Корабль идёт ко дну

— Почему мы не можем просто сходить в обычный магазин? — спрашивает Олег, разлёгшись в ванне и задумчиво разглядывая мигающую лампочку. Ванная комната такая крошечная, что свободно разместиться здесь двум взрослым людям особо негде. Олег, конечно, мог аккуратно сесть на бортик, но, как он сам пояснил, есть в таком положении что-то очень драматичное. Так что сейчас, пока Вера возится у зеркала, он лежит в ванне, согнувшись в три погибели — как она только вес его выдерживает. Будто на какой-то студенческой вписке, когда спальных мест катастрофически не хватает и любая горизонтальная поверхность оказывается занята пьяными студентами. — Долго объяснять, — ничего не долго, на самом деле. Просто своё общение с Олегом Вера старается сократить до минимума, пока не придумает, что со всем этим делать. У Олега есть r-84. И есть мозг. Одновременно. Если раньше проблема с получением документов упиралась только в генетическое совпадение с Линбергом, отчего он классифицировался как клон, а не просто киборг, то теперь даже в категорию киборга он впихивается с трудом. Не говоря уже о том, что r-84 сама по себе как мозг. Это идентичность робота, миллиарды сложнейших алгоритмов, имитирующих человека и управляющих всеми частями корпуса. Как мозг и r-84 вообще могут сосуществовать в рамках одной личности? Сам Олег, как назло, Вериных порывов дистанцироваться не замечает в упор. Вот и сейчас, пока Вера тщательно готовится к Василеостровскому рынку, тот валяется рядом в ванне, а не ждёт на своём привычном месте на кухне, потому что «Мне скучно, Вер, ну можно я с тобой посижу?». И что самое странное — делает он это так аккуратно и ненавязчиво, что Вере в моменте даже в голову не приходит сказать «нет». Его присутствие вообще легко не заметить, настолько спокойно Вера себя чувствует. — У нас полно времени, — флегматично пожимает он плечами. От скуки пускает с пальцев искры и рисует то маньяка из «Психо» на стене, то выглядывающую из-за раковины девочку с чёрными волосами и в ночнушке, то пугающие кровавые надписи на зеркале, за которые Вере с интервалом в пять минут приходится на него шипеть — не видно же ничего. — В официальном магазине будет проверка твоего серийного номера и обстоятельств получения травм, нам это не надо. И правда — в официальных магазинах такое проводят. Не из-за беспокойства о жестоком обращении с андроидами, конечно. Вернее из-за него, но далеко не из гуманистических побуждений — по статистике, насилие над роботом повышает вероятность сбоя r-84, а это никому не надо. Так что на рынок сползаются все перекупщики, а в очереди Вере придётся стоять с теми, кто по какой-то причине скрывает обстоятельства повреждения своего андроида. И все понимают, что это за обстоятельства. Раньше это Веру никак не беспокоило. Не то чтобы она могла бы со спокойной душой пнуть какого-нибудь робота, просто, по большей части, это всегда маячило где-то совсем на периферии. Ведь мало у кого сердце быстрее забьётся при виде разбитого телефона или поцарапанной машины. Надо же как-то сохранять здравый рассудок. Просто, если так подумать, r-84 выдаёт на это негативную реакцию, а значит, она понимает, что так быть не должно. Но ведь понимание это основано на алгоритмах, копирующих человеческое поведение, поэтому именно «пониманием» считаться не может. Хотя, если погрузиться в это глубже, то дети так-то тоже обучаются через механизмы подражания, и вообще… Рука дёргается, и карандаш для бровей оставляет длиннющую полосу через весь висок. — Ты же не собираешься брови до ушей рисовать? — спрашивает Олег, ловя руками вспышку-корабль и снова отправляя её в воздух. — Теперь точно нарисую. Будешь ходить со мной и краснеть. — Забавно, что на рынок ты наряжаешься сильнее, чем на собственный день рождения. — Это не наряд, это маскировка, — для этого похода у Веры уже всё готово: немного цвета бровям и щекам, чтобы не выглядеть совсем как труп, перчатки, чтобы скрыть потрескавшуюся кожу, на веки — вазелин, прячущий корки, и баллончик с чёрной краской для волос, чтобы скрыть седину, а потом просто смыть. Переболевшего Rubrum mortem выявить в толпе не так-то просто — симптомов целая куча, и далеко не всегда среди них попадается недостаток меланина. И, казалось бы, должно быть легче, раз выглядят они все совершенно по-разному. В реальности же святая инквизиция бросается на всех подряд, кто выглядит хоть в чём-то ненормальным, так что лучше перебдеть. — Зачем? — Ну, понимаешь… На официальном уровне, перенёсшие Rubrum mortem не ограничены в посещениях общественных мест, просто на Василеостровском рынке немного свои порядки, — фейс-контроль там не хуже, чем в элитном клубе. Вера однажды по незнанию пробовала туда сунуться и получила только порцию брезгливых взглядов. Тогда её это не задело — скорее стало грустно из-за повальной необразованности охранников рынка, — просто тогда она в полной мере осознала, сколько неудобств приносят ей побочки. Ей удалось окружить себя людьми, не брезгующими Rubrum mortem, поэтому каждый выход из этого пузыря повергает в уныние оттого, насколько скудны обывательские представления об этом заболевании. — Меня могут просто не пустить, если подумают, что со мной что-то не так. — Разве вам не ставят штамп в паспорте? — Если на Василеостровском рынке станут спрашивать паспорт, к ним никто ходить не будет, — Олег непонимающе вскидывает голову. — Ты представляешь, в какое место мы идём? — Теперь представляю, что там все стены в крови, а по центру арена с дерущимися зеками. — Ну, с атмосферой ты угадал, но всё не так драматично. Просто куча воров, нариков и прочих приятных личностей. Вообще, если не обращать внимание на весь творящийся там пиздец, то в Василеостровском рынке есть своя романтика. Исконно неблагополучное место, которое в своё время пытались взять под контроль, но по итогу все забили и теперь пытаются получить с него свою выгоду. В каждом городе такое есть — все знают, что никто не платит там налогов, что продают контрабандные товары в обход глаз Большого брата, но почему-то всё никак не закроют. Весь рынок — один огромный лабиринт, в тупики которого лучше не соваться, и обязательно среди местных детей ходят байки, что в его подвалах собирается вся петербургская мафия. Вряд ли там вообще есть подвал, но так интереснее. Лампочка снова раздражающе мигает. Всего неделю назад же меняли. Ванная и без того выглядит как воплощение победы утилитаризма над дворянским прошлым этого дома, а мигающий свет так вообще доводит всё до абсурда. — Сделай что-нибудь со светом, пожалуйста, — раз Олег всё равно торчит тут с ней, то пусть хоть делом займётся. — Я могу просто сделать вот так, — хихикает он, и всё вокруг в одно мгновение погружается во тьму, а Вера от неожиданности с громким стуком роняет карандаш прямо в раковину. Ну что за сволочь такая? Свет, тем не менее, возвращается уже через пару секунд и больше не мигает. — Спасибо. — Обращайся, — как ни в чём не бывало отзывается Олег, продолжая пальцами играть со вспышкой света. Лицо в зеркале напротив уже не выглядит таким мёртвым, как обычно — всё ещё слегка болезненное, но такой маскировки достаточно. Главное — не перестараться, иначе можно и вовсе перестать походить на петербуржца. Вера тратит на разглядывание своего лица ещё несколько минут, пока на зеркале не вырисовывается кровавое «Давай быстрее». — Мне ещё волосы красить, — на это Олег вздыхает так тяжело, будто ему действительно могло понадобиться больше воздуха, чтобы пережить эту новость. — Меня иногда поражает, на что ты тратишь ресурсы своей фантазии. — В каком смысле? — В смысле что все вокруг думают, что «Организация» — это гениальная акция протеста, которая виртуозно обходит все запреты на оппозицию путём крипипастных метафор. А по факту ты просто подгоняешь меня, потому что тебе скучно лежать в ванне без дела. — Я никогда не позиционировал «Организацию» как, прости за тавтологию, организацию с высокими целями или какой-то глобальной миссией. Мне было скучно, а ещё я был злой, — не знала бы Вера предыстории, точно выдала бы что-то вроде «Ути боже мой, злой он был» — настолько не вяжется его растерянное выражение лица и сам факт лежания в ванне от скуки с драматичностью этого «злой». — Если ты собираешься заливать про то, что ты на самом деле великое зло и ничего хорошего в жизни не сделал, то лучше даже не начинай. — Ты это к тому, что я не зло, или к тому, что я зло, но просто не великое? — Олег заинтересованно приподнимается на локтях. — Если второй вариант, то я прямо в этой ванне себе провода вскрою, — ну что за королева драмы. — Со злом разбирайся сам, а насчёт скуки — можешь мне помочь. Вера достаёт из шкафчика над раковиной краску в спрее. Раньше была забавная мода делать с его помощью веснушки на лице — Вера видела пару смешных видео, как ничего не подозревающие девушки и парни пшикали эту смесь себе на лицо и оставались потом чумазыми трубочистами. — На, — протягивает Вера баллончик Олегу, пока тот, кряхтя и бурча себе что-то под нос, вылезает из ванны, — прокрась мне затылок, у меня никогда ровно не получается. Олег принимает баллончик двумя пальцами, будто не краску для волос держит, а кусок сырого мяса. — В себя только не прысни. — Разворачивайся давай, — отмахивается Олег, наконец открывая крышку и встряхивая спрей. — Что мне… Как им пользоваться вообще? — Просто пшикать на волосы? Я потом сама расчешу и пойдём, — лицо Олега через зеркало совсем как у щенка, которого привели к ветеринару на стерилизацию — одновременно непонимающее и почему-то испуганное. Было бы здорово, если бы Верина седина была как у всех порядочных пенсионеров — не в смысле закрашенная вырвиглазным фиолетовым, а белая и равномерная, без бурых пятен и грязно-жёлтых полос. Тогда можно было бы с покраской волос вообще не запариваться. Но у Веры далеко не модный стальной блонд «под седину» — у Веры суровые реалии скачущего меланина. Вера берёт с бортика раковины резинку и убирает большую часть волос наверх, оставив только нижний слой. — Сначала прокрась этот ряд, потом следующий и так до конца. — По-моему, мы договаривались только на затылок, — Олег поднимает возмущённый взгляд, продолжая сжимать баллончик. — Нарисую тебе хуй на макушке и будешь так ходить. — Я сдам тебя Миле Степановне с разбитой вазой. — Туше. Олег зачем-то встряхивает баллончик ещё раз и принимается осторожно распылять на волосы, то и дело поправляя накинутое на плечи чёрное полотенце — специально чтобы не заляпаться в краске. А Вера ловит себя на мысли, что все эти аккуратные движения — одёргивание полотенца, чтобы не испачкать, Вера же не переносит грязи, перебирание прядей, так чтобы ненароком не задеть кожу, и всё в этом духе — результат работы r-84, которую Вера наверняка сама невольно надрессировала на такое поведение. Робот ведь подстраивается под своего хозяина, поэтому андроиды-компаньоны все такие разные: могут и огрызаться, и пререкаться, и быть послушными, и взбалмошными — да какими угодно. Но это не личность. И нет никаких оснований полагать, что r-84 у Олега никак не влияет на его поведение. Все эти деликатные жесты, начиная с деактивации имплантатов, заканчивая попыткой покрасить волосы, не уляпав всю ванную, могут быть далеко не проявлением симпатии или хотя бы привязанности, а обычным механизмом r-84. А что самое идиотское — никакого отторжения по этому поводу Вера не испытывает. Раньше она искоса смотрела на тех, кто покупал себе андроида-компаньона. Тем более что все в целом понимают, с какими целями их берут — ни разу не в парке гулять и не литературу обсуждать. Просто сам факт приобретения существа, которое идеально под тебя подстроится, казался Вере лёгким путём — это вам не с живым человеком взаимоотношения строить, где у каждого своя воля, своё мнение и свои цели. Может, именно поэтому связывалась она, в основном, с теми, с кем ужиться у неё не было никаких шансов. И сейчас это противоречие выедает мозги и отказывается укладываться в чёткую мозаику Вериного мировоззрения. Она никогда не пыталась уложить его в общепринятые рамки морали, но чёткие правила в голове были всегда, и вот этот не встраивающийся туда пазл зудит где-то фоном под кожей. Вера поднимает глаза на зеркало, ловит взглядом забавно сосредоточенное лицо Олега, будто тот не покраской волос занимается, а решает проблемы мирового масштаба. У него во всём так, он всегда берётся за дело основательно — побурчит сначала что-то совсем по-старчески, повозмущается, но обязательно сделает всё, о чём ни попросишь. Вера вдруг замечает, насколько неуместно он смотрится в этой обшарпанной ванной, пережившей не один десяток жильцов. И понимает, что не влюбиться в это странное, бурчащее создание у неё не было ни единого шанса. Пошёл к чёрту Макс с его советами, потому что как теперь отделаться от сумасшедшей мысли, что Олег, стоя позади и сосредоточенно орудуя краской, может сейчас просто взять и обнять её. Обвить белыми механическими руками живот, покачаться из стороны в сторону и… — А перчатки зачем? — вдруг вырывает из мыслей Олег, кивая на пару перчаток, лежащую на бортике раковины. Вместо ответа Вера просто поднимает руку и кивает на собственную ладонь. Та вся в трещинках и корках — на улице май, солнце рано встаёт и поздно уходит за горизонт, так что ударная доза ультрафиолета жжёт кожу, как никогда. — А, понял. — Я их вообще специально от солнца покупала, в них spf-фильтр. — Почему ты их в обычной жизни не носишь тогда? — резонно спрашивает Олег, в который раз распуская Вере волосы и принимаясь закрашивать последний ряд у самого лица. — Я как-то не учла, что остальные сенсорные системы у меня работают с перебоями. Мне же нужно постоянно на что-то тактильное отвлекаться, чтобы не было перегрузки, а в перчатках это делать сложновато, — Вера поначалу действительно пыталась прилежно их носить, но по итогу вернулась к обычному солнцезащитному крему. Иногда нужно просто переключиться на другой сенсорный стимул, чтобы заглушить рёв машин или слепящие рекламные вывески. Зато Вера теперь может участвовать в конкурсах «Определи предмет наощупь» — у неё вообще очень чувствительные руки. Но знать Олегу об этом необязательно. Тот многозначительно кивает, распыляет краску на последние пряди в районе лба и наконец отставляет баллончик в сторону. Осталось только прочесать краску, окончательно распределив по волосам, и можно идти. Олег присаживается на бортик ванны и снова вырисовывает на стене какие-то замысловатые жуткие образы, пока Вера разглядывает себя в зеркало. Она старается «маскироваться» как можно реже, только в самых крайних случаях, потому что снова видеть себя с родными чёрными волосами и не таким болезненным лицом тяжело — так она выглядела в семнадцать лет до того, как переехала в Петербург. И пусть седые волосы и кожа нездорового оттенка не дают забыть о том, во что превратилось её тело, но вот эта семнадцатилетняя напуганная девчонка из зеркала только усугубляет эффект.

***

На рынке шумно и ярко. Людей столько, будто весь город собрался в этом месте между развалами с азербайджанскими овощами и фруктами, портативными зарядками, турецкой одеждой, сим-картами и запчастями для всего на свете. Ото всюду тянутся сотни рук, протягивающих товар, трясущий прямо перед лицом дешёвой бижутерией или свежей выпечкой. — Попробуйте кусочек, такого сыра нигде больше не найдёте! — Возьмите браслетик роботу, с GPS- навигатором. Фирма́! К голубым глазам пойдёт! — Подайте двадцать рублей на супчик ребёнку! — Девушка, девушка! Воздух такой густой, что дышать становится тяжело, в нём смешалось всё: и сладкий запах ягод, и искусственный кожи, и несвежей одежды, и пота, и моющих средств. На полу мешанина из майской слякоти, пролитого кем-то кофе и мыльных разводов от тщетных попыток всё это убрать. — Никуда от меня не отходи, хорошо? — Вера поворачивается на Олега, застывшего на проходе. Тот взглядом ловит каждый прилавок, каждое помятое лицо продавца, каждую вывеску с очередными мясными деликатесами или импортным бельём. — А то на запчасти продадут? — Не исключено. Яркость и громкость Вера решила на этот раз не заглушать. Да, это неприятно и почти больно, но расслабляться тут нельзя. Не класть ничего важного в задние карманы, не доставать ничего дорогого на виду у всех и держать Олега в поле зрения. Последнее — самое сложное, потому что тот совсем как ребёнок — чуть ли не с открытым ртом, заворженный, таращится на развалы продуктов, на километры проводов под потолком, на какого-то артиста, забившего себе злачное место на перекрёстке между рядами и показывающего фокусы. Вере приходится каждые пять минут одёргивать Олега за рукав от прилавков с дешёвыми мягкими игрушками и цветастыми электронными сигаретами. Весь поход не должен занять много времени — нужно только подняться на третий этаж, где продаётся почти вся электроника, купить там накладки из искусственной кожи и всё. Но как только они оказываются на нужном этаже, Вера понимает — так легко они не отделаются. — Откуда здесь так много народу? — Олег поражённо таращится на толпы снующих между рядов людей и километровые очереди буквально в каждую палатку. — Паша что-то там говорил про госпрограмму с протезами. Видимо, все ломанулись их покупать. Здесь не то что яблоку некуда упасть, тут очереди прямо как в Советском Союзе, когда на прилавки внезапно выбросили колбасу. Должно быть, официальные магазины забиты под завязку, так что народ пытается урвать кусок от госпрограммы хотя бы здесь. Надо будет потом прогуглить. — Бога ради, милое создание, только не уходи никуда, я тебя здесь потом не найду. — Да хорошо-хорошо, — кивает Олег, тут же прикипая взглядом к сверкающей витрине с глазными протезами и прочими запчастями. Гул в ушах стоит оглушающий. Из одного из ларьков выбегает неблагополучного вида женщина, таща за собой маленького сына и отчего-то громко ругаясь, пока тот, хныча, еле семенит за ней. Сбоку мужчина пытается торговаться, потому что девятнадцать тысяч за б/ушные компьютеры — это уже хамство и грабёж. Сзади него паренёк лет четырнадцати аккуратно вытаскивает у него телефон из бокового кармана куртки. Олег было порывается сделать пару шагов в их сторону, чтобы остановить настолько очевидное воровство, но Вера хватает его за капюшон. — Не вмешивайся, нам проблемы не нужны. — Но он же сейчас… — непонимающе бурчит он, даже не поворачивая головы. — Вряд ли он работает один. Возможно, в сговоре с продавцом, ну его нахуй, — пацан в это время прячет чужой телефон в поясную сумку и растворяется в толпе. — Сам дурак, значит. Олег на это только поджимает губы и уже через секунду отвлекается на очередные блестящие безделушки на прилавках. А Вера пытается отделаться от мысли, что противодействие криминалу, как правило, заложено в r-84. Пробраться к знакомому ларьку, где обычно закупается Паша и она сама, удаётся только через долгих двадцать минут, половину из которых Вера тратит на одёргивание Олега, пока тот залипает на какую-нибудь ссору в очереди. — Олег, я тебя умоляю, никуда не уходи, — просит Вера, в который раз оттаскивая его от палатки с роботами-питомцами, когда сил на пререкания уже не остаётся никаких. Потеряться здесь проще простого, а найти друг друга в этой галдящей, ругающейся, измотанной толпе практически невозможно. Каждый второй здесь курит электронки прямо в помещении, отчего узкие торговые ряды спрятаны в разноцветном паре, и дальше, чем на несколько метров, не видно абсолютно ничего. Очередь в магазин запчастей андроидов и человеческих протезов выходит аж в коридор. Все толпятся, жмутся друг к другу, боясь оставить и сантиметр лишнего пространства, вдруг кто-то особо наглый решит втиснуться. Что же там за программа такая, что буквально каждый отходящий от кассы человек несёт в руках по паре глазных и слуховых протезов. Что вообще происходит? Что там надо было такого наобещать, чтобы все ломанулись их скупать? А главное — зачем? Олега приходится буквально держать за рукав, чтобы тот не выскользнул из очереди и не прилип носом к витрине с какой-нибудь светящейся лабудой. Вера, конечно, понимает, что он взрослый и самостоятельный человек (во всяком случае, почти человек) и следить за ним, как за маленьким ребёнком, совершенно необязательно, но смутная тревога отказывается отступать всякий раз, когда Вера ловит на себе косой взгляд или случайно теряет Олега в толпе. Для него всё происходящее — очередной аттракцион. Он никогда не бывал в таких местах и не должен был побывать, но раз уж он здесь, то он явно намерен взять от этого похода всё. Рассмотреть каждого человека, сунуться в каждый ряд, всё потрогать, увидеть. Но Вере всё равно тревожно. Не только за Олега. На Василеостровский рынок она вообще старается одна не ходить. Инцидентов пока никаких не случалось, но наверняка это только потому, что с ней практически каждый раз ходил Женя, который, при всём своём мягком и ни разу не боевом характере, с виду наводил жути. В глазах рябит от маячащих вывесок, перебегающих от точки к точке людей, и кажется, что стоит всего на секунду потерять контроль, как тебя затянет в этот бешеный танец и выбраться будет невозможно. Только бы поскорее купить всё, за чем пришли, вернуться домой, спрятаться на тихой, тёмной кухне и не чувствовать наступающих на пятки, дышащих буквально в спину покупателей. За кассой сегодня Олеся — женщина лет под сорок, которая наверняка в молодости была из тех, за кого старшеклассники насмерть дрались. Смешливая, с наивными, хлопающими глазами и парадоксально цепким, умным взглядом, от которого жутко становится. За всей лёгкостью стоит такой продажник и профессионал, что выйти из магазина хотя бы без чехольчика для телефона или GPS-брелка для ключей невозможно. Олега она окидывает совершенно равнодушным взглядом — таких пошарпанных андроидов у неё сегодня явно был не один десяток, так что ресурса на сочувствие уже не осталось. Даже привычной болтливости и лёгкости теперь нет — Олеся конкретно заёбанная. То и дело оттягивает ворот рубашки, потому что на рынке ужасно душно, с губ слетают только заученные вежливые фразы. Да и стараться заболтать клиента и незаметно сунуть ему какую-нибудь лабуду нет необходимости — очередь не становится короче ни на метр. Искусственную кожу Олеся подбирает сама наощупь. Тон в тон попадать необязательно — та подстроится сама, — а вот с материалом можно не угадать, тем более что на Олеге он не написан. — Карта или наличные? — спрашивает Олеся, подбегая обратно к кассе и быстро вбивая цену вручную. — Наличные, — кивает Вера, пересчитывает купюры и забирает упаковку с кассы, суя её куда-то за спину, ожидая, что Олег сейчас её подхватит. Коробка из рук не исчезает. — Олег, подержи. В ответ тишина. Вера разворачивается на месте. Вокруг только толпы галдящих и жалующихся на очередь людей. Ни белой макушки, ни красной ветровки, стыренной у Макса — ничего. Блять, вот стоило отвернуться всего на десять секунд. К горлу подкатывает комок раздражения. Куда он мог деться? Вера выскакивает из магазина и оглядывается по сторонам. Вокруг только толпы народу, бегут по своим делам, ругаются на продавцов и пытаются незаметно стянуть что-то с прилавка. Приходится прижаться к стене, чтобы этот бешеный водоворот не унёс куда-то в самое сердце этого жуткого места, откуда уже не выбраться. По ушам бьёт очередное объявление из скрипящих динамиков, произносимое омерзительно сладким, рекламным голосом. Так, на что он таращился в последний раз, куда он мог пойти? Вера вертит головой из стороны в сторону. Как можно после всех уговоров держаться на виду просто взять и уйти куда-то, не предупредив? Теперь едкое раздражение перебивает даже маячащий на периферии страх. Вера протискивается через очередь наискосок к магазину роботов-питомцев. Олег проторчал у него несколько минут, пока ей не удалось наконец отлепить его от витрины с механическими кошечками и щенками. Такими пушистыми, с умными, почти живыми глазами. Олега там не оказывается. Если он решил прямо здесь устроить спектакль и так её напугать, Вера ему все провода пообрывает. А потом в голове щёлкает: что, если он исчез не сам? В конце концов, его ведь должны искать. Он был с Линбергом в машине во время аварии, его должны искать буквально все. Вокруг полно камер, на всех улицах и во дворах. Да, за ними не наблюдают перманентно — на это просто нет ресурсов, но при необходимости отследить перемещение по ним более чем реально. Почему тогда его до сих пор никто не скрутил и не отвёз в участок? Его должны были поймать в первый же день. Где теперь его искать? Куда идти? Если у него есть r-84, то его вообще можно дистанционно взломать и увести в любое место. Хотя, может, наличие мозга мешает полному контролю сознания. Но что теперь, чёрт возьми, делать? Вера чуть не хлопает себя по лбу: можно же просто ему позвонить. Вдруг он действительно куда-нибудь загулял и всё на самом деле в порядке, а Вера просто… — Ало? — раздаётся в слуховых протезах. — Ты где? — перебивает Вера, продолжая вертеть головой из стороны в сторону. — У тридцать шестой точки, — голос звучит встревоженно, и это никак не помогает успокоиться. — Что ты там делаешь? — Приходи, тут… Короче, просто приходи. На ватных ногах Вера протискивается к тридцать шестой точке. Это совсем рядом, буквально в паре метров от магазина, откуда она только выбежала — с такими толпами и в дыме от сигарет Олега легко не заметить. Тем более что тот, оказывается, почему-то сидит на корточках, вжавшись в угол. От сердца немного отлегает — никого рядом с ним нет. Может, ему стало плохо? Едва ли он когда-либо в жизни видел столько народа, и Вера прекрасно понимает, что такое социальная тревожность. — Посмотри, какой хорошенький, — Олег разворачивается, не поднимаясь на ноги. А в руках оказывается крошечный, на вид почти игрушечный щенок. Походу спиздил из того самого магазина. — Ты сейчас серьёзно? — Тебе не нравится? — спрашивает он с таким несчастным и удивлённым видом, что Вере на секунду становится даже совестно. Но это чувство разом растворяется в гневе и — что куда более ощутимо — в таком облегчении, что от «Слава богу, что с тобой всё хорошо» Веру удерживает только ярость. И немного — здравый смысл. — Так, — собрать мысли в кучу удаётся с трудом. — Так, — нельзя начинать разборки прямо здесь. В любой момент может выбежать продавец, заметивший пропажу товара. — Так, пойдём на улицу подышим, иначе я наговорю тебе того, о чём потом пожалею. На улице становится легче, а от паники и гнева остаётся только усталость. Вера идёт впереди и, даже не оглядываясь, уверена, что Олег виновато семенит следом, держа на руках свою новую игрушку. Пора начинать делить собственную тревогу на десять. Вообще, победой является уже то, что Вере удалось удержаться от раздражённой тирады о безответственности и подорванном доверии. Будь это кто угодно другой, она бы даже не попыталась сдерживаться, а это уже о многом говорит. — Я еблан, — раздаётся вдруг в спину. — Ты еблан, — где-то в кармане оставалась электронка с прошлого раза. Или она выкинула её тогда? — Злишься? — На удивление — уже нет. Скорее перепугалась до чёртиков, — ответа не следует. — Поверить не могу, что ты спиздил себе робо-пса. — Это настоящий. Он там у витрин тёрся. Впереди маячит набережная, с которой видны Адмиралтейские верфи. С кем поведёшься, как говорится — походу Веру теперь тоже начинает подсознательно тянуть к теме кораблей. И, чтобы случайно не выпустить наружу весь поток своего беспокойства, спрашивает первое, что приходит в голову: — Зачем тебе собака? — У меня никогда не было собаки, — отзывается Олег, этого вопроса он точно не ожидал. Стоит на расстоянии, будто боится, что если подойти ближе, Вера откусит ему лицо. Собаку на землю не опускает, так и держит на руках. — А вдруг он чей-то? — Технически, я тоже чей-то, — хуй поспоришь, конечно. По-хорошему, надо идти домой. А ещё позвонить Паше, чтобы он в понедельник принёс на работу инструменты, чтобы закрепить искусственную кожу. — Почему тебя не ищут? — спрашивает Вера ещё через несколько минут такого напряжённого молчания, что становится просто необходимым хоть что-нибудь сказать. Внезапно наваливается неловкость за собственную реакцию. Олег же действительно отдельный взрослый человек и ей не принадлежит, а повода для паники не было никакого — тот отошёл всего на пару метров от магазина. — М? — Тебя ведь должны искать. Из-за аварии. — Меня ищут, — глаза бегают, и самому Олегу явно странно и неуютно, и неловко. Понимает, что сделал что-то не то, и не знает, как теперь вести разговор и почему у него вообще спрашивают что-то настолько отвлечённое. — Если б искали, уже давно бы нашли. Значит, не ищут. Или уже нашли. Но по какой-то причине не ловят — оставляют в поле зрения, следят за каждым шагом, и Вера теперь точно не сможет так легко реагировать на тёмные силуэты в подворотнях Васильевского острова. — Я не хотел тебя пугать, — вдруг произносит он, ни на йоту не меняясь в лице. Всё так же неподвижно стоит с щенком, лижущим ему ладонь. — Забавно слышать от тебя именно эту фразу. — Почему? — Ну «Организация» и всё такое. Дверь здания, у которого они остановились, открывается, и из неё вываливается поток галдящих студентов с тубусами и папками. Оказывается, в порыве гнева Вера дошагала до Императорской Академии Художеств — именно здесь энное количество лет назад учился Линберг, пока не вылетел прямо перед дипломом. Теперь Вера в полной мере понимает, что они с Олегом действительно клоны. Оба занозы в заднице. — На тебя похож, — Олег разворачивает щенка пузом вперёд. На вид самая обычная собака, месяца, может, четыре, с бурой шерстью и чёрной спинкой. — Это был комплимент. — Хорошая попытка. — Всегда хотел собаку. — Гулять с ней сам будешь. Олег понятливо кивает и разворачивает щенка обратно к себе. Надо будет прогуглить, как у r-84 с животными. Если подумать логически, то любовь к животным — признак человечности, значит её имитация тоже может быть предусмотрена в программе. Господи, да как вообще отличить имитацию от оригинала? Тогда можно окончательно сойти с ума и все проявления человечности списать на r-84, а не на работу мозга. Поэтому одинокие богатые люди и заводят себе андроидов-компаньонов, потому что какая разница? Но Олег выглядит счастливым. Искусственно или нет — бог его знает. Если это действительно один из алгоритмов r-84, то работу она проделала прекрасную — настолько натурально изобразить еле сдерживаемую улыбку и блеск в глазах. — Так, постой тут немного, — произносит Олег тем самым «тоном для собак», так что звуки скорее складываются в «Тяк, постёй туть немного», и опускает щенка на асфальт. — Стоишь? Молодец, — и быстро, даже как-то дёрганно, словно не давая себе времени на передумать, делает пару шагов навстречу, чтобы немного неуклюже притянуть Веру к себе и аккуратно уложить руки на спину. Невооружённым взглядом видно, что он явно ещё никого в жизни не обнимал и до этой секунды будто и не собирался даже. — Это взятка за то, что позволишь мне его оставить. Чужой подбородок ложится на макушку, и, возможно, на нём немного отпечатается краска для волос. Если бы он был живой, можно было бы через куртку почувствовать бьющееся сердце, но он не живой — по крайней мере, не совсем живой. Зато он может почувствовать это сам, если сенсоры корпуса смогут уловить Верино заполошное сердцебиение, а Вера уж как-нибудь переживёт — это не она здесь впервые в жизни обнимает другого человека. — Думаешь, что можешь постоять вот так мило с щенком на руках, потом обнять меня, и инцидент исчерпан? — А у меня получается? Получается. Вообще-то очень даже получается.