Даже протезированные руки уводит за спину, но Олег всё равно их замечает. — Ты андроид? — спрашивает он. — А ты разве не можешь это определить? — хмыкает она, руки больше не прячет, а складывает на груди. «Не может, он же не андроид», — думает Вера, но, кажется, Полина на заминку внимания не обращает. — А ну брысь все отсюда, — Паша убирает окуляры на лоб, устало потирает переносицу. Вера только и рада побыстрее сбежать отсюда, так что покидает комнату позорно быстро в направлении единственного на данный момент места, где можно успокоить нервны — в их с Женей «техническую», за работу. В «технической» полумрак, прямо как у техника Паши. Пахнет какими-то моющими средствами — должно быть, Нина только закончила убираться. На столах ни грамма пыли, протёрт даже монитор, и клавиатура вычищена от крошек, и это самое приятное зрелище на свете. Вера падает в своё кресло, голова после алкоголя гудит невыносимо, но в этом месте вся боль будто притупляется. А если немного поработать, то и зуд навязчивых мыслей хоть на пару часов можно выжечь из головы. — Что с тобой? — вдруг раздаётся за спиной, и протезированные руки ложатся на подлокотники по бокам от Веры. — Ты о чём? — Выглядишь паршиво, — произносит Полина, ни капли не стесняясь своей бесцеремонности. — Голова болит после вчерашнего, — выдаёт Вера полуправду. Не рассказывать же теперь, что, кажется, она умудрилась влюбиться в собственного андроида, который на самом деле ей не принадлежит, да никакой он и не андроид вовсе, а самый настоящий человек, но не совсем. — Тебе не кажется, что ты слишком много работаешь? — С чего бы? — чего-чего, а этого вопроса Вера не ожидала. Было бы логично, заведи Полина разговор об Олеге. Вера была не в восторге от идеи вести его в офис в разгар рабочего дня, потому что о нём её коллеги уже наслышаны и Верины увиливания от всех вопросов о нём интерес только подогревают. Полина наклоняет голову над спинкой кресла, смотрит прямо в упор, не моргает даже. У неё есть поразительный талант всегда переходить к делу без кучи осторожных вопросов, и за это Вера её очень ценит. — Это, — Полина кивает на компьютер, — огромные объёмы данных, Женёк их на неделю растягивает, а ты в одного за пару дней упахиваешься. Нельзя в голове держать столько информации, — металлические пальцы неприятно скрипят на подлокотниках, но Вера уже выдрессировала себя не делать замечания лишний раз. — Это обрабатывает программа, я почти ничего не делаю. — Херня, — фыркает Полина в ответ. — Ты оперируешь этой программой. И тебе нужно брать перерывы, потому что этого слишком много. — Это всё ещё всего лишь программа. Полина вздыхает так шумно, что становится даже совестно. И снова омерзительно стыдно, что кому-то приходится с ней возиться, как с совсем несмышлёным ребёнком, который замахнулся на чересчур тяжёлую для его возраста игрушку. И как ей объяснить, что только сидя у этого монитора (с фильтром синего излучения, Вера сама его подбирала в своё время), слушая гул систем охлаждения и окунаясь с головой в вязь секвенированного ДНК, можно почувствовать себя нормальной, причастной к чему-то большему, чем ты сам? Просто сидеть и исправлять ошибки, хоть изредка не чувствовать себя паршиво. — Но для тебя это ведь не просто программа? — вдруг спрашивает Полина, каким-то странным взглядом заглядывая в глаза, и Вера совсем теряется. — Полин, о чём мы сейчас говорим? — Я о «GenAnalization», а ты о чём? В «техническую» вваливается Женя, а у Веры на подкорке скребётся дежавю. — Меня Паша тоже выгнал, — потерянно выдаёт он. — Это нормально, что Олежа спросил у меня, как понять, что человечек влюбляется? — останавливается напротив Вериного кресла, неловко переступая с ноги на ногу и потирая локти. Вера давно заметила, что чем сильнее Женя волнуется, тем больше уменьшительно-ласкательных суффиксов у него вырывается в речи. — Да, он просто дохуя разговорчивый. Минуточку. Если всего на минуту задуматься: что, если Олегу это знание нужно вовсе не для себя? Что, если Вера недооценивает его способность к определению чужих эмоций и он, будучи вообще-то взрослым человеком и вполне разумным, просто считывает её собственную реакцию на него и пытается разобраться, что это значит? Может же он, в конце концов, тяготиться непониманием её странного поведения и просто в своей манере выяснять, что происходит. От этого осознания хочется только глубже закопаться в строчки ДНК. И ещё немного понизить яркость экрана, потому всего вокруг в очередной раз становится чересчур.

***

Паша возится с Олегом долго, минут сорок, а по ощущениям все часа три. — Есть разговор, — произносит он, нервно поправляя очки. Олега он оставляет в своей каморке, только осторожно стучится в «техническую» с таким виноватым видом, будто вместо того, чтобы починить, только окончательно доломал. Вера кивком просит его продолжить. — Что-то не так с твоим Олегом. — А конкретнее? — Не пойму, — мотает он головой, снова хватаясь за очки. — Я провёл пару тестов, и… Что-то не сходится. Он знает. Он, чёрт возьми, всё знает. Паша умный, как чёрт, а ещё вообще-то техник и вполне в состоянии отличить андроида от человека. Пусть этот человек большую часть своей жизни и копировал поведение андроидов. — Что-то не так с его r-84. — Что именно? — Вера сама поражается, как смогла выдавить из себя настолько невозмутимый тон. — Какая-то она корявая. Будто по диагонали работает. Я проверил комплектацию, все модули на месте, просто она работает криво. Паша выглядит всерьёз озадаченным, но его смятение не идёт ни в какое сравнение с откровенным ступором, в который на секунду впадает Вера. Что значит «все модули на месте»? Почему у него вообще есть модули r-84, которая, по-хорошему, должна помогать роботу вести себя, как человек? Разве она не должна быть изъята из корпуса? — Что значит все «модули на месте»? — Все модули на месте, — глупо повторяет Паша. — Блок социального взаимодействия, моторного подражания… пойдём покажу лучше. В Пашиной каморке Олег сидит совсем один, уже полностью одетый (собственно, Женю техник потому и выгнал, что хотел осмотреть Олега целиком, и подобной щепетильности можно только удивляться, с машинами он обычно особо не церемонится). В тусклом синем свете настольной лампы выглядит он совсем нездоровым, но первое, что бросается в глаза — раны на месте, все до единой. — Я думала, ты его починишь, — пальцы на автопилоте тянутся к содранной над бровью коже, и Олег даже не уклоняется от прикосновения, порядочно изображая андроида. — Извини, но тут работы явно не на один заход, — возмущается Паша, обводя пальцами в воздухе его лицо. — Да и материалы надо купить, а ты знаешь, что сейчас на Василеостровском рынке творится, — Вера не знает. Но сейчас важно увести его подальше от темы r-84, чтобы он не ляпнул ничего такого при Олеге, так что интересуется больше из вежливости: — А что там? — Ты не в курсе? Программа новая от минздрава. Бесплатная установка глазных протезов. Или это в страховку теперь входит, хрен его знает. Превенция аварий и что-то там ещё, но я из-за этого сегодня в очереди часа полтора простоял. Это пиздец какой-то, все как с ума посходили. Так вот, — возвращается он к теме, — все модули на месте, — а дальше происходит что-то странное. Паша жестом подзывает Веру к себе и заходит Олегу за спину. Подцепляет ворот футболки, оттягивает немного вниз. А затем пару раз стукает по позвонкам, и на абсолютно ровном месте вниз откидывается крышка. Вера делает шаг и наклоняется, чтобы получше рассмотреть, а толку-то — она всё равно в этом ничего не понимает. Просто куча проводов и отсеков. — Видишь, лампочки горят? — Паша проводит пальцем по верхней панели, едва касаясь. — Значит, работают. Но что-то не так. И я не могу понять, что. «Так вот ты какая», — думает Вера. В глазах рябит от сотен крохотных лампочек проводов, превращаясь в один огромный калейдоскоп. Только краем сознания удаётся уцепиться за мысль — у Олега есть r-84. Настоящая. Прямо как у андроидов. И ему нельзя об этом знать. Вера будет молчать, пока не придумает, что с этим делать. Сейчас они пойдут домой — точно пешком, потому что никакого электробуса она сейчас не вынесет, — и Вера будет молчать, что в Олега вшита андроидная нейросеть. Он будет что-то рассказывать, возможно, даже поделится планами на спектакли, а Вера будет молчать. Завтра надо сходить на рынок, чтобы купить Олегу заплатки из искусственной кожи, а Вере придётся вести себя, как обычно, и молчать о том, что все его действия всё-таки не совсем его. К горлу подкатывает тошнота, и Вера с трудом подавляет желание в который раз побиться о стену головой. Паша выглядит растерянным. Так-то озадаченным Пашу можно увидеть часто, он в «GENErally» и не такую технику чинит, поэтому фразы в духе «ну кто, блять, этот шнур сюда вставил» и «какой еблан до меня это паял» слышно чуть ли не каждый день. Но чтобы такая искренняя растерянность… Вера не уверена, что хотя бы раз видела его таким. Когда они выходят из офиса, на улице ещё светло, завтра май как-никак. Но Вера всё так же кутается в своё пальто, потому что кажется, что организм уже истратил все ресурсы, и на терморегуляцию не осталось никаких сил. Зачем-то бросает взгляд на собственные руки — кожа начинает расходится трещинками, а это значит, что пора расчехлять свои перчатки с spf-фильтром, меланина в организме ни на грамм. А ещё Вере придётся молчать о том, что Олег всё-таки немного андроид. — У меня что-то с корпусом? — спрашивает он осторожно. — Пока не знаем, — враньё. Всё Вера знает, но ей придётся подождать и подумать, что с этим делать. Видимо, решения от r-84 и решения мозга вступают в конфликт, и рано или поздно это сведёт его с ума, а Вере нужно придумать, что с этим делать. — Может, во время аварии приложился. Надо на рынок сходить за материалами. Паша, видимо, сам не пойдёт, — как легко Вере даётся эта ложь. Голос не дрожит, глаза не хочется спрятать, даже рука не тянется нос почесать. Дожили. Олег опять смотрит своим странным взглядом и молчит с минуту. — Ты сейчас в настроении побегать? — На рынок мы уже не успеем, — отмахивается Вера. А потом замечает в окне напротив прилипшее к стеклу белое лицо. Нездорово худое с чёрными впадинами вместо глаз, так что белков даже не видно, но нет никакого сомнения — смотрят эти глаза прямо на неё. Вера дёргается, когда к соседнему окну приваливается такое же лицо. Так резко, будто врезается в него с разбегу, а на стекле остаётся отвратительный буроватый след от разбившегося носа. А затем снова, и снова. Весь дом заполняется омерзительного вида тварями с белыми лицами и зияющими дырами вместо глаз, и Вера видит, как стёкла под их напором идут трещинами — даже слышит этот звенящий гул. Олег выглядит довольным собой, больше не рисует маску страха на своём лице. Действительно как ребёнок, ждущий похвалу к своему рисунку. И это ровно то, что Вере сейчас нужно. Адреналиновая встряска и красивая картинка, чтобы на несколько минут забыть обо всём. — Ну давай побегаем.