Корабль идёт ко дну

— Что-то я нервничаю, — хмыкает Вера, пока Паша затягивает потуже электроды на её голове. Квартира Паши — это вообще отдельный вид искусства и Вериной боли. Она была здесь от силы пару раз, но каждый из них оставил неизгладимое впечатление. Пусть Паша и пытался придать этим спартанским условиям божеский вид, что, безусловно, было очень трогательно, но попытки эти всё равно заканчивались чем-то в духе «Не-не-не, не двигай стул, это несущий стул, без него упадёт стена». Деньги на нормальную квартиру у Паши наверняка были, пусть он, как техник, и получал меньше Веры. Хотя по сравнению с этой крошечной студией, в своё время отрезанной от гигантской барской квартиры, любая квартира показалась бы нормальной. По сути, Пашино жилище представляло из себя увеличенную версию его же рабочего стола из «GENErally». Все вещи, по идее привязанные к определённой зоне квартиры, вроде зубной щётки или чайника, лежали в самых неожиданных и оригинальных для них местах. Что интересно — прикасаться к ним, не говоря уже о том, чтобы их двигать, было строго запрещено. Нарушитель в качестве наказания запирался в холодильнике на полке с просроченными соусами. Сам холодильник почему-то стоял прямо у входной двери. С этим же «Что-то я нервничаю» Вера выходила из собственной квартиры. Макс тогда смотрел со сложным выражением лица, потому что в свой выходной Вера покидала дом только для похода в магазин, в остальное время прячась в комнате от света и громких звуков. Смотрел настороженно и щемяще участливо, будто понимал, куда и зачем Вера идёт. А объяснить весь свой душевный раздрай она не могла — иначе бы пришлось рассказывать, что Олег сидит вовсе не в офисе «GENErally», а где-то там, совсем далеко и совсем один. На всё это не было никаких сил. — Наклонись-ка, — попросила Вера, стоя уже у входной двери. Макс вопросительно вздёрнул брови, замешкавшись всего на секунду, но просьбу выполнил. Рыжие волосы в пальцах были мягкие, ещё немного влажные после душа, а тепло от кожи головы ощущалось особенно отчётливо на участках сгоревшей и пошедшей трещинами кожи на тыльной стороне ладони. Но это было не то. Совсем не то. — Не торкает, да? — спросил тогда Макс, стоя в коридоре, согнувшись в три погибели и терпеливо подставляя волосы под руку. Вере даже на секунду показалось, что этим «не торкает» она могла его обидеть, но Макс только многозначительно вздохнул и разогнулся, самостоятельно убирая Верину руку со своей головы. И по глазам было понятно — Макса тоже не торкало. Не тот человек и не та рука. Паша тем временем с невозмутимым лицом проверяет электроды. — Нервничать тут бесполезно, — пожимает он плечами, отходя на пару шагов и окидывая взглядом результат своей работы. — Ты только башкой не махай из стороны в сторону, а то всё послетает нахуй. И поворачивается к компьютеру, на который заранее скачан файл «memory.OAL.vir». Решение всплыло в голове сразу же, как только Вера вернулась в тот вечер домой. Олег хоть и предлагал поместить свою память в какого-нибудь андроида, но ясно дал понять, что хотел бы, чтобы Вера её просмотрела. Прямо он об этом не говорил, но подобные расплывчатые формулировки Вера уже слышала от Антона Никитича, пытавшегося завуалировать историю Олега, чтобы было не прикопаться. Может, в этих воспоминаниях есть что-то важное? Что-то, что поможет вернуть Олега побыстрее или хотя бы расставить все точки над i. Только как в этом огромном файле на почти двадцать четыре года материала откопать это самое «что-то»? — Во, глянь, — окликает её Паша. Свет от монитора бьёт по глазам, так что Вера тратит целую минуту на то, чтобы перестать жмуриться и сфокусироваться на изображении. В последнее время с этим стало хуже. Или пережитый стресс вдарил по нервной системе, теперь ловящей перегрузку при любой стимуляции, или Олег всё это время вмешивался в работу её имплантов и корректировал интенсивность. Почему-то Вера склоняется ко второму варианту и теперь расхлёбывает последствия такого резкого отката. Вот же идиот заботливый. На экране всплывает график. Паша двигает ползунок внизу, и график медленно уплывает влево — очень и очень длинный график. — Это что? — Мы с Женей написали код — ладно, в основном Женя написал, — который построил функцию уровня кортизола, адреналина и ещё чего-то там в… крови? Как у Олега эта жидкость называется? Короче, функция, по оси х — время, по у — уровень гормонов стресса, — несмотря на путанную речь, которая наверняка спихивается на бессонную ночь, Паша звучит ужасно довольным и даже гордым. Вере это знакомо, она и за собой это замечает, и за всеми своими коллегами по лаборатории: эти горящие глаза, когда возникает проблема и её нужно решить. Такие люди не могут места себе найти, когда жизнь идёт своим чередом, а дни тянутся в мучительном спокойствии. Кажется, что жить они могут только в условиях экстремальной ситуации, висящего на волоске шанса, потому что только тогда чувствуешь себя нужным и причастным к чему-то большому. Вера хмыкает про себя, потому что эта ночь и у неё выдалась бессонная. Теперь ясно, что за «внезапная подработка» появилась у Жени и почему ей пришлось несколько часов на пару с ним писать код, назначения или смысла которого она не знала. Очевидно, его собственных навыков для такой работы Жене не хватало, но зря обнадёживать Веру, раскрыв цель программы, он не хотел. Но Вере приятно знать, что руку к этому она тоже приложила. — Самые высокие точки — точки сильнейшего эмоционального напряжения. Если Линберг рассказал ему что-то важное или Олег сам что-то узнал, то наверняка в одной из этих точек найдётся воспоминание об этом, — Паша стучит пальцем по экрану, второй рукой потирая лоб, пытаясь согнать сонливость. — Ты гений, Паш. — Ничё не гений. Возможно, ты просто насмотришься на худшие моменты его жизни, а нужное мы так и не найдём. Вероятность такая есть, но Вера искренне сомневается, что новость о том, что Олег никакой не андроид и что создали его с какой-то целью, он мог воспринять спокойно. Так что это самое «что-то» — пока расплывчатое и не обретшее форму — наверняка прячется за одной из этих точек. Но в другом Паша абсолютно прав. Эти точки — худшие и самые стрессовые события в жизни Олега. И Вера не уверена, что хотела бы это видеть. — А как это будет вообще? — спрашивает Вера. — В смысле как фильм или… — Это вряд ли, — мотает Паша головой, попутно снимая очки и сжимая пальцами переносицу. Да уж, к недосыпу он не привык. — Здесь же не только визуальные и звуковые воспоминания записаны. Скорее всего, ты буквально будешь чувствовать то, что чувствовал в тот момент Олег. — Слава богу, что он не чувствует боли. Паша в ответ устало кивает. — Если что, слышать ты меня будешь, из тела своего ты не выходишь, так что воспринимай это как 100D фильм. Зови, если что, — снова кивает сам себе и сворачивает окно с графиком, открывая панель управления. Протяжно зевает и натягивает очки обратно. — Может, кофейку бахнешь перед началом? — Боишься, что я усну во время какого-нибудь неловкого воспоминания? — Вообще-то да, — с другой стороны, самое неловкое, что могло произойти, Вера уже видела — условия коммуналки не предполагают большой приватности, но всё-таки передавать управление своим мозгом в чужие трясущиеся от недосыпа руки как-то боязно. Даже нет, неправильное слово — скорее уж ссыкотно. Паша хрипло смеётся, снова зевает и, бросив короткое «тогда жди», поднимается из кресла. Повернуть голову Вера не решается, мало ли, слетит что-то. Сбоку раздаётся шум кофеварки, но заглушить бешеный стук сердца он не в состоянии. Что там Олег говорил? «Там есть вещи, которыми я очень не горжусь». И оценить масштаб этого «не горжусь» Вере не под силу, потому что есть у Олега раздражающая слабость одновременно к драматизированию и к преуменьшению. С другой стороны, вот удивил. Ей бы очень хотелось посмотреть на человека, который всеми своими поступками может только гордиться. И заодно пожить жизнью этого человека. За окном серая многоэтажка таращится окна в окна, загораживая любые намёки на солнце. Сквозняк из форточки колышет одинокий фикус на подоконнике — почти мёртвый уже, наверняка достался Паше по наследству от предыдущего жильца. Но это блеклое зелёное пятно всё равно радует, май в этом году отвратительно холодный, почек почти нет, а ночью вообще снег шёл, теперь напоминая о себе только грязными лужами. Паша шумно опускается в кресло рядом, подъезжая на колёсиках ближе к столу с дымящейся кружкой в руках. Олег точно что-то там делал с Вериными имплантами, потому что даже этот еле слышный звук бьёт по ушам так, что хочется только залезть под толстое пуховое одеяло и не слышать больше ничего. — Ну как, готова? — Врубай.

***

«Это соба-а-ака. Давай по слогам: со-ба-ка». «Мама любит тебя. Папа любит тебя. Наш Кораблик». «Сиди ровно, Христа ради». «Почему ты такой?» «Тебе нужно просто резко… ну… дёрнуть вправо. Я сам не смогу». «Да потому что я такой!» «Мама очень-очень тебя любит». «Ты — не он». «Нет ничего хуже, чем творческий человек без творческого таланта». «Я люблю тебя». Первое, что чувствует Вера — страх. Животный, медленно вынимающий внутренности наружу и сжимающий горло страх. В комнате темно, ничего не видно, зато на фоне что-то громыхает и долбит по ушам так, будто за стенами разверзлись небеса перед Антихристом. Резкая вспышка ослепляет всего на секунду, зато позволяет мельком разглядеть комнату — обычная детская с весёленькими обоями и люстрой в форме лошадки. Следом через секунду что-то снова бахает так, что окна дрожат. Кто-то кричит истошно и надрывно, и только сейчас Вера понимает, что кричит она. Вернее он. Уже не разобрать: в голове обрывки мыслей и образов, они чувствуются как свои, но ей не принадлежат. Щёлкает выключатель, и перед глазами возникает расплывчатая от слёз фигура. Гладит по щеке, по рукам, треплет волосы и шепчет что-то мягко и тихо. Вера — или Олег, неясно, как назвать — поворачивается набок. Тёплые руки на спине и животе отвлекают от грозы за окном, гладят, успокаивают. Взгляд сползает на зеркальную дверцу шкафа. Олег лежит на кровати в какой-то цветастой пижаме. С виду совсем взрослый, но ревущий, как младенец. Лицо красное, мокрое, глаза невидящие и непонимающие, руки прижаты к груди, а ноги согнуты к животу. Комок подкатывает к горлу, а сердце пропускает удар. Какой-то эффект зловещей долины. — Паш! — произносит Вера, но собственный голос раздаётся будто из-за стеклянной стены. — Паша, доставай меня нахуй отсюда. Это слишком. Слишком ярко, слишком по-настоящему. Изображение тут же сворачивается перед глазами в воронку вместе с грозой и отвратительным, душащим страхом. Серый свет затапливает комнату. Всё тот же захламлённый рабочий стол, фикус на подоконнике, пар из Пашиной кружки. Паша смотрит обеспокоенно. Сна уже ни в одном глазу. — Чё там? — лаконично интересуется он, но педантично вглядывается в Верино лицо. Вот это Вера точно не хотела видеть. В целом ожидаемо, конечно, что никто не стал бы тратиться на несколько механических корпусов, чтобы подстроиться под все стадии взросления, но вид рыдающего навзрыд взрослого человека в позе эмбриона, ещё даже не узнавшего о концепции грозы, иррационально пугает. Сколько ему там в этом воспоминании? Год, меньше? И всё было так реально, так по-настоящему. Собственные мысли путаются, задвигаются на задний план, уступая панике младенца, впервые увидевшего грозу. Уже не разобрать, где Олег, а где она сама. Как во сне, в котором неожиданно становишься другим человеком и не чувствуешь никаких противоречий. — Ну так чё? — переспрашивает Паша. — Там Олег рыдает под грозу. Думаю, можем скипнуть первые пару лет, наверняка там все воспоминания похожего плана. — И это тебя так впечатлило? — хмыкает Паша, потягивая кофе. — Он там в своём «взрослом» корпусе. Выглядит… сюрреалистично. Паша задумчиво кивает. — Ты меня напугала, конечно, — вздыхает он. — Ладно, я подключаю. Готова? — Ебашь.

***

«Ты же не принтер в конце концов». «Что ты только что сказал?» «Я не смогу сделать это сам, просто не смогу». «А как же ты?» «Я так тебя люблю». «Видимо, я просто слишком тупой, чтобы этим управлять». «Я не смог». «Кому ты врёшь. Ну почему ты всё время врёшь?» «Я люблю тебя, Кораблик». Снова комната. Вроде та же самая, но в этот раз в комнате светло. На столе рисунки — целые стопки рисунков в карандаше, акварелью, гуашью, фломастерами, да всем на свете. — Но это же ненормально! — раздаётся из коридора мужской голос. Олег никак не реагирует, пока не понимает, что это про него. Сердце затапливает таким мягким, окутывающим теплом, что Вера тут же понимает, кому принадлежит этот голос. Отец. Даже лающий тон вызывает такое тёплое чувство, не обжигающее, но согревающее. — Даже если и так, — отвечает ему уставший женский голос, — то что? Он по-прежнему наш сын, — значит, голос принадлежит Елене, которую Вера в мыслях едва не называет мамой. — Я не хотел всего вот этого. Вернее… да чёрт. Я думал, всё будет не так. — В смысле? — Я хотел вернуть своего сына, понимаешь? Своего. — Тише, он же услышит! — Да и чёрт с ним. — Саш! Рука что-то медленно выводит на листке. По очертаниям похоже на собаку. — Лен, я не могу так больше. — Олег, чем занимаетесь? — вдруг хлопает дверь, заглушая ругань из коридора. Взгляд отрывается от бумаги и направляется на нарушителя спокойствия. На пороге стоит «черепашка». Вернее не «черепашка», конечно, «черепашки» не разговаривают, но какой-то очень похожий робот. В высоту не больше сантиметров двадцати, и в диаметре где-то полметра. — Рисую, — отвечает Олег. И расползающееся в груди тепло вдруг такое яркое и заземляющее, что Вера на секунду выпадает из сцены. Потому что пусть голоса родителей и вызвали тепло, но оно не идёт ни в какое сравнение с абсолютной, жгучей привязанностью к этому неодушевлённому существу. — Покажете мне свои труды, Олег? — механически спрашивает робот, и Олег быстро-быстро кивает в ответ. В голове фейерверками вспыхивает совсем детский восторг. Дверь распахивается, и на пороге появляется Линберг. — Александр, вам лучше успокоиться и попить воды, прежде чем начать говорить, — произносит робот, и Вера видит, как медленно тухнет гнев в его глазах, заменяясь на тусклую печаль. — Да, точно, — кивает он, в одно мгновение растеряв весь пыл. — Ты прав, — поднимает взгляд. — Прости меня, Кораблик.

***

— И что, совсем ничего путного? — Паша устало потягивает уже четвёртую кружку кофе. Солнце медленно ползёт за горизонт, а они отсмотрели только первые лет двенадцать. Макс уже настрочил гневных сообщений, потому что вечерняя прогулка с Людоедкой легла на него, а это маленькое исчадие ада до сих пор вселяет ему вселенский ужас и трепет. В голове совсем пусто. Даже не от усталости, просто Вера настолько привыкла ощущать в своей голове другого человека, что без него становится внезапно одиноко и тоскливо, а внутренний голос всё чаще приобретает знакомые острожно-непонимающие нотки. — Ничего, — мотает Вера головой. — Только ссоры с Линбергом. Очень много ссор, на каждой из них Вера тонет в дежавю. И все они одинаковые, начинаются с какой-то мелочи, продолжаются криками и обвинениями с обеих сторон, заканчиваются щемящим примирением, а потом всё по кругу с самого начала. И с каждым разом спор теряет оттенок «отец-сын». Будто с годами знание о своей сущности вымывается, а «человек» отходит на второй план. В последнем воспоминании Олег называет себя андроидом. Единственное светлое пятно — Пират, и снова эта корабельная тема. Так зовут робота, и чувства к нему не меняются из воспоминания в воспоминание. Вера была уверена, что знает, что такое любовь, но, кажется, нет. Каждый раз сердце щемит от какой-то запредельной, нечеловеческой нежности, не может человек столько чувствовать по отношению к другому созданию, просто не может. Такое всеобъемлющее, тёплое чувство привязанности, спокойствия. Пират фигурирует в каждом воспоминании, следует за Олегом по пятам, стоит между ним и Линбергом во время каждой ссоры и, кажется, является единственным существом, с которым Олег общается, кроме родителей. Квартира кажется совсем пустой, даже человека-горничной нет, только штат из роботов-уборщиков и вот это говорящее создание, к которому Олег действительно привязался за неимением выбора. Но Пират не андроид, Вера вообще не знает, к какому классу роботов он относится — скорее всего что-то вроде робота-няньки, который должен следить, чтобы ребёнок, запертый в полностью функционирующем теле взрослого, не навредил себе. Пират не андроид, поэтому его речь не мимикрирует под человека. В ней нет интонаций, эмоций, она создана лишь для того, чтобы в случае чего позвать взрослого. Но даже так Олег пытается с ним разговаривать. — Это грустно, — пар от кофе оседает на Пашиных очках. Он сам уже уставший, как чёрт, и за это становится немного стыдно. Не спал всю ночь, Женю поднял и сейчас с ней возится. И всё это без привычного сарказма, без единого упрёка, и даже на часы он поглядывает тайком, когда думает, что Вера на него не смотрит. Кажется, у Веры действительно есть друзья. — С другой стороны, а кто с родителями не ссорится, — пожимает Вера плечами. Из того, что она успела увидеть, причина всех их конфликтов стара как мир. Линберг хотел себе не сына, а наследника, человека, кто разделит его страсть и станет продолжением его самого, увековечит его, сделает бессмертным в глазах других, а Олег сделать этого не мог по понятным причинам. Моторный блок r-84 фильтрует все его нервные импульсы и дорабатывает их, поэтому ни переносить образы на бумагу, ни даже трясти ногой от напряжения или постукивать пальцами по столу, как человек, он не может. r-84 просто отбраковывает эти импульсы, как мусор, лишь изредка пропуская лёгкое вздрагивание, учащённое моргание и так далее. — Я у кого не спрошу, у всех пиздец какой-то. — Я не ссорился, — Паша удивлённо разворачивается на в кресле. — Это как? — Ну ругались раз в пятилетку, всякое бывало, но чтоб скандалы прямо — никогда. — Ладно, ты исключение. — Или вы с Олегом — исключение. — Женя — тоже исключение? Он вообще из дома сбежал. И так и не вернулся. Оставил семью в дебрях Краснодарского края и ни о чём не жалеет. Полина тоже с семьёй отношения не поддерживает, но причину Вера не знает — личную информацию о себе та хранит за семью замками. Макс ходит весь спокойный и воодушевлённый, потому что маму развернули в аэропорту и та не смогла попасть на рейс. Так что они кто угодно, но уж точно не исключение. У Паши нет сил даже на то, чтобы спорить, а это уже показатель. — Ладно, давай на сегодня закончим, остальное попытаемся завтра досмотреть. Но Паша неожиданно мотает головой. — Тут две точки, — снова открывает график и что-то там показывает пальцем, — сильно выбиваются. Смотри, они на порядок выше. Может, хотя бы их отсмотрим? — «Педант», — думает Вера. Каким бы уставшим Паша не был, ощущение незавершённой работы просто не даст ему уснуть. — Уверен? — Я иначе не усну, — что и требовалось доказать. Паша на секунду снимает очки, быстро моргает, будто стараясь заново проснуться. Синий экран бликует на линзах. Вот неугомонный. — Ладно, готова? — надевает обратно. — Подключай.

***

«Я так больше не могу, мне больно». «Мне больно». «Ты понимаешь, что люди погибли? Люди погибли!» «Давай, у тебя получится». «Мне так больно». «Мам, ты всё ещё любишь меня? Я не знаю, почему назвал вас мамой, прошу прощения, мне просто показалось, что…» «Мой милый, мой любимый». «Олег, вы выглядите таким грустным». «Что я наделал?» «Я люблю тебя». Изображение перед глазами трясётся и расплывается от слёз. К сердцу будто приложили оголённые провода, бьющие током в такт каждому сокращению. Голова гудит, пульсирует, и картинка пульсирует вместе с ней. — Как ты мог? — Линберг звучит устало, не злится больше, хотя Вера откуда-то знает, что тот только что злился. Слова застревают в горле вместе со слезами. Линберг сидит на диване и держится за голову. — Ты понимаешь, что люди погибли? Люди погибли! Олег! Вера понимает только то, что ей очень больно. Сердце долбится о грудную клетку, и как это ощущалось самим Олегом — непонятно. Как бы это ни прозвучало, но сердца у Олега нет. — Прости, я… — начинает Олег, но Линберг поднимает такой взгляд, что сил на продолжение не остаётся. — «Прости»? — переспрашивает он, а Веру прошибает такой тягучей виной, что хочется позвать Пашу и вырубить это к чертям, лишь бы оно закончилось. Линберг дышит тяжело и часто. — Ты знаешь, сколько людей было в Санкт-Петербурге-1? — Олег молчит, хотя знает ответ. — Тысяч тридцать? Больше? — Я не смог, — выдавливает он из себя, и каждое слово отдаётся новой пульсацией. — Кому ты врёшь. Почему ты всё время врёшь? — «Но я не вру!» — пролетает в голове. — Четверть погибла на месте. Задохнулась, умерла, сдохла. И всё это моя вина. — Это не твоя вина. — Просто скажи, что ты сделал это не назло, пожалуйста, — выдыхает Линберг. — Я хочу знать, что мы с тобой не плохие люди. — Я не специально. Я просто… не смог. Беспомощность растекается по венам, разрывая капилляры и заполняя каждую клетку. «Я не смог». Не «не получилось», а именно «не смог». Это всё его вина, он это сделал. Вернее, не сделал. — Я могу что-то сделать? — дрожащим от слёз голосом спрашивает Олег. Сколько ему здесь лет? Стоп. Вера знает, сколько ему лет. И только в эту секунду она понимает, в чём он виноват. Это его вина. Трагедия в Санкт-Петербурге-1 — его вина. Вся её пошедшая под откос жизнь — это его вина. Это всё из-за него. Заражение, попытка побега в труповозке, из которой Вера своими руками выпихивала тела, чтобы спрятаться, оцепленный город, пожар, штамп о статусе заражённой в паспорте, месяцы стационара, побочки, боль, ненависть к себе, ещё больше боли — это его вина. «GENErally» с Женей, Пашей, Полиной и Антоном Никитичем, коммунальная квартира, где её всегда ждут Макс, Катя, Мила Степановна и Архип Андреевич, «Организация», осторожное, будто стыдливое желание жить — из-за Олега. Всё хорошее, что когда-либо происходило с ней, за что она готова бороться — из-за него. Твою-то мать. Она находится в этой точке времени и пространства из-за него. — Надо научиться этим управлять, — Линберг перестаёт прятать лицо в ладонях. — Это очень сложно, — слёзы больше не застилают глаза, — это очень… очень больно. — Я понимаю, Кораблик, — от прозвища хочется только свернуться калачиком и снова разрыдаться. Он никогда не зовёт его по имени. Будто оно ему не принадлежит. Или принадлежит кому-то другому, о ком нельзя говорить вслух. — Ты должен научиться ими управлять, понимаешь? Ты должен. Ты пробовал создать что-то своё? Не транслировать картинку, которую тебе посылают, а показать что-то своё? — Нет. — Надо пробовать. — Я постараюсь. — Постарайся, прошу тебя, — вздыхает Линберг, поднимаясь с дивана. Пират предусмотрительно встаёт впереди Олега. — Через четыре дня выброс спор на севере области. Надо постараться.

***

Вера медленно открывает глаза. — Ну как? — тут же спрашивает Паша. Никакой Паша бы здесь не сидел, если бы не Олег. Никаких побочек бы не было, если бы не Олег. Без него Вера бы не боялась ходить по улицам, смотреть на солнце, ездить в общественном транспорте, шума дороги, что её изобьют на Василеостровском рынке, что ей откажут в визе и гражданстве другой страны, что она услышит «фи» от знакомого или незнакомого человека. Не было бы стыда за себя на первом и всех последующих свиданиях, сенсорной перегрузки, головной боли, трескающейся и кровоточащей кожи. Без всего этого Вера бы повесилась в одной из чистеньких студий Берлина от отчаяния, одиночества и отупляющей скуки. — Включай второе. Олег что-то сделал. Или не сделал. Вера не понимает абсолютно ничего. Он должен был показать какую-то иллюзию жителям СПб-1, и тогда все были бы живы. Но он не смог. И самое стыдное, и омерзительное, и отвратительное — это то, что Вера не знает, что чувствует. «Там есть вещи, которыми я очень не горжусь». Всё-таки преуменьшил. И он очень надеется, что Вера не станет думать о нём хуже. — Что-то есть, да? — Паша смотрит своими чёрными, цепкими глазами, и Вера не знает, что ему ответить. — Включай второе, Паш.

***

«Вы человек, Олег». «Куда едем?» «Ну какой я человек, Пират?» «Да таких, как ты, только пиздить». «Я устал, я так устал». «Ты себя слышишь?» «У тебя получилось!» «У меня нет любимого цвета». «Олег, вы мне очень дороги. Пожалуйста, не делайте ничего глупого». «Я ненавижу себя, просто ненавижу, меня блевать от себя тянет». «Я люблю тебя». «Я тоже тебя люблю». Олег поправляет верхнее зеркало у машины. — Куда едем? — Да… просто, покатаемся. «Нет, нет-нет-нет, — думает Вера. — Пожалуйста, только не это». Это последнее воспоминание Олега, записанное на блок памяти. Они с Линбергом сидят в машине, и Вера знает, что сейчас будет. Она абсолютно точно не хочет этого видеть. На улице совсем темно, по обочинам лежит грязный снег. «Мерещится то ли большая, то ли малая медведица…» — тихо тянет ретро.фм. Что за песня такая дурацкая. Причём там вообще медведица? Песня-то про измену. Перед глазами всплывает окошко Яндекса. Вера быстро пробегает взглядом по строчкам в поисковике, которые одновременно с ней читает Олег. «Большая медведица — самое одинокое созвездие, потому что через него не проходит орбита ни одной планеты». Одиночество наваливается так резко и так внезапно, что Вера пропускает вдох. Чьё это одиночество? Наверное, Олега. В голове летают обрывки мыслей, которые после стольких часов чувствуются уже как свои. Вера точно знает, что сейчас он показывает спектакль. Сами спектакли Вера не видит — они не пишутся на блок памяти. Зато она отчётливо осознаёт, кому именно предназначено это представление. В ночь перед аварией и их первой встречей Олег показывал спектакль ей. Минималистичный и быстрый, потому что делался буквально на ходу, и там действительно был медведь. Теперь Вера знает, что это медведица. — Ты опять это делаешь? — вдруг спрашивает Линберг, не поворачивая головы. — Что? — Эти свои шутки с пугалками. — Я тренируюсь. — Да брось, тебе это просто нравится. Да, ему действительно это нравится. Он уже не запоминает лиц зрителей, места, дни проведения спектаклей, потому что их было слишком много. Деревья за окном проносятся с бешеной скоростью, пока машина выруливает в лесополосу. На дороге ни души. — Нам нужно поговорить, — вздыхает Линберг. — Да, конечно. Линберг медлит. Постукивает пальцами по рулю, хотя машина на автопилоте и его контроля не требует. Стрелка спидометра пересекает отметку в сто тридцать километров в час. — Всё зашло слишком далеко. — Что ты имеешь в виду? — Эту твою историю с симуляциями, — Линберг головы так и не поворачивает, смотрит прямо перед собой, крепче цепляется руль. — Я не всё тебе рассказал. Мне обычно… присылают макет того, что ты должен будешь показать. — Так, — тянет Олег. В груди поднимается нехорошее предчувствие. — А вчера не прислали. — Что там было? Линберг наконец поворачивается в его сторону. Брови у переносицы, губы дрожат, будто боятся проронить лишнее слово. — Помнишь историю с СПб-1? Что ты чувствовал тогда? — вдруг спрашивает он, разом выбивая из колеи. Что он мог чувствовать? Что значит «чувствовал»? — Я не могу ничего чувствовать. — Да брось. В голове неразбериха полная. Он знает, что когда-то что-то чувствовал, когда-то давно, будто в прошлой жизни, и эти эмоции теперь отзываются лишь слабыми отголосками. Но вина сейчас всплывает так явно и так болюче, что взгляд приходится отвести. Олег знает, что не должен ничего чувствовать, но это не так, и так быть не должно. r-84 — отвратительная в своей убедительности вещь. — Плохо. И больно. — Вчера они убили две тысячи человек на границе. Солдат, — произносит Линберг в одно слово, быстро, будто боясь, что иначе передумает. — Спрятали снайперов за иллюзией и расстреляли. И снова это мерзкое чувство. Вина. Он устал её чувствовать. Олег это ненавидит. — Но я этого не почувствовал, — да, он не всегда сам придумывает, что должен показать. Всё, что не касается «Организации», транслируется ему, а он просто передатчик. Но он этим управляет, он должен был что-то почувствовать. — Потому что ты слишком в этом хорош. Иронично, да? Ужасно иронично. Ты учишься управлять чем-то, над чем не властен, но как только овладеваешь этим в совершенстве, тут же теряешь контроль. Это как речь, ходьба или даже вождение. Набор рефлекторных действий, которые сам не осознаёшь, и стоит только задуматься над механикой, как начинаются оговорки, спотыкания и машина глохнет. — Я могу что-то сделать? Олег ненавидит этот вопрос. С того самого дня ненавидит. Линберг опускает взгляд, и Олег снова видит вину, так что хочется на месте вырвать из себя блок питания. Не должен андроид всё это чувствовать. Снова он какой-то не такой, переломанный. Вчера Пират назвал его человеком, но Олег не поверил. — Дёрни руль, — еле слышно отзывается Линберг, и Олегу на секунду кажется, что ему послышалось. — В смысле? — Дёрни руль. Тебе нужно просто резко… ну… дёрнуть вправо. Я сам не смогу. Понимание приходит с задержкой. Всё действительно зашло слишком далеко. Поначалу он выполнял какие-то мелкие просьбы, вроде маскировки трещин в стенах или побитых поребриков перед инспекцией. Потом Rubrum mortem, и Олег пытался помочь, правда пытался. На второй раз даже получилось. Но умение взламывать имплантанты — вещь неоднозначная и слишком нужная буквально всем вокруг. Если его будут использовать для чего-то, вроде вчерашнего, то он не хочет так жить. Вернее, существовать. Андроиды всё-таки не живые. В конце концов, всё его существование сводится к четырём стенам старой детской и редким всполохам спектаклей. Это очень уныло и очень не похоже на жизнь. Если он дёрнет руль, ничего по сути и не изменится. — Ты хочешь?.. — уточняет Олег. — Да, я этого хочу. — То есть это всё? — Я должен сделать хоть что-то хорошее. И опять не своими руками. — Творческий человек без творческого таланта? — В точку. — Тогда я… — Олег мягко убирает его руки с руля. Тот поддаётся, как безвольная кукла, и испуганно смотрит, как Олег укладывает на руль собственные ладони. — Да, пожалуйста. Ты хороший человек, Олег. — Человек, — хмыкает он. На секунду Вере кажется, что вот сейчас Линберг поднимет взгляд и всё ему расскажет. Он должен сказать ему, что он человек. Но Линберг молчит. — Давай, — вместо этого жмурится он. — Я не смогу сделать это сам, просто не смогу. Я люблю тебя. Вера почувствовала это мучительно отчётливо, она осознала это очень ясно. Она сейчас умрёт. Прямо сейчас. Никаких вторых шансов, никаких «начать сначала», никаких спасений в последнюю минуту. Сколько бы Вера не обманывала смерть, она всё равно наступит, и наступит она через три, два, один… — Я тоже тебя люблю. Олег выворачивает руль.

***

— Вера, Вера! Отключайся, ёб твою мать. Зрение не фокусируется, а голова раскалывается на мелкие кусочки. Первое, что Вера замечает — в комнате темно, хотя ещё пару минут назад горела люстра. Очень пыльная люстра, между прочим. — Вера, мы горим! — Паша нависает над её креслом, быстро сдирая с неё электроды и разматывая провода. — Что значит горим? — глупо переспрашивает Вера. — На, полюбуйся, — кивает в сторону окна. Вера поворачивает голову. За окном всё красное, языки пламени лижут раму, и она тут же вскакивает с кресла. — Блять! — Не дёргайся, всю технику мне расхерачишь. — Да поплавится сейчас вся твоя техника. Сирена бьёт неожиданно, как грабитель вставляет нож в спину в тёмном переулке. «Василеоостровский район, пожарная тревога. Пожарная тревога. Это не учение. Внимание, это не учение. Пожарная тревога». Оглушительный писк бьёт по ушам, а то нарастающая, то затихающая мелодия будто забивает гвозди в черепную коробку. Паша вдруг замирает на месте. — Вера, — зовёт он её, но голос тонет в звуках сирены. — Вера, что сделали с СПб-1 во время красной смерти? — Что? — звуки путаются в голове, сливаются в единый гул. — Что сделали с СПб-1 во время красной смерти? — Его сожгли. — Сука. Сука, сука. Паша сдирает последний электрод, тут же хватая Веру за руку и уводя к выходу — даже бросил все свои компьютеры. Ноги не слушаются. Вой сирены забивает уши, отдаётся вспышками перед глазами. Вера спотыкается о что-то, проезжается коленями по ковру. — Вера, поднимайся. Пожалуйста, поднимайся, — с каждым словом звук раздаётся всё дальше и дальше. Пока не наступает такая желанная и обволакивающая тишина.