сердце

      Когда темноту пробивают яркие солнечные лучи, Уилл вновь нечаянно вспоминает детство, когда прятался с Майком в замке Байерсов от всех проблем. Они строили шалаши из пледов и подушек и, казалось, никакой монстр не способен прорваться сквозь душный кокон, в котором тонут отсветы ночника. Тогда от ночных кошмаров легко спасали долгие разговоры, фантазии о будущих кампаниях и чужая слегка потная ладонь в надежном укрытии его собственной.       Уилл помнит синие и зеленые пятна света, мажущие по покрывалу над головой, они были похожи на северное сияние.       Именно оно тогда отражалось в большущих глазах Майка, что смотрел на него с восторгом, непрерывно треща обо всем и ни о чем одновременно, и Байерс закутывался в эти разговоры, что гораздо теплее и уютнее любого одеяла.       Сейчас же ему остается только одеяло и пропитанный одиночеством новый дом, по ощущениям совершенно нежилой. Как обычно просыпается позже всех остальных, уже успевших рассеяться по своим делам.       Невольно вспоминаются те кипучие, полные жизни дни, когда Майк заполняет собой почти все его время, устраивая легкие передышки лишь тогда, когда сбегает в лабораторию выгуливать еще совсем мелкого щенка, ни капли не похожего на собаку-поводыря, которой этот игривый комок шерсти по имени Рози должен стать, или в школу, еще не успевшую открыться.       Договорившись с Дастином, Майк пропадает в ней днями напролет, отбивая по клавиатуре четкий ритм, первое время преследующий Уилла и во снах — цепляясь за Уилера, он тоже застревает в классе для «слепышей».       Из-под его руки выходят сотни угольных портретов сосредоточенного Майка, которые, к счастью, он не способен почувствовать, иначе Уиллу было бы слишком стыдно и щеки бы обжигало предательским румянцем.       В его коллекции бессчетное множество набросков, на которых тот улыбается, смеется или смущается, стыдливо прикрывая глаза.       Уилл слишком сильно любит вылизывать взглядом это лицо, идеально-Майковское, тонкое, опасно-острое, с чернильными лучиками ресниц и — теперь короткими — кудряшками кофейных волос, из-под которых выныривает взгляд — слепой, призрачно-голубой с намеками на былой карий с солнечными прожилками.       С намеками на то самое северное сияние, без которого Уилл попросту не мог дышать.       И это лицо — особенно в моменты яркого удовольствия, вскипающего алым закатом в венах, с прикушенной нижней губой и лихорадочным багряным румянцем, в котором почти тонут пестрые редкие веснушки.       Стоны глушит плотный августовский воздух, но они все равно отдают вибрацией сквозь грудную клетку к подушечкам его пальцев, — Уилл вырисовывает языком на коже Майка самые смелые, самые отчаянные признания.       И не может перестать думать о них, когда уголь шелком проскальзывает по бумаге с тихим шорохом, вычерчивая нахмуренные брови и сосредоточенный призрачный взгляд, потому все же отчаянно сбегает из школы, давая себе возможность выдохнуть, проветриться в компании пылающей огнем Макс или жужжащего-стрекочущего неугомонного Дастина.       И все же именно тогда Майк впервые рассказывает ему о солнечных вспышках, точнее, пишет о них, робко протягивая ему смятые листки, распечатанные на принтере. Тогда он отчаянно застревает взглядом на таком непривычно-робком Уилере, опускающем голову, чтобы скрыть предательский закатно-багряный румянец.       Уилл осторожно перехватывает бумажки, впиваясь взглядом в ровные машинные строчки, лишенные того шарма, с которым Майк почти играючи искалывает бумагу Брайлем, в котором он сам теперь смыслит гораздо больше, чем еще несколько месяцев назад.       И дыхание тает с легким шипением на языке, когда перед глазами предстает та густая плотная темнота, описываемая в рассказе.       Звуки, точно крысы, разбегающиеся по углам.       Теплый солнечный выдох — разноцветная пестрая вспышка — оседающий где-то на кончике носа.       Такие можно увидеть, если долго-долго смотреть на солнце, а потом прикрыть глаза — они пляшут в сознании пятнами разных цветов, форм и размеров, и Майк сравнивает их в своем рассказе с фейерверками.       Такие он видит, стоит ему прикрыть глаза во время поцелуя с ним, Уиллом.       Такие видит сам Уилл всякий раз с тех пор, отчаянно цепляясь за Майка в объятиях, вдыхая его чуть горчащий на языке аромат и бесконечно-бесконечно-бесконечно его рассматривая —       — искристую усмешку с щербинкой на переднем зубе, что был поврежден, когда тот упрямо и абсолютно отчаянно врезался в стену, в очередной раз отказываясь от приобретения собаки-поводыря.       Как хорошо, что мистер и миссис Уилер идут на хитрость, даря ему к началу учебного года совсем еще щенка, способного только тявкать и весело носиться по заднему двору, Рози обучают в лаборатории, а в свободное время Майк играется с ней, не в силах перестать тискать.       И Уилл едва не начинает ревновать к этому ужасно милому слюнявому комку шерсти, чем-то нестерпимо напоминающему ему Честера, и все же не удерживается, присоединяясь к ним в этих играх.       — милые ямочки, появляющиеся на щеках при этой усмешке, и почти незримые призрачные искорки в глазах, слепых, пепельно-пыльных, из-за которых становится труднее считывать эмоции Майка.       И Уиллу приходится учиться, как самому Уилеру и Макс, понимать тихие вздохи, малейшие изменения в интонациях, прислушиваться к робкой дрожи и пугливым мурашкам, испещряющим кожу.       — приподнятые нахально брови вразлет, которые постоянно хочется пригладить пальцами, что Уилл и делает, вместе с ними сглаживая и тревожную морщинку промеж.       — тонкие руки, окутанные вязью лазурных вен, что постоянно хочется рисовать-рисовать-рисовать, и он позволяет себе это, когда Майк сбегает в лабораторию к Рози или в школу к компьютеру, своей новой игрушке.       Тогда, терпко-сладкими августовскими вечерами, его крошечная версия еще не знает, к чему приведут эти робкие попытки, хоть и преданно поддерживает во всех начинаниях, складывая на полку и постоянно перечитывая все эти трогательные рассказы, цепляющие его за душу и пробирающие до самых костей.       Уилл бережет их, гордится ими, как поступает сам Майк с его картинами, ровным рядом выстроившимися на стене вдоль его комнаты.       Особое удовольствие он ощущает, когда тот абсолютно голыми пальцами осторожно скользит вдоль мазков, считывая каждый скол, каждую намеренно созданную трещинку, это разбивает почти до дрожи — разбивает до сих пор.       Хорошо, что Майк не позволяет себе таких бесстыжих вещей на недавно случившейся выставке, но позволяет себе чуть позже в номере отеля примерно то же самое с телом Уилла, с каждой его родинкой, каждым белесым шрамом, оставшимся со времен борьбы с сумасшедшим Генри, каждой безотчетной улыбкой, полной наслаждения.       А потом эти чертовы пальцы спускаются ниже, ныряя за пояс брюк, что он так и не успевает снять, закрыв дверь прямо перед лицом только намеревавшейся убраться горничной.       Уилл хочет сейчас повторить этот маневр Майка, пройдясь ладонью за край домашних пижамных штанов, но с улицы слышится гулкий грозный лай, заставляющий его вздохнуть почти что с досадой.       Его уединение заканчивается, скоро дом вновь наполнится шумом голосов, — наверняка это Макс вместе с Элли.       Элизабет, — Уилл все же догадывается, почему именно это имя, после очередных посиделок на день рождения Джейн, когда полный гранатового вина пьяный Майк забывается, роняя привычное «Эл», а на тот момент уже миссис Мэйфилд-Грейсон подхватывает, растягивая мятной жвачкой сладкое «Элли».       И обращаясь явно не к своей дочери — Элизабет, которая уже гордо зовет его чем-то между «Ил» и «Вл-л», уверенно портит его скетчбук прекрасными каракулями, которые он тоже мысленно прозывает котятами покойной миссис Хэндерсон, потому что после уроков рисования для Холли любой набор ломанных и кривых черточек становится котятами миссис Хэндерсон, давно уже превратившимися в старых, умудренных жизнью кошек.       Часть из них Джейн раздает соседям, одну из них, совсем еще кроху, отдает Макс, и та умудряется успешно ужиться вместе с Питч — собакой-поводырем Мэйфилд-Грейсон.       С тех пор Элли и учится рисовать кошек, а после под его чутким руководством переключается и на собак — быть может, именно поэтому так рвется к нему в гости.       Или все-таки к ним — потому что его встречает не розовато-персиковая с мороза Макс с собранными в непривычную до сих пор аккуратную косу волосами и в обнимку с темноволосой крошкой Элли, а сбивающий с ног шерстяной комок, с годами подросший и явно ставший тяжелее, — Рози хлещет его довольно вздымающимся хвостом по ногам и облизывает скорчившееся от искристого смеха лицо.       Однако ее все же отвлекает другой комок, полный недовольства и шипящий ругательства почти что на змеином, — ее хозяин, вероятно, в очередной раз запнувшийся на пороге, потому что внимание его поводыря целиком и полностью отдано в такие моменты ему, Уиллу.       И это даже немного льстит.       Еще больше льстит довольное выражение лица Майка, стоит ему почувствовать его запах или, быть может, услышать ускорившееся сердцебиение — черт его знает, но еще через мгновение его уже сжимают в обжигающе-холодных с мороза объятиях.       — Слышали бы тебя сейчас твои школьники, — хмыкает с веселой усмешкой.       Уилл касается губами чужих, морозных, как обычно, потрескавшихся, согревает их своим уже сорванным дыханием, а перед глазами огнем вспыхивают те самые солнечные вспышки.       — Ничего, они похлеще меня матерятся, — спасибо, что на Брайле, но, кажется, другие учителя не очень-то довольны их успехами, — смеется в ответ Майк.       — Зато будут очень рады, когда наконец выйдет в печать твоя новая книга, — не удержавшись, сыплет ехидством Уилл, прекрасно помня, какими шелковыми становятся коллеги Майка, стоит в газетах появиться новым упоминаниям о мистере Уилере, замечательном писателе и прекрасном учителе в их, несомненно, самой лучшей школе для детей с нарушениями зрения.       Ему отвечают очередным мягким поцелуем, полным солнечного света, колкого морозного воздуха и нестерпимой сладкой нежности.       Уилл искренне любит их — эти солнечные вспышки, пляшущие перед глазами, потому что из школьного курса естествознания знает —       — вспышки на солнце приводят к возникновению северного сияния —       того самого, что отсветы ночника, сине-зеленые, когда-то отражавшиеся в глазах Майка.       И теперь оно с ним навсегда, потому что, целуя своего парня, он видит их — он видит солнечные вспышки.