Корабль идёт ко дну

Вера открыла портал в ад. Вернее, не совсем так. Технически, его открыл Олег, но сути это не меняет, и легче не становится ни на йоту. И у ада этого два филиала. Первый — это Людоедка. Бешеное, шумное, кусающееся (пусть и играючи, но Вера всё равно бурчит) создание, которое мало того, что живёт здесь нелегально — с животными нельзя, — так ещё и требует к себе столько внимания, сколько все жильцы не смогли бы ей дать, будь их хоть втрое больше. — Олеж, твоя собака в душе кот, — шипит Макс, обрабатывая перекисью исцарапанное запястье. — Или Сатана, — тут Макс немного ошибается. Сатана в этой квартире — Катя, потому что как ещё объяснить тот факт, что к ней такой абсолютной жгучей ненависти Людоедка не испытывает. Катю она просто игнорирует, как бы она ни подзывала её колбасой, чем планомерно сводит Катю с ума. Человек, в конце концов, может вынести что угодно, кроме такого глухого безразличия. Знал бы Макс, что от имён «Воланд» и «Сиреноголовый» Олегу пришлось отказаться только из-за перепутанного впопыхах пола. Он ещё потом отшучивался, мол ничего страшного, всё равно всегда хотел дочь, а не сына. — Как корабль назовёшь, — пожимает Олег плечами. Ему-то легко говорить. Сколько бы Людоедка его ни кусала и ни царапала, боли он всё равно не почувствует — поэтому все свои выпады в его сторону ей пришлось прекратить. Не то чтобы она признала в нём хозяина, скорее смирилась с существованием кого-то, кто почти ей равен. Людоедка ещё гордая такая. Если пакостит, то только при зрителях, чтобы в обязательном порядке реакцию получить. — Так а нахуй ты её так назвал тогда? — голос звучит почти что по-детски обиженным. Хотя Максу, наверное, действительно обидно: он животных до смерти любит, но в его с Людоедкой отношениях ред флаг поярче флага Советского Союза — абьюз на абьюзе. К чести Макса — односторонний. Он с ней носится, игрушки ей тащит, а Людоедка руки ему царапает. Собственно, это филиал номер один — кусающийся и дохрена гордый. Но это, Вера уверена, дело возраста и воспитания. Что делать со вторым филиалом — уже хороший вопрос. Олегу понравилась концепция объятий. И не то чтобы это проблема сама по себе, потому что голова на плечах у Олега есть, и ему бы в голову не пришло ничего недопустимого. Просто есть у Веры некое подозрение, что всю ночь он провёл на ответах «Mail.ru», пытаясь разобраться, как в целом работает тактильность. И скорее всего ему объяснили, что прежде чем дотронуться до человека, нужно у него уточнить, можно ли это вообще сделать. А Олег снова воспринял это слишком буквально и теперь спрашивает. Постоянно. Ещё и в таких формулировках, будто выучил их по учебникам столетней давности. Кто вообще спрашивает «Есть ли у тебя сейчас эмоциональный ресурс на объятия?» и «Мне сейчас хочется тебя обнять, я не нарушу этим твоё личное пространство?». Когда это произошло впервые, Вере пришлось наскрести со всех уголков своего сознания остатки самообладания, чтобы не заржать. — Вер? — как гром среди ясного неба. Как вообще существо весом под две сотни может так бесшумно ходить? — М? — Находишься ли ты сейчас в ресурсе, чтобы меня обнять? Вот вам когда-нибудь говорили что-то невероятно глупое с таким уверенным лицом, что вы чуть не поверили, что буженина — это мясо бужа, а в лежачем полицейском реально зарыт труп мента. Вера буквально почувствовала, как шестерёнки в голове моментально переоценивают всё, что она знала о социальном взаимодействии. Вере же действительно казалось, что Олег почти освоился, но всякий раз новый уровень коммуникации вводит его в ступор и заставляет общаться, как по учебнику. Был у Веры одногруппник из какой-то бедной азиатской страны, который учил русский по книгам девятнадцатого века и при встрече мог вбросить что-то вроде «Позвольте ручку облобызать». Пару раз перепутал «позвольте» и «извольте», так что с подобными речевыми оборотами ему пришлось завязать. И будь Вера чуть меньше таким влюблённым дураком, то за подобную предупредительность была бы только благодарна. Почему вообще все люди так не делают? Просто с Олегом Вера чувствует себя настолько спокойно и привычно, что едва ли он смог бы её напугать своей неосторожностью, а из-за того, что перед объятием неизменно звучит вопрос с заковыристой формулировкой, каждый раз запоминается и выжигается на коже на память. Если бы он делал что-то такое с чуть меньшим официозом и как бы невзначай, Вере было бы куда легче. Боже, у неё теперь выработался условный рефлекс на каждое настороженное «Вер?», потому что именно с этого Олег начинает свой вопрос. Так что само посягательство на Верино личное пространство её не беспокоит, потому что какое посягательство начинается со слов «Тебе будет комфортно, если…»? Но с каждым разом становится всё невыносимее и невыносимее — то, насколько официально и даже торжественно Олег воспринимает тактильный контакт. Он даже у Людоедки спрашивает — больше в шутку, конечно, но всё же. И включает систему терморегуляции, чтобы кожа была тёплая. Первые пару раз даже руки мыл, только после выражения чистого ахуя на Верином лице перестал. И было в этой трепетности и осторожности что-то такое человечное и болючее, что сердце сжималось и ухало куда-то вниз даже не из-за влюблённости, а из-за того, насколько Олег был не привыкшим к настолько обыденной ласке, как объятия. — Ко мне мама должна вечером прилететь, а у меня руки все исцарапаны. Чё я ей скажу? — вздыхает Макс, заваливаясь на стул и поправляя рукава очередной вырвиглазной толстовки. Господи, откуда он их берёт вообще? Хотя лицезреть этот дизайнерский кошмар осталось недолго — перед приездом мамы он обязательно оденется в брюки и рубашку. Достанет их из шкафа, стряхнёт пыль и даже погладит — это, наверное, единственные две вещи из его гардероба, которые, пусть редко, но удостаиваются утюга. — Скажи спасибо, что руки, а не шея. Это было бы сложнее объяснить, — хмыкает Катя, носясь по всей кухне — ей на учёбу выходить через пятнадцать минут, а она ещё в пижаме. Максу вообще-то тоже, но у него по жизни принцип — время, проведённое в спешке, потеряно. Тот, к слову, давится чаем и закашливается. — Почему? — Олег спасать ситуацию не планирует, а ситуация плачевная — Макс медленно, но верно начинает сливаться со своей малиновой толстовкой. — Потому что собачка так высоко не прыгает, — давит он из себя под оглушительный смех Кати, жестом запирающей рот на замок и отворачивающейся к столешнице, чтобы продолжить собирать себе обед. — Логично, — невозмутимо кивает Олег, не почуяв подвох. Но не проходит и минуты, как его глаза выпучиваются так, что можно подумать, его хватил удар. Это предположение Вера отметает только потому, что для инфаркта нужно иметь сердце. — Люди правда друг друга кусают? — Что? — а Макс ведь только начал успокаиваться. — Я загуглил, — продолжает Олег. — Люди реально друг друга кусают? — А, ну, — прокашлявшись, отвечает Макс, — бывает, — иногда даже забавно оттого, насколько легко вогнать его в краску, если попасть в нужную точку, хотя тот обычно вообще ничего не стесняется. Спокойно у всех на глазах вытереть руки о штору или выйти из туалета со словами «Щас посрал вообще заебись» — это про него. Вера отчётливо помнит, как буквально через пару недель после заселения Макс будил Катю ранним субботним утром, чтобы ты замазала ему шею своим консилером, потому что престарелые преподаватели Горного точно бы не поверили в историю с попыткой убийства через повешение. И тогда Макс вообще ничего не смущался. Всё же Катя своеобразно на него влияет. — Не все, естественно, — не поворачиваясь, добавляет Катя. — Но некоторым нравится. — Но это же больно, — Олег только глазами глупо хлопает. — Люди совсем ебанутые. — Ты вообще-то один из них, смирись, — смеётся Катя, заворачивая свой обед в фольгу и выбегая в коридор — до выхода десять минут. Иногда Вера жалеет, что решила всё же взять себе два выходных в неделю и сейчас, в субботу, ей некуда сбежать от этого странного разговора. И от безделья хочется на стенку лезть, настолько себя приткнуть некуда. Только Полина сказала в своё время, что если ещё раз увидит Веру на работе в выходной, то её попрыгунчики окажутся в очень неожиданном месте — а она Полину хорошо знает, та угрозами не разбрасывается. — Я не хочу иметь с вами ничего общего. Пиздец какой-то, — произносит Олег уже не таким невозмутимым тоном и будто собирается сказать что-то ещё, но почему-то не решается. — Пойду я мусор выкину, — скороговоркой бросает Макс и, едва не споткнувшись о Людоедку, прячется в тени коридора. Мусор так и оставляет в ведре. Олег непонимающе наклоняет голову в бок в унисон с Людоедкой. Та семенит короткими лапками на кухню, моргает медленно, должно быть, только проснувшись от шума на кухне. Когда она только появилась, Вера почему-то была уверена, что Олег продолжит общаться с ней как в первый день — сюсюкаться, на руках носить и разговаривать только «голосом для собак». На деле же он больше походил на человека, на которого впервые в жизни свалили сидение с маленьким ребёнком, понятия не имеющего, что с ним делать. На руки лишний раз не брал, гладил, только когда Людоедка, наплевав на гордость, сама к нему подходила, а ещё разговаривал с ней как с человеком — будто она действительно может его понять. — Странные они все, да, Люд? — хмыкает Олег, и Вера уже ожидает за этим какое-то феерическое продолжение, потому что так уж работает его дурная голова. «Люда», тем временем, делает что-то, смутно напоминающее кивок, и невозмутимо плетётся к своей миске с водой. — Если так подумать, почему люди вообще целуются? Если в отрыве от контекста представить, это же, ну, странно? — Ты у меня спрашиваешь или у Людоедки? — взгляд от неё Олегу приходится оторвать, иначе действительно всё выглядит так, будто высокоинтеллектуальные беседы он ведёт с собакой. У него вообще появилась странная привычка — смотреть мимо во время разговора, куда-то через плечо или в окно, но глаз он теперь избегает. — К сожалению, Люда мне не ответит. — Вообще есть теория, что изначально это такой иммунный механизм. Бактериями обменяться и всё такое. Или способ по запаху определить гены партнёра. — Ебать романтично, — фыркает он под звук хлюпающей в миске воды. Людоедка поднимает голову, и Вера искренне не понимает, как этой собаке удаётся смотреть на всех, как на идиотов. — Уж как есть. После биофаковского прошлого сложно видеть за такими обыденными вещами что-то кроме биологических механизмов. И на самом деле, подход это не совсем правильный — им на высшей нервной деятельности понятие эмерджентности хорошо в голову вдолбили. Но по привычке продолжаешь искать всему простые биологические объяснения. Поначалу это вгоняло в тоску от безысходности, было идиотское чувство, что все твои реакции предопределены примитивными химическими реакциями в мозгу. И тут только два пути: стать законченным циником или смириться. Вера, вот, смирилась. Пусть от каждого «Вер?» сердце ухает вниз из-за окситоцина, а не по воле божьей — в конце концов, какая разница? Не перестанет же оно долбиться в грудной клетке из-за этого. — Шимпанзе вообще со всеми подряд целуются. Это как… способ примирения, — это Вера сама не знает, зачем брякнула. Надеется только, что Олега эта тема не заинтересует и он не полезет в интернет искать подробности — иначе есть риск натолкнуться на обезьян бонобо, те вообще примирительно совокупляются. — Прикинь, если б люди так делали. — Ты про Горбачёва слышал что-нибудь? — Олег мотает головой. Значит, шутки не будет. — Тогда забудь, — кажется, выделенный на разговор лимит зрительного контакта Олег исчерпал, так что ему приходится вытянуть руки на столе и уложить на них голову, повернув её набок. И даже в этом жесте есть что-то необъяснимо щемящее, потому что с таким лицом голову кому-то на колени кладут, а не на собственные руки. — Всё равно удовольствие больше психологическое. — Это хорошо. Значит, со мной может сработать. — Не в полном объёме. На губах вообще-то очень много нервных окончаний. Потом гормоны и всё такое. Людоедка, тем временем, перестаёт терзать миску и оглядывается по сторонам — очевидно, в поисках своей следующей жертвы. Зевает и делает пару шагов к Олегу, начиная дербанить зубами штанину. В этом доме только такое проявление симпатии. — Во дурная, — фыркает он, поднимая Людоедку на руки — безразличия она не терпит. — Тогда буду надеяться, что мне гуморальную регуляцию не на отъебись делали. Иначе совсем как-то грустно, — с этим, конечно, есть вопросы. Какая-никакая гуморальная регуляция должна быть, не все же процессы можно электрически регулировать. Хотя, если Линберг изначально планировал растить его человеком, но передумал на полпути, то можно надеяться, что всё сделано, как надо. — В конце концов, найдёшь себе человека, проверишь, — думать об этом неприятно, но не смертельно. Олегу двадцать три года, ему ещё жить и жить, и глупо полагать, что однажды он не напорется на кого-нибудь, кто вызовет у него что-то помимо безразличия и мягкой снисходительности. Расскажет этому человеку про свою особенность, и этот человек примет его со всеми прибабахами. Со всеми щемящими, абсолютно очаровательными и милыми прибабахами. — Девушку там. Ну или парня. Как пойдёт. Вот и проверите. Олег смотрит не читаемо, как будто такой расклад он вообще никогда не рассматривал. Хлопает глазами, и шестерёнки вертятся в мозгу — в тишине квартиры Вера почти что может слышать их скрип. — Помилуй, кому я нужен. Со мной проблем не оберёшься, — хочется тут же выпалить «Да мне ты нужен, дурной», но вряд ли такую откровенность сейчас оценят. Людоедка грызет ему рукав. Ладно, возможно, поиск подходящего человека будет обременён необходимостью найти кого-то, кто смирится с Людоедкой, так что не так уж всё просто и радужно. Но в конечном итоге на всякое действие есть противодействие. Появится кто-то настолько очаровательный, что даже это пушистое исчадие ада не сможет перед ним устоять. И Олег будет показывать этому человеку спектакли и язвить, и неловко шутить, и выяснять очередные подробности об особенностях социального взаимодействия, и обнимать со спины. И они оба не будут знать о вшитой в корпус Олега r-84, и всё будет правильно, по-человечески. Людоедка, кажется, собирается в полную меру оправдать своё имя, так что цепляет Олега зубами за большой палец. — Эй-эй, — шипит он. Людоедка прихватывает уже указательный палец. — Люд, не откупишься потом. Ты вообще представляешь, сколько этот корпус стоит? — Людоедке, очевидно, всё равно на мирские блага, а реакция Олега её только забавляет. — Пойдём лучше корм погрызёшь, — вздыхает он, опускает Людоедку на пол и встаёт со стула. Но тут же валится обратно. — Что-то мне… секунду, — вполголоса произносит он и жмурится так, как когда резко встаёшь с кровати и весь мир перед глазами начинает качаться, будто на палубе при шторме. — Всё нормально? — Да, наверное, секунду, — Олег наконец открывает глаза и снова предпринимает попытку встать. На этот раз на ногах он удерживается, но тут же хватается за голову, и ему приходится прислониться к подоконнику, чтобы не потерять равновесие. — Я не понимаю, я… у меня что-то голова раскалывается. — Как у тебя может болеть голова? — Понятия не имею, — он с усилием трёт лоб. — Последние дня два болела, сейчас что-то совсем прихватило. — И ты молчал? — И что бы мы сделали? Таблетку я не смогу выпить, — и от этого «мы» хочется только завыть, но все мысли отходят на второй план, когда Олег снова валится обратно на стул. Что это вообще может значить? Как у него может болеть голова? Вернее не так — технически болеть она может, но корпус должен идеально управлять всеми физиологическими процессами, чтобы головной боли в принципе не возникало. Что-то не так. Что-то серьёзно не так. Кажется, Паша что-то говорил про кривую r-84, что работает она не так, как должна, но Вера тогда свалила это на наличие мозга — должны же они как-то распределять нагрузку между собой. — Операция отменена, — вдруг произносит Олег. — Что? — Операция отменена. Вера двигает стул ближе к нему. Лицо абсолютно расслаблено, не искажено гримасой боли, как секунду назад. — Операция отменена. Операция отмен… — Вера чувствует, как внутренности будто сжимаются в одну крохотную точку и, дербаня кожу изнутри, падают в пятки. Что, блять, происходит? — Ты меня слышишь сейчас? — ноль реакции. Вера бросает взгляд на часы — 08:13. Макс должен быть ещё дома — по крайней мере, она не слышала, чтобы хлопала входная дверь. Паша вряд ли сейчас на работе и точно будет ворчать в трубку, когда Вера ему позвонит, но это неважно, откупится потом чем-нибудь. — Макс! — А? — кричит он из соседней комнаты. — Иди сюда! Тот заваливается на кухню медленно, даже немного раздражённо. — Ну что ещё? — Докинь нас до «GENErally», — мысленно Вера уже там. Что-то не так. Как так получается, что стоит только Вере со скрипом устроить свою жизнь — не идеально, но выносимо, чтобы не хотелось каждую секунду всё бросить, — то обязательно всё снова рушится, всё снова летит в помойное ведро. Но ничего, у них прекрасная команда. Паша — техник до мозга костей, он всё починит, Женя на подхвате, он медик, он даже ординатуру проходил, и он умный, как чёрт, несмотря на все свои инфантильные замашки. Они что-нибудь придумают. — В смысле вас? Обоих? Вер, ты же знаешь, что я не могу светиться рядом с вашим офисом, мало ли… — лепечет Макс. — Олег отключился, — обрывает его Вера. — Давай, помоги мне его поднять. — О господи блять, — Макс выпучивает глаза и только сейчас замечает остекленевший, абсолютно не осмысленный взгляд Олега, из-за чего он даже не на робота похож, а на фарфоровую куклу. — Вы, блять, как эти… как там было. И если боль твоя стихает — значит, будет новая беда.

***

— Что, блять? — у Паши по вспотевшему носу очки скатываются почти до самого кончика. — Повтори, у него есть что? Вера прекрасно понимает, что сколько бы раз она ни повторила, Паша едва ли этому поверит, пока не увидит сам. Так что она нащупывает сенсор у Олега на затылке и легонько нажимает. Крышка черепа тут же распахивается, стукаясь о спинку кресла. Вера думала, что дотащить Олега до офиса будет самым сложным этапом — в конце концов, он весит под две сотни. Но тот шёл почти сам, переставлял ноги в нужном направлении, как послушная кукла, ведомый за руку. Объяснить всё Паше с Женей оказалось гораздо сложнее. — Пу-пу-пу, — выдыхает Женя, таращась на обвитый проводами белёсый мозг. — Обосраться. — Такое уже случалось? — спрашивает Паша, не решаясь лишний раз даже прикасаться к Олегу. — Не-а, — мотает Вера головой. Непонятно, сколько у них есть времени и осталось ли оно вообще, но что с этим всем делать — никто не имеет ни малейшего понятия. — Потом мне всё объяснишь, — упавшим тоном произносит Паша. Он пересаживает Олега с кресла на табуретку, чтобы получить доступ к спине, поднимает ему руки, чтобы стянуть Максов свитер и открыть заднюю панель. Олег не противится — это мягко сказано. Он вообще никаких признаков жизни не подаёт. Паше даже приходится самому опустить ему руки, чтобы тот на держал их на весу. Заднюю панель открывает боязливо, хотя, казалось бы, уже это делал. — Знал бы я ещё, блять, что именно чинить-то. Тут всё наперекосяк, — бормочет он, поправляя очки. Достаёт из кармана платочек и протирает вспотевший лоб. — Но там всё, как в прошлый раз? — спрашивает Вера. — Да, всё как было. Как давно всё пошло по одному месту? Может, всё начало рушиться ещё несколько недель назад, просто сейчас это достигло апогея и вылилось в… то, во что вылилось. Как когда живёшь в состоянии нервного напряжения несколько месяцев, и потом можешь разреветься из-за упавшей ложки, потому что она стала последним спусковым крючком. — Может тогда с мозгом проблема? Отсоединилось что-то, не знаю, — Женя обходит Олега со спины и снова заглядывает внутрь черепной коробки. Что там вообще можно разглядеть — непонятно. Проводов столько, что сам мозг едва виден. — Его можно как-то достать? — Он там в резервуаре с каким-то гелем, — отвечает Вера, сперва прокашлявшись, не будучи уверенной в том, как сейчас прозвучит её голос. — Не знаю, как он закреплён. — Давай попробуем, — пожимает плечами Женя. Если там действительно перегорел какой-нибудь провод или оторвалась какая-то трубка, это может значить что угодно. Починить это в таком случае несложно, только может быть уже поздно. Бог знает, какие у этого последствия. Дорога на машине до офиса заняла рекордные двенадцать минут (Максу на почту уже пришли два штрафа), но для кислородного голодания этого достаточно. Паша продолжает с загруженным видом копаться в панели у Олега на спине, в то время как Женя протирает руки антисептиком и надевает стерильные перчатки. Снова подходит ближе к Олегу, и по его лицу всего на мгновение пробегает отвращение. Забавно, как мозгу неприятно смотреть на самого себя. Пальцами он аккуратно раздвигает провода, отодвигает держащие резервуар крючки — так вот как он держится, — подцепляет стенки и тянет наверх. — Ебать он тяжёленький, — от нервов в голосе отчётливее слышен южный говор. На мозг Женя старается не смотреть — тянет резервуар наверх, пока Вера помогает раздвигать провода. Ей на мозг смотреть не противно — на биофаке и не такое видели, а Женя даже в анатомичке в обморок падал. — Это что, мать твою, такое? К горлу подкатывает ком, рискующий в любую секунду стать полноценной тошнотой. Мозг всё ещё больше чем наполовину скрыт за проводами, но даже сквозь них Вера различает то, чего точно быть не должно. Ровно по бокам от больших полушарий через мутные стенки резервуара видны крупные, уходящие вниз опухоли, свисающие, как уши у бассет-хаунда. — Меня сейчас, кажется… — у Жени лицо побелевшее. Рука чуть дёргается, чтобы зажать рот, но пальцы всё ещё крепко держат резервуар, так что этот порыв ему приходится подавить. — А ну не блюй мне тут, — Вера перехватывает резервуар, чтобы Женя случайно не уронил его обратно, и тот отшатывается от Олега, как от чумного. — Что у вас там? — подаёт голос Паша, не поднимая головы. — Я тут кое-что накопал. У него блок памяти выбит был — почти незаметно, видимо, пропустил в прошлый раз. Я на место вернул. И ещё интегрирование сигналов, я попереключал немного и должно… Нихуя себе, — выдыхает он, всё же подняв взгляд. — Это рак? — Я понятия не имею, — Женя мотает головой. — Положи это на место. Вера послушно опускает резервуар обратно и закрывает крышку — хлопок неожиданно сильно бьёт по ушам. В голове пусто, ни единой связной мысли, будто сознание, опасаясь перегрузки, решило выключить тумблер всех эмоций. Затянувшуюся тишину нарушает звук закрывающейся крышки задней панели. Паша откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза. Женя тоже молчит, отчего-то виновато жуёт губы и смотрит в пол. Олег выглядит вот так. Он — не его неестественно прекрасная, без единого изъяна оболочка из металла и искусственной кожи. Олег — он там, внутри, мутный, обвитый проводами с толстыми, тянущимися по бокам опухолями. — Это можно как-то вырезать? — спрашивает Вера, сама удивляясь тому, как неожиданно ровно звучит голос. — Я не хирург, и условий таких у нас нет, — отвечает Женя, всё так же смотря в пол. — В больнице тоже, видимо, не вариант. — Но он же жил как-то до этого? Почему сейчас? — Женя с ответом не находится. Почему сейчас? Что такого Вере в жизни нужно сделать, чтобы всё было по-человечески? Она ведь не просила никогда ничего сверхъестественного — мечтала, да, но никогда не ожидала всерьёз. И стоило только встретить кого-то, кто… Да никаких описаний не нужно, достаточно просто сказать «Олега», чтобы всё стало понятно. Человека, который, сам того не зная, хоть как-то скрашивал её утомительные, омерзительно монотонные будни сначала сказками и городскими легендами, а потом одним своим присутствием, один своим словом. И вот так каждый раз, каждый чёртов раз. — Системное обновление установлено, — вдруг произносит Олег совсем механически. И промаргивается. В глазах медленно появляются проблески осмысленности, и Вера готова поверить, что только что продала душу дьяволу. Да чёрт с ней с душой, если Олег сейчас ей ответит. — Олег? — Простите меня, — он вскидывает голову. У Жени лицо такое, будто он только что увидел восставший из-под земли труп. У Веры самообладания ещё меньше, и она не замечает, как руки сами собой оплетают эту дурную, бедовую голову и прижимают к себе. — Ты дурак? — Простите, — голос совсем задушенный, но не безразлично механический. Олег осторожно кладёт ладонь поверх Вериного предплечья и голову наклоняет, чтобы ей удобнее было его обнимать — всё-таки он на табуретке сидит, — но так боязливо, будто его за этот порыв могут упрекнуть, — они сейчас будут здесь. — Кто? — переспрашивает Паша. — Полиция? Я не знаю. — Полиция? — тут же вскидывается Паша, едва не роняя из рук отвёртку — когда он вообще успел её взять? — Полиция? Сюда? — Они за мной, — отвечает он так невозмутимо, будто речь идёт о том, кому идти открывать дверь курьеру. Только Вера замечает, что это ни разу не равнодушие, а тщательно спрятанное за ним отчаяние. — Если что, скажу, что вы обычная клин… И будто по команде, раздаётся осторожный звонок в дверь. Кровь словно застывает в венах, и её осколки больно режут плоть. — Блять, блять, блять, — Женя стягивает с себя перчатки, давя порыв в панике начать мерять комнату шагами. Тишина висит ещё с минуту, и звонок повторяется. — Валите в лаборантскую и запритесь там. В холодос залезьте, я не знаю, — бросает Паша, резко подрываясь с места. — А ты? — глупо спрашивает Вера. — А мы наплетём что-нибудь, — отмахивается Женя, поднимаясь вслед за Пашей и убегая в сторону двери. — Бегом-бегом. Вера чувствует, как эмоциональный тумблер щёлкает обратно. Но поддаться этому сейчас — значит, всё похерить. Поэтому Вера одним движением перехватывает Олега за запястье, попутно бросая ему кофту, и пулей вылетает в коридор. Прямо по длинному тёмному холлу, затем налево в Полинину лаборантскую, где сейчас горит всего одна тусклая лампочка. Олег послушно несётся следом. Вера мельком осматривает помещение — кроме холодильников прятаться некуда, и остаётся только надеяться, что там их искать не станут. Она распахивает одну из секций — там недавно была уборка, и полки ещё не успели поставить, — запихивает Олега туда и сама втискивается следом, стараясь как можно бесшумнее захлопнуть дверцу. Вера даже не успевает почувствовать холод морозильной камеры, потому что Олег тут же вытягивает вперёд руки, насколько это возможно в таком крохотном пространстве. — Я включил подогрев кожи, сейчас должно стать теплее. Боже, Полина потом убьёт их за нарушение температурного режима в холодильниках. Но это будет потом. Сейчас главное — не шевелиться, не издавать ни единого звука, и если им очень повезёт, то всё обойдётся. — Много я тебе проблем доставляю, да? — хмыкает Олег с такой нервной весёлостью, что Вере становится не по себе. — Тише, — шикает она. Олег только снисходительно качает головой. Смотрит мягко, как иногда смотрит на Людоедку, когда та выкидывает что-то уж совсем глупое. — В этом нет никакого смысла. Минуты через три меня найдут. — С чего ты взял? — еле слышным шёпотом проговаривает Вера. Почему он вообще говорит вслух? Он же может ей позвонить. — Если будешь сидеть тише, то… — Они видят всё через мои глаза, — вздыхает он, на секунду отрывая тёплую руку с закатанным рукавом, чтобы потереть лоб. — Скоро они сопоставят картинку с моих имплантов с комнатой и всё. — Так закрой их. — Это надо было делать до того, как мы сюда пришли. Они же видели. Прости меня, — отзывается Олег с такой отчаянной смесью истерической весёлости и пробивающей безысходности, что Вере приходится наскрести остатки моральных сил, чтобы не приложиться затылком о стенку холодильника. — Прости, что втянул тебя в это. Мне так жаль. — Молчи, бога ради. Может, уйдут. — Я уже их слышу, — точно, в андроидных корпусах сенсоры куда более чувствительные, да и Верины сейчас, как и всегда, выкручены на минимум. — Скоро они будут здесь. Прости. — Хватит извиняться. И зачем ты тогда вообще пошёл за мной прятаться? — холодная стенка больно колет спину, и этот мороз медленно проникает под кожу, залезает во внутренности, оседая отвратительным ледяным страхом. — Я просто хотел посидеть с тобой ещё пару минут, пока меня не заберут. Прости. От меня, наверное, столько проблем. Прости. Что значит «пару минут»? Что значит «заберут»? Куда заберут? Кто заберёт? Он же только вернулся, даже облегчение ещё не успело хлопьями отвалиться от сознания, как всё снова идёт не так. Откуда он вообще знает, что его должны забрать? Как давно он знает? У Олега глаза старые-старые, и Вера только сейчас понимает, что света в морозильной камере нет, и что это он сам сейчас рисует в её имплантах своё лицо, и какое выражение на нём на самом деле, можно только догадываться. — У тебя сейчас есть эмоциональный ресурс на объятие? — спрашивает Олег, и Вера, по привычке стараясь не издавать лишних звуков, пусть в этом и нет никакого смысла, разворачивается в камере так, чтобы спиной опереться на Олега, почувствовать на макушке тёплый подбородок и оплетающие за живот тёплые руки. В комнату, по звукам, заходит человек пять, без спешки, ногами не топают — шаги тихие и спокойные. Знают, что нашли. Справа раздаётся звук открывающейся камеры. Затем снова. И снова. Тёплые руки дёргаются и сжимают ещё сильнее, притягивают к себе ближе, зная, что сейчас их придётся разжать. Наконец, дверца распахивается. Свет больно щиплет глаза. — OAL-18072112, вы обвиняетесь в попытке убийства Александра Линберга. Выходите с поднятыми руками.