Корабль идёт ко дну

Полицейские сработали безукоризненно, отвратительно профессионально. Без заламывания рук за спину, утыкания мордой в пол, криков и прочего насилия. Может, потому что Олег бы не почувствовал боли, отчего смысла в издевательствах не было, может, потому что сами они в своём большинстве были андроидами, но из-за такой безупречной работы сорвать гнев хотя бы на них было сложно. Куда проще было бы, позволь они себе хотя бы мат — всегда легче злиться на карикатурного диснеевского злодея, чем на людей, являющихся последним звеном этой бесконечной цепи и просто делающих свою работу. И вся эта педантичность, аккуратность операции, то, как Олег спокойно вышел из укрытия с поднятыми руками, совершенно не сопротивляясь и подставляя запястья под магнитные наручники, совершенно не вязались с тем хаосом, который творился в Вериной голове. Не так она себе представляла задержание. В фильмах она видела только драматичные сцены, где опера валят подозреваемого на пол, заковывают в наручники, резко ставят обратно на ноги, и тот кричит «Дайте мне хотя бы попрощаться!». Потом пролёт камеры, у кого-то обязательно ползёт по щеке одинокая слеза, а остальные медленно-медленно мотают головами в неверии. По факту же всё произошло тихо и абсолютно не кинематографично. Никогда бы Вера не подумала, что если однажды в «GENErally» заявится полиция, то единственными не арестованными здесь останутся её работники. В холле Женя всё так же стоит с непонимающим лицом, из кармана выглядывают грязные перчатки, перепачканные в геле из контейнера с мозгом, взглядом бегает по входной двери. Электрические лампы мерцают в бешеном, лихорадочном темпе. Обычно это можно заметить только через камеру телефона, глазные имплантаты должны его сглаживать. Но переутомлённый мозг сейчас фиксирует даже эти мельчайшие вспышки. — Они сразу знали, куда идти. Мы даже не успели ничего… — начинает Паша, но тут же замолкает. — Я понимаю, Паш. И действительно — что они вдвоём с Женей могли сделать против толпы вооружённых людей? Только в голове больше не гнев даже, а детская какая-то совсем обида. Потому что ну почему именно сейчас? Однажды, может, лет в шесть или семь, родители в наказание выкинули одну из Вериных игрушек. Фиолетового плюшевого зайца. Если напрячь память, можно вспомнить, что заяц-то был уродский, со сколом на правом глазе, весь в катышках и с каким-то маниакальным взглядом, который никак не вязался с концепцией детской игрушки. Мать и отец и без того резко выступали против всяких, как они это называли, излишеств. Деньги в семье были, жить от зарплаты до зарплаты не приходилось, но в ответ на любую просьбу Веру всё равно ждал отказ. От красок одна грязь, держи простой карандаш; зачем тебе те крутые шторы в цветочек, тебе же надоест, когда вырастешь; никаких животных, от них одни проблемы. И в этих запретах Вера, даже будучи маленьким ребёнком, видела смысл. Потому что краски это действительно довольно грязно, аляповатые шторы наверняка станут ненавистны годам к четырнадцати, а животное — всё-таки слишком большая ответственность. Только в зрелом возрасте Вера поняла, что двадцатитрёхлетние София и Александр Исаевы к ребёнку никак не могли быть готовыми, и в их головах просто не укладывалось, что такие глупые вещи действительно могут принести ему радость и что запихнуть ребёнка в клетку расписаний, распорядков и правил можно, только переломав ему все кости, осколки которых ещё долго будут кровоточить и колоть искалеченное тело. Так вот, заяц. Уродский, конечно, но добрый, понимающий и прекрасный друг, единственное, наверное, что поднимало Вере настроение, полетел в мусоропровод. И было по-детски обидно и несправедливо. А ещё стыдно, потому что у многих всё было в разы хуже — кто-то и игрушку себе позволить не мог, кого-то били, а она тут ревёт. И вот сейчас Вере абсолютно так же по-детски обидно. Лампы шарашат по глазам, и даже сквозь закрытые веки проникает это ритмичное, сводящее с ума мерцание. Становится почти больно. — Я одного не могу понять. Почему за ним пришли только сейчас? — спрашивает Вера. — Это странно. Его могли задержать в любой момент. Можно не тешить себя надеждой, что никто не знал о его месте проживания. По всему городу паучьей сетью расползлись камеры и микрофоны, у всего есть глаза и уши. Олега могли подловить на выходе из рынка, на прогулке с Людоедкой, дома — зачем ломиться в «GENErally»? Тем более что сама клиника держится на плаву лишь из-за связей Антона Никитича, так что вторжение полиции на её территорию только внесёт лишнюю смуту. Мысли в голове летают беспорядочно — плохо родители научили Веру навыку систематизирования. Потому что уцепиться хоть за одну догадку становится непосильной задачей. Но если поймали Олега только сейчас, это значит, что-то подтолкнуло их к действию. Что-то, что произошло буквально только что. Сбой. Только что произошёл сбой, и Олег отключился на некоторое время. И, видимо, это событие выбило из равновесия не только Веру. Им (кому — им, Вера понятия не имеет) необходимо, чтобы Олег функционировал перманентно. И этот сбой их напугал, так напугал, что заставил вылезти из тени. Только кого именно и чего ради? — Его уже увезли? — Вера едва на месте не подпрыгивает от раздавшегося в холле голоса. Антон Никитич стоит в дверях, с красным лицом и запотевшим лбом, запыхавшийся и тяжело дышащий. — Олега? — переспрашивает Паша. Антон Никитич кивает. — Только что. — Чёрт, разминулись, — вздыхает он и делает пару шагов к кулеру, наливая целый стакан и из-за трясущихся рук пролив чуть ли не половину. Вера моргает заторможенно. Она не видела Антона Никитича уже несколько недель с того самого случая с Еленой. Всё это время ему удавалось удачно бегать от неё, появляться в офисе, только когда у неё выходной, и работать, в основном, из дома. И сейчас он на Веру тоже не смотрит, залпом заливает в себя весь стакан и уже разворачивается побыстрее к выходу, как замирает на месте, будто ребёнок, пойманный за руку на воровстве жвачки, после Вериного: — А ну стоять. Он точно что-то знает. Если не сказать, что всё. Антон Никитич оборачивается опасливо, поправляет трясущейся рукой тугой галстук и едва не сглатывает. — Что происходит? — Веронька, давай потом, — господи, у этого человека уже лет как двадцать морщины расползлись на лице, а манера общения как у провинившегося студента. Взглядом бегает по комнате, в глаза никак не посмотрит. — Никакого потом, потратьте на меня хоть пять минут вашего времени. Вы и так бегали от меня столько дней. — Я приеду и всё объясню. — Я вам не верю. — Вер, это вообще тебя больше не касается, — голос звучит твёрже, даже с металлическими нотками, только металл этот давно проржавевший, некрепкий. Вера иногда даже удивляется, как ему удалось пробиться в мир незаконного генетического вмешательства. Остатки субординации растворяются тут же с очередной отговоркой, хотя они и до этого не обременяли себя таким искусством, как профессиональное общение. Вера устроилась сюда по совокупности худших причин, по которым человек может срочно искать работу — из крайней нужды и тупого отчаяния. Денег не было, стипендия — пощёчина в полторы тысячи, а изматывающая скука набрала такие обороты, что Вера была готова податься куда угодно. Слава богу, ей подвернулась «GENErally», а не какой-нибудь вебкам. — Это мой андроид, ещё как касается, — чёрт, неужели эти лампы всегда так мигали? — Мы оба с тобой знаем, что он не просто андроид. Конечно, он не просто андроид. Он идеально выверенный биологический механизм, слияние человеческого мозга и андроидной нейросети r-84. Созданный людьми, решившими поиграть в богов и сотворить с нуля живое существо и не смирившимися с тем, что у этого живого существа могли появиться свои желания и воля. — Что с ним теперь будет? — спрашивает Вера. В конечном итоге, ей сейчас куда важнее знать, что он будет в безопасности. — Я не могу тебе этого сказать. — Но его действительно будут судить? — Нет конечно, просто… господи, Вера, это всё очень сложно, — Антон Никитич с усилием трёт лоб. Нервно вынимает из кармана платок и протирает впалые, вспотевшие щёки. — Я не могу тебе это рассказать, даже если бы хотел, я под соглашением о неразглашении. Меня посадят. Гнев вспыхивает перед глазами всего на секунду, но тут же уныло гаснет, как спичка под дождём. А чего ещё Вера ожидала? У неё нет никакой фактической власти. И дело не в недоверии со стороны Антона Никитича — иначе бы он никогда не нанял её на работу. Наверняка его сейчас тоже прослушивают, и за каждое лишнее слово будут последствия. Мятый, почти насквозь мокрый носовой платок он судорожно запихивает обратно в карман. Открывает рот, чтобы что-то добавить, но, так ничего и не сказав, пару раз глупо кивает и разворачивается к выходу. — Слушай, хотя нет, — он резко поворачивается обратно. — Кое-что могу. Технически, это его не касается, так что могу, да. Пошли. Быстрым, немного прыгающим шагом он в одно мгновение пересекает весь холл и скрывается в тёмном коридоре, так что Вера едва за ним поспевает. Что он хочет ей показать? Что он может ей показать, если любая информация об Олеге засекречена? В голове вспыхивает глупая совсем надежда. Несмотря на свою инфантильность, Антон Никитич знает цену информации и никогда бы не стал напускать на себя такую загадочность, если бы не собирался рассказать что-то важное. В кабинет заходят молча. Антон Никитич щёлкает выключателем, и глаза тут же режет после тёмного коридора. Стены внутри белые, в самом центре — ужасно пошлый офисный стол из дорогого дерева вместе с креслом, подстраивающимся под анатомически правильную позицию позвоночника. У Антона Никитича всегда была слабость к своего рода облагораживанию пространства вокруг себя, так что его кабинет будто вылез из старых ситкомов про обычный офис. Вдоль стен стоят стеллажи с книгами, прикасаться с которым запрещено, а на столе красуется аляповатая ваза с цветами — искусственными, потому что постоянно менять живые он в какой-то момент просто заебался. Антон Никитич в это время усаживается в своё кресло и тут же вскакивает с него после оглушительного в такой напряжённой тишине звука пердежа. — Вера, серьёзно? — вздыхает он, разом растеряв весь свой серьёзный настрой. «Блять», — пролетает в голове. Вера спрятала подушку-пердушку в его кабинете практически сразу после заказа Елены в отместку за все увиливания от ответов. На большее фантазии не хватило, да и не хотелось придумывать ничего замысловатого. Раз он не потрудился объяснить, что происходит, то и Вера не пыталась напрячь воображение и разыграть его чуть более оригинально. Видимо, с того момента Антон Никитич либо действительно в офисе не появлялся, либо, приезжая, не задерживался, так что даже не садился в кресло. — Я уже и забыла об этом, — нервно хмыкает Вера. Антон Никитич даже не злится. Скорее, неожиданная эмоциональная встряска в каком-то смысле позволила ему взять передышку и немного успокоиться. Он только снисходительно качает головой и не глядя тянется рукой к сидению, чтобы убрать подушку, но, ничего не нащупав, тут же удивлённо поднимает на Веру взгляд. — А где?.. «Вот же чёрт», — думает Вера. — Я вшила её в сидение. Хотела, чтобы вы поискали, — вот почему гравитация прекрасно работает каждый раз, когда Вера что-то на себя роняет, а когда нужно срочно провалиться сквозь землю, начинает так безбожно халтурить? Антон Никитич вздыхает так тяжело, что Вера начинает всерьёз опасаться, как бы он не передумал рассказывать ей что бы там он ни собирался рассказать, но он только снова качает головой и обречённо валится обратно в кресло под новый звук пердежа. Вводит пароль на компьютере, несколько раз щёлкает мышкой, а затем тратит секунд тридцать на прохождение биометрии. Вера промаргивается. Биометрию проходят при получении доступа к данным о клиентах. И если Антон Никитич проходит её самостоятельно, то открыть он собирается очень старые архивы, те, к которым только у него есть доступ. Он не может разглашать никакие сведения об Олеге, но в отношении Линберга он не имеет никаких обязательств. А Олег — его клон. Буквально один с ним человек. Олег рассказывал, что примерно двадцать четыре года назад Линберг обращался к ним за какой-то услугой. А это значит… — Вот, — прерывает её мысли Антон Никитич. — Про этого человека я могу рассказывать. Вера обходит стол, вставая за его спиной. Сердце колотится бешено, больно бьётся о грудную клетку, так что изображение в глазах начинает пульсировать. Она сейчас прочитает что-то о Линберге. Что-то достаточно важное, что Антон Никитич посчитал достойной заменой остальным её вопросам, на которые он не имеет права давать ответы. Первая же строчка сбивает с толку. «Олег Александрович Линберг». — Погоди, что? — Вера поднимает взгляд. — Это Олег? В смысле, наш Олег? Ты же не можешь ничего про него… — Читай дальше, — перебивает Антон Никитич, кивая на экран. Вера послушно опускает взгляд. «Дата рождения: 19.02.2107». Этого просто не может быть. — Как это «сто седьмой»? Я же сто девятого года, и я его старше на три года, — что всё это значит? Да и Олег говорил, что у него день рождения в июле. Не мог же он не знать свою дату рождения. Или настолько всё перепутать. — Дальше. «Дата смерти: 21.02.2107». Вера ничего не понимает. Что это? Кто этот человек? Олег Александрович Линберг, две тысячи сто седьмого года рождения, проживший всего два дня. — Кто это? — еле шевеля губами, спрашивает Вера. Это не Олег. Раз Антон Никитич спокойно может показывать Вере этот файл, то это точно не Олег — не тот Олег, не её. Тогда кто это такой? — Это человек, которого я убил, — спокойно, без тени эмоции произносит Антон Никитич, пролистывая вниз и открывая следующую ссылку. — На всякий случай, он никак не связан с нашим Олегом, — добавляет он, делая упор на слове «никак», так что сразу становится понятно, что к нему он имеет самое что ни на есть прямое отношение. Очевидно, прослушка не позволяет ему изъясняться отчётливее. — Я абсолютно не утверждаю, что это человек, клоном которого является Олег. Который наш. — Но ведь Олег — клон Линберга, он сам мне сказал. Линберга, который Александр. — Все мы отчасти клоны наших родителей, — пожимает плечами Антон Никитич. И это уже сам по себе ответ. — И я произношу это просто как общеизвестную старческую мудрость, потому что я старик и люблю такие пафосные поговорки, это абсолютно никак не связано с темой обсуждения. Олег никогда не был клоном Линберга. Он никогда не был Александром Линбергом, гениальным художником с отвратительным антисоциальным характером. И Линберг никогда не пытался создать себе клона забавы ради, не пытался вырастить себе свою копию, чтобы хоть кто-то в его окружении смог терпеть его выходки, потому что мог понять их природу. Он пытался вернуть себе сына. На экране тем временем расползается бесконечная последовательность из разных комбинаций букв ATGC — секвенированная ДНК. Генетический паспорт Олега Александровича Линберга. — Как ты думаешь, что произойдёт, если я запущу программу, выявляющую генетические аномалии? — Вера мотает головой. — Она найдёт детский церебральный паралич. — Бред, — фыркает Вера. — ДЦП — не генетическое расстройство. Программа никогда не найдёт в ДНК человека такое заболевание, потому что нет генов, поломка которых могла бы его вызывать. Оно возникает во время беременности или при тяжёлых родах. В генах же не может быть заложена сломанная рука или шрам на щеке. Это просто невозможно. — Чаще всего — да, — кивает Антон Никитич. — Только в двух процентах случаев ДЦП наследуется по аутосомно-рецессивному типу. Случай один на миллион. У этого ребёнка не было шансов. — Почему программа не обнаружила этого в самом начале? — Я добавил эту аномалию в программу как раз после Олега Линберга. Тогда я ничего не нашёл. И этот ребёнок прожил в агонии два дня, пока не умер от остановки сердца, — Вера переводит взгляд с экрана на его лицо. Глаза совсем пустые, никакой привычной нервозности и вечной детской, какой-то извиняющейся улыбки, которая никогда не сползала с его лица. Сейчас Антон Никитич был спокоен, пугающе спокоен, будто держал все эмоции на замке. — И я не знаю, как это исправить. Я потом чисто из интереса вертел эти гены и так и сяк, но как только я исправлял что-то одно, на этом месте вылезали ещё две проблемы. Александр и Елена — буквально худшие люди, которые могли сойтись, потому что их ребёнок — просто огромная генетическая катастрофа, — вдруг выпаливает Антон Никитич после долгого молчания, роняя голову на руки. — Я ничего не мог сделать, клянусь. Я всего этого не хотел. Двадцать с лишним лет назад Антон Никитич перестал принимать заказы на серьёзное генетическое лечение. Перепрофилировал клинику на незначительное косметическое вмешательство и зарабатывал огромные деньги на глупых богатых родителях, которых не устроила форма глаз или цвет волос ребёнка. Никаких серьёзных болезней, никакой ответственности. Даже все этапы «лечения» он самостоятельно не контролировал, не занимался биоматериалом, статистикой или биотестированием — нанял узкопрофильных специалистов и отказывается вмешиваться в их работу, занимается исключительно поиском клиентов, а если в ходе анализа обнаруживался серьёзный дефект, то отправлял к настоящим врачам. И теперь Вера ясно понимает, почему. — Если совсем грубо, при ДЦП нервные импульсы проходят с огромным количеством ошибок или не проходят вообще, поэтому человек не может полностью контролировать своё тело. r-84 фильтрует неправильные сигналы от нервной системы и частично догадывается, что он там хотел сделать. Это же нейросеть, обучить можно чему угодно, особенно если отключить левые функции, вроде социального взаимодействия и тому подобного. Если, подчёркиваю — если бы я вместе с огромной командой людей такое создал, я бы убил на это кучу лет своей жизни. Например, пять. Двадцать первого февраля две тысячи сто седьмого года умер Олег Александрович Линберг, прожив всего два дня. А через пять лет на свет появился Олег. Просто Олег, без фамилии и отчества. Человек, представляющий собой шматок нейронов и огромный механический корпус, построенный по образу и подобию его матери и направленный лишь на то, чтобы поддерживать его состояние и предугадывать его действия, потому что сам он физически не может их выполнять. — А он сам об этом знает? — спрашивает Вера. В конце концов, Елену он не узнал. Да, ему было знакомо её лицо, но он явно был не в курсе, что его визит к ней, очевидно, был последним желанием умирающей женщины увидеть своего сына. Почти своего сына. — Теперь — да, — кивает Антон Никитич, наконец поднимая голову. — Видимо, при аварии у него сбился блок памяти, а большая часть воспоминаний писалась на него. Наш друг Паша только что услужливо поставил его на место, так что он должен всё помнить. Перед глазами вспыхивает его потерянное лицо, усталые глаза. Так вот откуда он знал, что сейчас его заберут. В тот момент, когда Паша обнаружил покосившийся блок памяти и поправил его, Олег всё вспомнил — и то, кем он является, и для чего его создали. Что на жизнь обычного человека он претендовать никогда не сможет. Вера не знает, с какой целью кому-то понадобилось конструировать его и обрекать на такую жизнь, но это ещё впереди. Она точно со всем разберётся, потому что он и так уже пережил слишком много. — Когда мы с Женей разбирали его, мы увидели… Как это назвать-то, что-то вроде опухолей у него на мозге. Передайте там вашим, может, хотя бы там ему помогут, — произносит Вера. Очевидно, забрали Олега не в участок, а туда, где его собрали. Там должны ему помочь. Быть может, там ему даже безопаснее, чем в одной из комнат коммунальной квартиры на Васильевском острове. — Всё так, — кивает Антон Никитич, поднимаясь из кресла под звук набирающей воздух подушки-пердушки. — Это тоже никак не связано с Олегом, но несколько лет назад я и ещё несколько человек занимались разработкой биологического компьютера. Нервная ткань идеальна для проведения гигантского количества операций в секунду, так что «опухоли» такого плана, чисто теоретически, можно создавать искусственно. Это неопасно, если кому-то такое, опять же — чисто теоретически, присобачить и тщательно контролировать, то человек этого даже не заметит. Это просто… компьютер, ничего больше. Одной причиной для паники меньше, но Вера всё равно чувствует себя, как выжатый заплесневевший лимон. Всего в этом кабинете она не провела и десяти минут, а ощущение такое, будто несколько часов выворачивал душу наизнанку. Антон Никитич выглядит не лучше. В глаза не смотрит. И спустя столько лет не может смыть с себя вину за смерть ребёнка, который даже не должен был родиться. — Спасибо, что рассказали, — кивает Вера, делая шаг к выходу. — Спасибо, что присматривала за ним.

***

Тишина и спокойствие кухни впервые кажутся неправильными. После приезда из офиса Вера первым делом закрылась в своей комнате и отрубилась на несколько часов. Сил не было никаких, и пережитый стресс навалился на веки тяжёлым грузом. Сейчас Вера на автомате включает неоновую подсветку над плитой, хотя смысла в ней нет — на улице ещё светло. На подоконнике уныло расположилась монстера — Олег притащил спустя пару дней после своего появления взамен на ту, что разбил. Вера щёлкает кнопкой включения чайника, и шум вскипающей воды кажется просто невыносимым. Или Вера действительно настолько переволновалась, или до этого Олег, большую часть свободного времени ошивавшийся на кухне, всегда приглушал этот звук в её слуховых протезах. Во всей квартире ужасно тихо. Никогда в жизни Вера бы не подумала, что эта тишина будет ей так ненавистна. Ни препирательств с Максом, ни внезапных странных вопросов — без всех этих звуков становится ужасно одиноко. Пусть Олег большую часть времени и был очень тихим, но его отсутствие ощущается так остро, будто у Веры отняли часть себя. Вопрос всплывает банальным Чернышевским «Что делать?». Очевидно, вреда Олегу не причинят как минимум потому, что Олег им зачем-то нужен. Кому-то зачем-то понадобилось вшивать в его мозг биологический компьютер. Знал ли об этом Линберг? Если да, то на какие условия он согласился? Ему вернут сына, а он вверит его жизнь его же создателям. Почему всё должно быть так сложно? — О, а ты чего одна? — Макс заходит на кухню заспанный, в очередной потрёпанной пижаме. Людоедка мелким шагом семенит за ним — Вере теперь даже стыдно ей в глаза посмотреть, Людоедка теперь бог знает сколько хозяина не увидит. — О, чаёк. — Пришлось оставить Олега на время у нас, — ложь вырывается так легко, что Вере снова становится стыдно. Но грузить Макса проблемами не хочется, как и объяснять, что же произошло на самом деле. — Но с ним всё хорошо? — Жить будет. Макс кивает так радостно, и это явное облегчение выбивает из неё весь воздух. Кажется, начинается откат от стресса. Только бы не стошнило. — А мама скоро приедет? — спрашивает Вера, желая отвести его от болезненной темы, пока Макс наливает себе в кружку кипяток. Раз он всё ещё в пижаме и не переоделся в своё парадно-выходное, значит, его мама ещё не дома. Вера в их отношения никогда не лезла, так что можно только догадываться, что заставляет его гладить рубашку перед встречей с ней. Обычно он такими мирскими вещами не озабочен. — Только что написала, что рейс отменили, — пожимает он плечами. — Пишет, что все аэропорты Петербурга закрыли, никого не пускают. Шторм, наверное. — А поезда? — Билетов нет, как назло, — Макс расстроенным не выглядит, наоборот — очень спокойным. Видимо, отмена визита его только порадовала. Стоит себе у плиты, громко хлюпает чаем — Вериным, вообще-то, чаем. Но это странно. Больше — это очень и очень подозрительно. Несколько дней назад всем стали навязывать глазные и слуховые импланты. Сейчас закрыли въезд в город. — Слушай, — не дав Вере развернуть эту мысль, вдруг произносит Макс, — погуляй с Людоедкой, будь другом. Раз Олега нет. — А сам? — Я её боюсь. Вера переводит взгляд на Людоедку. Та смотрит с такой смесью снисхождения и презрения, что хочется только провалиться под землю. Но раз это единственное, что Вера сейчас может сделать для Олега, то пусть. Погуляет с этим исчадьем ада, от неё не убудет.

***

Людоедка ведёт себя подозрительно смирно. Всего пару раз бросается на проходящих мимо собак, но весит она совсем мало, да по размеру совсем кроха — как только в таком тельце умещается вся ненависть к этому миру, — так что удержать её нетрудно. Время постепенно переваливает за девять вечера. Солнца хоть и не видно за облаками и промышленными парами, но тусклое розоватое сияние слегка пробивается на горизонте. Гуляет Вера дворами, так чтобы людей было поменьше и уставшие глаза могли отдохнуть от мельтешащих, вечно куда-то спешащих фигур. Людоедка тянет поводок и обнюхивает мусорку. Вот у кого жизнь хороша — и кормят её, и выгуливают, и мусорка кажется событием. — Э, а ну брось! — прикрикивает Вера, когда Людоедка хватает из урны упаковку с куском булки. — Вот же неугомонная. Олег ей дорогущий корм купил, — таким, наверное, королевских собак кормят, — а она дрянь всякую в рот тянет. Совать в пасть руку страшно, но Олег Веру не простит, если Людоедка траванётся чем-то с улицы. Если он, конечно, вернётся и узнает об этом. Но бой за булку Вера выигрывает. Людоедка лает обижено, но в конечном итоге выпускает заплесневевший кусок изо рта, и Вера быстро отправляет его обратно у урну, стараясь лишний раз на него не смотреть. Плесень — штука опасная. Стоило отвлечься на булку, как Людоедка, воспользовавшись заминкой, лезет носом в щель ливнёвки. — Люда! — от канализации её не оттащить, так что Вера просто смиряется и поднимает её на руки. — Олег меня убьёт. Вдруг в темноте ливнёвки вспыхивают два жёлтых глаза, и Вера вздрагивает от неожиданности. Крыса, что ли… Сквозь всё тело пробегает ток, когда глаза приближаются к решётке и становится понятно — такого размера крысы не живут даже в Петербурге. — Привет, Людочка, — елейным голосом произносит фигура, теперь отчётливо выделяясь под тусклым светом фонаря. Измазанное в чём-то белом лицо, расплывшийся в отвратительной улыбке рот с рядом острых, будто специально заточенных, гнилых зубов. Вера на автопилоте прижимает Людоедку к себе, хотя та никакого страха не показывает — смотрит на Веру непонимающе, а скорее — просто как на дуру. Из ливнёвки вылетает золотая вспышка. Крохотный золотой фрегат. — Красивый кораблик, хочешь его забрать? — скрипучим голосом спрашивает фигура. — Может, поговоришь со мной так? Не из канализации? — Ты что, не смотрела «Оно»? — Нет. Фигура разочарованно вздыхает и растворяется в воздухе. Вот же козёл. — Я тут. Вера поворачивается на голос. Олег собственной персоной сидит на лавочке, мнёт в пальцах рукава и смотрит так настороженно, будто думает, что Вера не рада его видеть. Людоедку она опускает на землю, та предсказуемо на Олега никак не реагирует. Но ведёт себя на удивление смирно Рука на автомате тянется, чтобы взъерошить белые волосы, больше похожие на сахарную вату. Наверное, если сейчас кто-то посмотрит на Веру из окна, то примет её за шизофреника — стоит на улице девушка, разговаривает сама с собой, ещё и пытается погладить кого-то невидимого. Олег от руки уворачивается. — Не надо, всю магию разрушишь, — хмыкает он. Вера понимает. И садится рядом на лавочку. Повисает молчание. Теперь Вера знает, кто он такой. И Олег знает тоже. Людоедка вертится в ногах, скребётся о штаны — как это, она тут, а ей не уделяют внимание? Двор-колодец тихий, скрытый от проспекта, так что звуки машин раздаются будто через толстое пуховое одеяло. В окнах постепенно загорается свет. Напротив них балкон светится малиновым, и Вера надеется, что его владелец выращивает помидоры или какую-нибудь зелень. И на какое-то время становится спокойно. Можно даже эгоистично представить, что Олег и вправду здесь, а не возник в её глазных имплантах всего на несколько минут. — С тобой там хорошо обращаются? — спрашивает Вера. Ей-богу, как мама у школьника интересуется, не обижают ли его в классе. Олег судорожно кивает. — Я там звезда, — хмыкает он. Где — там, не уточняет, но оно и понятно. Вере только важно, что его действительно не обижают. Смотрит так мягко и немного снисходительно, будто знает что-то очень важное, но не может просто взять и рассказать. — Слушай, я зачем пришёл-то… — Эпично пришёл. — А как иначе, — смеётся он. На чип приходит уведомление. Огромный файл от неизвестного отправителя. И Вера чувствует, что всё это не к добру. — Я… сгрузил туда себя. Мою память, мои чувства, мои мысли. Всё то же самое. Их можно загрузить в комп и поставить модуль в какого-нибудь андроида, — произносит Олег привычно отвлечённым тоном, смотря уже себе под ноги. Почему это всё так походит на прощание? — Но это будешь не ты, — вырывается прежде, чем Вера успевает подумать. — Это будет всё то же самое. Мой клон. Иронично, да? Действительно иронично. Хотела бы Вера сказать, что ей это всё не нужно, но вообще-то нужно. Разумеется, она не будет этого делать — не купит себе нового андроида, не вставит в него эту карту памяти, не будет притворяться, что это в самом деле Олег. Просто сохранит это себе как очередное воспоминание, удивительное и греющее душу. — На всякий случай, там есть вещи, которыми я очень не горжусь, и я бы очень не хотел, чтобы ты стала думать обо мне хуже. — А тебе так важно моё мнение? — как по-детски это прозвучало, и Вера сама морщится от своих же слов. «А тебе важно моё мнение?», «А я тебе важна?», «А ты чувствуешь то же, что и я?». Просто ужасно. — Вообще-то важно, — кивает Олег. Откидывается на спинку и всё так же избегает смотреть в глаза — вперился взглядом в низкие облака. Оно и к лучшему, ничто не мешает Вере таращиться на него во все глаза, никто ни в чём её не упрекнёт. — Как я всего этого не хочу. Я хочу домой. — В коммуналку? — Ага. Не думал, что когда-либо буду скучать по коммуналке. — Мы все через это проходили, — хмыкает Вера, вспоминая, как первую неделю Макс плевался от всего подряд. Он всегда тащился по ретро и специально заселился сюда, чтобы прочувствовать атмосферу, но к реальности готов не был. Через неделю как-то проникся. — А потом, через пару лет могли бы съехать, — продолжает Олег. — Взяли бы ипотеку. — Господи, кошмар какой, — смеётся Вера. — Ипотека, собака уже есть, дальше что? Взрослая жизнь со взрослой легальной работой? — А почему нет? — смеётся Олег в ответ, поддерживая игру. — Ипотека, собака, работа, носки я не разбрасываю по дому, следов от зубной пасты после меня нет, детей у меня не может быть, — Олег нервно хмыкает. — Потом купили бы дачу. — О, да. Ездили бы туда на выходные, упахивались, а в понедельник попиздохали на работу. Прекрасная жизнь. — Да. Не их случай. Олег явно прощается. Даже такой человек, как он, не стал бы разводить драму на пустом месте, он не настолько жестокий. И вот эта словесная игра больно колет где-то под грудной клеткой. — Можно спросить? — один вопрос уже несколько недель не выходит у Веры из головы. Может, это всё же слишком личное, но вряд ли они увидятся в скором времени, так что Вера надеется, что имеет на это право. — Что угодно. — Почему кораблик? Олег резко опускает голову и выглядит так, будто его только что застали врасплох. Кажется, он ожидал любого вопроса, кроме этого. — Меня дома так называли. — Типа вместо «солнышка»? — Типа вместо «солнышка», — кивает он. Мнёт в пальцах низ куртки, одной из тех, которую одалживал ему Макс. И будто собирается с мыслями, пытаясь решить, добавлять ему ещё что-то или нет, но всё же произносит: — Знаешь, на какой улице меня собрали? — Вера отрицательно мычит. — На улице Кораблестроителей. Не знаю, показалось ли это папе забавным или это такая издёвка. Мол, меня же построили. Вот и кораблик. И от этих слов прошивает такой давящей тоской, что становится тяжело дышать. Кораблик, подумать только. Олег смотрит всё так же нечитаемо, но ответа не ждёт — по Вериным глазам всё и так должно быть видно. С другой стороны, превратить издёвку в свой флаг, свой товарный знак мог только такой человек, как Олег. — Ладно, я пойду, пока не наговорил того, о чём я потом пожалею, — хмыкает он, поднимаясь со скамейки и поправляя куртку. И это к лучшему, Вера сейчас тоже в шаге от того, чтобы наговорить явно лишнего. — Обнять не прошу. Вера поднимается следом. Людоедка тут же радостно лает. Хорошо ей. — Тогда… увидимся? — кивает Вера, ясно осознавая, что не факт. — Да, конечно, — кивает Олег, подхватывая очередную игру. — Конечно увидимся. Забавное зрелище у кого-то из окна всё-таки — какая-то сумасшедшая прощается сама с собой. Ещё и сидит потом на этой лавочке минут сорок. Дурная совсем.