сердце

я хочу себе вырезать сердце, чтобы оно не болело

      Кеды, поскрипывая, пружинят по полу школьных коридоров, под ними ничего не хрустит и не ломается больше, вперед алой путеводной нитью тянет сильная широкая ладонь, такая, как надо, а в ней другая, вплетенная в замок. Мужская и мужская.       От этой правильности щемит сердце, когда он ведет подушечками пальцев по гладкой, еще недавно окрашенной стене. В нос врезается резкий запах растворителя, но от него неожиданно тянет расцвести в широкой улыбке, и он отчаянно давит в себе это совершенно нелепое желание.       — Майк? — вдруг нагоняет их с Уиллом Дастин, нервно шелестя страницами блокнота, который продолжает таскать с собой, обретая дурную привычку вести списки дел, уже не вмещающиеся в его сумасшедшую голову. — Я только хотел спросить…       Уилл притормаживает, тоже прислушиваясь, — в ушах набатом пляшет его сердцебиение.       — Дастин? Что-то случилось?       Внутренности едва не превращаются в мерзкий склизкий тревожный комок, насколько пугает эта нерешительность.       — Нет, нет, я… — неожиданно мямлит и мнется Дастин, неловкостью пропитывая все вокруг. — Я только хотел спросить: ну, ты не против? Я и Джейн?..       Смех вырывается из глотки рваными клочками, но Майк не в силах его сдержать. Даже замирает, случайно вырывая свою ладонь из Уилловой, и прижимает к лицу, чувствуя, как даже щеки начинают гореть огнем от переизбытка пестрых эмоций.       — Эм, Майк… все… все в порядке?       — Дастин, — в голосе Уилла тоже скользит улыбка, Майк легко может расслышать ее даже сквозь собственный звенящий смех. — Думаю, что все в порядке. И он рад за вас, правда, просто… просто он идиот.       Он говорит это настолько трепетно-ласково, что даже не хочется вскинуться с возмущенным «Эй!», поэтому остается лишь выплевывать остатки смеха.       — Ла-а-адно, — опасливо тянет Дастин, явно чувствуя себя неуютно, даже его сердцебиение неровно ускоряется.       — Эй, Дастин! — наконец пытается выдавить из себя Майк что-то помимо нелепого смеха. — Чувак, извини… да, да, конечно, все окей! Почему ты вообще спрашиваешь?       — Просто… я не был уверен, что… — вновь мямлит Хендерсон, рассекая руками прогретый солнцем воздух и случайно задевая его плечо, от нервов даже почти не шепелявит, но разобрать его слова все равно удается с трудом. — Вы же с ней точно расстались, да?       Майк буквально слышит, как на мгновение осекается сердцебиение Уилла.       — Ч-что? Конечно, Хендерсон! Вы, что, ни разу с Эл об этом не говорили? Какого черта!       — Н-нет, просто ты же мой бро, чувак, вот я и…       — Дастин, ты… невозможный, — с улыбкой тянет Майк, в этот раз действительно искренней. — Мы с Эл друзья. Вообще-то, она моя лучшая подруга.       — Какого черта, Уилер? — вдруг взрывается апельсиново-рыжим его темнота, рябит от веснушчатого недовольства, и ему даже не нужно представлять наморщенный нос и нахмуренные брови Мэйфилд, чтобы просто з н а т ь.       — Не ревнуй, Мэйфилд! Ты тоже моя лучшая подруга, — усмехается он, слепо тянется вперед, хватая ее за тонкое запястье, искалывающее его кожу короткими волосками — наверняка тоже абсолютно рыжими.       — Фу! Вообще-то я про Джейн, Уилер. Хватит отбирать всех моих друзей!       — Что? Кого это я отбирал? — задыхается от пепельного возмущения.       — Байерса тебе мало? — едко-шипуче вопрошает та, уже самостоятельно хватая его за руку и впиваясь ногтями.       — Макс, ну что ты, — примирительно тянет Уилл, врезаясь своими пальцами поверх ее ладони. — Никто меня не отбирал. И мы все еще друзья, ты сама меня позвала на вечер фильмов завтра, разве нет?       — Придешь? — вдруг настойчиво тянет она, так трогательно-рыже, что Майк даже не обращает внимания на ее еще сильнее впившиеся короткие ногти.       — Ну конечно, Макс, — в голосе Уилла вновь звенит сладкая карамельная улыбка.       — Хорошо, — рыжая ведьма расслабляет стиснутые на его чертовом запястье пальцы и, чуть помедлив, добавляет. — И ты, Уилер, приходи. Все равно потом все воскресенье будешь ныть, выпрашивая, чем же мы с Байерсом занимались.       И все же — все же в ее голосе, словно нечаянно, застревает осторожная улыбка.       Тоже непременно веснушчато-рыжая, как и она вся.       — Может, все же вернемся к работе? — разобравшись со своими чувствами, возвращается Дастин к прежнему нетерпеливо-зудящему настроению. Майк этому даже рад, но от новой усмешки, — надо же, они с Эл встречаются — ну что за глупости! — все же не удерживается.       Нагоняют они Робин и Лукаса уже у дверей одного из классов, отведенных специально для учеников с нарушениями зрения, те застревают у входа, переговариваясь в полголоса.       — Как-то он выглядит… почти обычно?       — А чего ты ожидал, милый? — в голосе Робин слышится пряная сандаловая ехидца. — Неоновую вывеску «Тут слепые» и сопровождающего каждому школьнику?       — Нет, но… хотя бы поручни? Макс всегда держится рукой за стену, так бы, наверное, было бы удобнее, — тянет с сомнением в голосе Лукас, пока Майк, хмыкая, осторожно проскальзывает мимо них, все же задевая локтем стенку — обжигает багряной болью.       — Я все слышу, Лукас, — слышится вновь апельсиново-рыжая усмешка за спиной. — Хочешь, чтобы твоей девушке прилетело этим поручнем по ребрам? Или, может быть, в висок? Ты точно хотя бы младшую школу закончил, Синклер? Или уже забыл, во что превращается любой класс на перемене?       Майк, не удержавшись, представляет, как в кости впивается холодная железка, когда кто-то нечаянно толкает его в стену, торопясь на ланч в столовую, и ожидаемо морщится. Под ребрами призрачно колет обжигающим стальным холодом.       Его отвлекает шероховатое дерево под пальцами, на котором неожиданно обнаруживаются робкие вогнутые лунки и кратеры, воображение рисует холодную пепельную поверхность луны, но это всего лишь цифры — каждая парта всего лишь пронумерована на Брайле.       Всего лишь.       От этого нестерпимо щемит сердце терпкой благодарностью.       Этого — уже достаточно. Этого — ему уже слишком.       Ладонь ведет дальше, к шероховатым стенам, на которых оказывается целая чертова галерея из выпуклых плакатов, в очертаниях которых угадываются стандартные правила устного счета, геометрические фигуры… а по самому краю класса, вдоль окон, растягивается отдельный ряд парт, на которых… подушечки пальцев в непонимании еще раз застревают на гладком пластиковом ободке, за которым следует нечто массивное, чем-то напоминающее телевизор в дома в гостиной.       Вдруг его запястье подхватывает чужая рука — не Уилла, слишком мягкая и влажная от пота.       Дастин.       Уверенно тянет его ниже, и ладонь врезается в тихо щелкающие при нажатии кнопки, на которых обнаруживаются выпуклые точки — три взлетают вверх, а с ними по соседству еще две, на следующей — четыре кривым треугольником, как презрительно обзывает их Мэйфилд, две ломанной наискосок, затем зеркальное отражение треугольника… Майк ошибочно предполагает, что это пишущая машинка, он с такой любил баловаться в детстве у дедушки дома, клавиши весело стрекотали-перещелкивали-перепрыгивали.       Но эти — эти так не делают.       — Эт-то, это ч-что? Это?..       — Да, Майк, — гордо перебивает его тишину Дастин своим привычным свистом-шипением, отчего-то сейчас наиболее четким. — Это компьютер, — в его голосе сквозит приятная, чуть сладковатая гордость.       С другой стороны его под руку подхватывает Робин, словно боясь, что он хлопнется в обморок.       Она начинает нервно тараторить, явно волнуясь в ожидании его реакции, проглатывая каждый спасительный клочок воздуха и выплевывая вместо него слова:       — Немного самонадеянно было ставить его уже сейчас, ремонт не закончен, и школа откроется только в сентябре, но… Это Дастин предложил еще несколько недель назад. Мы связались с этим вашим мистером Алленом, и он поддержал идею. Они изготовили новые кнопки для клавиатуры, провернули еще какую-то штуку с озвучиванием текста на английском… пока такой только один, но они постараются внедрить больше.       Майк вдруг понимает — Дастин сменяется на такую же, как он сам, испуганно-замершую рыжую ведьму, ее рваное дыхание обжигает его перечной мятой.       — Робин, — замогильным голосом тянет Майк, Макс пугающе молчит и едва дышит. — Робин, вы замечательные.       И обнимает пряно-сандаловую Бакли, чувствуя повисшие поверх плетьми тонкие руки рыжей ведьмы.       То, что те сотворили, — не описать словами.       Это спасет его пальцы, исколотые иголкой от будущих эссе при подготовке к экзаменам, это спасет каждого из них от проблем и мучений при подготовке к экзаменам, это даст им почувствовать себя нормальными.       Свободными от пут этой чертовой темноты.       Это спасет каждого из них.       — Вам спасибо, Уилер, — смеется Робин, сжимая его в ответ. — Без вас с Макс никто бы и не подумал, что стоит заняться этим. Никто бы даже не задумался.       А Майк все не может пошевелиться, так и замирает, точно муравей, остекленевший в теплом солнечном янтаре, с бездумно спешно колотящимся сердцем и пальцами, кружащими по клавиатуре.       По венам разливается не просто кипучая радость, пенящийся почти алкогольный восторг, от которого его темноту ведет в сторону, а потом и вовсе — опаляет солнечным светом по краям, чуть плавит кайму, когда легкие наполняет знакомый цитрус.       Уилл осторожно цепляется за него своей ладонью и — неожиданно — упирается острым подбородком в плечо. Алеет ухо, случайно обожженное дыханием.       Весь мир сосредотачивается на этом простом, почти что обыденном действии — Эл часто так делала, когда они собирались всей компанией, а сейчас… сейчас Уилл его вот так просто, без раздумий убивает.       — Я же говорил, — доверительно и невыносимо довольно шепчет Уилл. — Я же говорил, что ты сердце, Майк. Вы с Макс — если бы не вы, этого бы не было. Ты понимаешь — компьютер? На Брайле, Майк. Этого бы не было без тебя. Ты — сердце!       От возмущения его дергает, Майк вырывается из теплых солнечных объятий, осуждающе хмурится предположительно в сторону Уилла.       — Уилл, если бы не ты, я бы вообще сюда ни разу не поперся! Это ты…       Воздуха слишком много, он им почти давится, когда вспоминает, как от слов Уилла о том, что он не бесполезный, впервые все самое мертвое и выгоревшее внутри него зажглось ярким пламенем, отсветы которого до сих пор пляшут где-то на краю сознания, рассеиваясь оттенками алого и золотого.       — Вы оба — идиоты! — не выдерживает Макс, вновь совершенно бесстыже вмешиваясь в их разговор и подсвечивая темному рыжим. — Прекратите спорить. Все… все молодцы. И в первую очередь, вообще-то, Хендерсон!       — Вот именно, — важно кивает Дастин, поспевая следом за ней. Майк не успевает заметить, как уютная темнота, огненными отсветами поделенная только на них с Уиллом, заполняется пестрыми голосами, полнится шумными людьми. — Так что имейте совесть и скажите спасибо!       — Спасибо, Дастин, — пристыженно бормочет Майк. — Ты правда… ты очень много для меня сделал… И не только со школой, но и с исследованиями… да и вообще… с-спасибо.       Только сейчас бьет осознанием — все это время он простоял в объятиях Уилла, и совершенно никто не обратил на это внимания. Но его все же обжигает словно солнечными ожогами, и Майк дергается в сторону, напарываясь на перечно-мятную усмешку рыжей ведьмы.       — Хватит, Уилер, ты, что, собрался помирать и прощаешься? — едко хмыкает она, цепляя его под локоть.       — Мэйфилд, ты портишь такой чувственный момент! — раздраженно шипит Майк, намеренно с силой дергая ее запястье в ответ.       — Извини, ты просто меня слишком сильно бесишь.       — Я тоже тебя люблю, ведьма, — к лицу приклеивается нелепая улыбка, и он совершенно точно слышит на краю сознания веселый смешок Уилла, после чего мир сужается до мелкого разъяренного рыжего пятна, шипучего, колко-острого, пришпиливающего его темноту короткими обрубками ногтей.       — Как ты меня назвал?.. Уилер!       И Майк, не в силах сдержаться, вновь плюется отчаянно клочками смеха, порционно выталкиваемыми из глотки после каждого случайного вдоха и выдоха.       Темнота полнится людьми, пестрыми, колкими, мягкими, теплыми, обжигающе-холодными, они все, каждый, расцвечивают ее солнечными вспышками, от таких пятна плывут перед глазами обычно, если долго пялиться на солнце.       Они растекаются бордовым, изумрудно-зеленым, апельсиново-цыплячье-желтым, цветочно-розовым, небесно-голубым — цветастая круговерть плывет перед глазами, а сильные руки, все в пятнах акриловой краски непременно, уверенно смыкают его в надежные объятия.       Уверенно смыкают весь его мир до этих пестрых, пятнистых объятий, и Майк, расчувствовавшись, клюет его в щеку осторожно — мажет, наверняка оставляя алеющий акриловый след.       Нелепо хихикает Робин где-то на периферии, а его изнутри щекочет солнечный теплый смех.       — На вас смотреть тошно, — вдруг прорезает темноту ворчание Макс.       — Ты по-прежнему такая же слепая, как и я, Мэйфилд.       — У меня все еще есть уши, и они вянут, Уилер.       — Вот видишь? — оптимистично восклицает Майк, в то же время плавясь от тяжести подбородка Уилла на своем плече, что опять настойчиво обжигает дыханием кончик его смущенно алеющего уха. — Проблема решается сама собой!

* * *

      К дому его подвозит — неожиданно — Хоппер, подбирающий их с Уиллом у входа в Хоукинс-хай, всю дорогу тот уютно молчит, раскрашивая тишину гулким постукиванием указательного пальца по ободку руля, мерным, ровным настолько, что Майка от него начинает клонить в сон.       Лоб прижимается к прохладной оконной глади, волосы на макушке щекочет ветер, потому что со стороны водительского сидения стекло чуть опущено, а воображение осторожно рисует набором ощущений пейзаж, проносящийся мимо: гулом голосов, шероховатыми краями кирпичной кладки выросших вдоль дороги домов, скрипом шин по гравию подъездной дорожки у его дома, теплыми солнечными лучами, рассекающими скулу, стоит ему вынырнуть из автомобиля, звеня тростью, в которой почти не было необходимости в присутствии Уилла.       — Спасибо, что подвез, Хоп, — в последний момент оборачивается Майк, оглушительно прохрустев шейными позвонками. Ему настолько тепло, сонно и ленно, что нет никакого желания язвить, а на сухих спекшихся губах цветет довольная улыбка.       День дремлет вместе с ним, по улицам почти не прогуливается теплый летний ветер, лишь расплывается уютная сонная тишина от дома к дому, которую не смеет нарушить даже соседская малышня.       — Пожалуйста, пацан. И еще… ты выглядишь гораздо лучше.       — Ну спасибо за комплимент, — все же хмыкает Майк, опираясь обеими руками на свою железку и от скуки раскачиваясь на пятках.       — Да пожалуйста, Уилер.       — Ты тоже ничего, Хоп, — растягивает ранки на обветренных губах в усмешке.       — Не подлизывайся, пацан, — бьет его в спину усмешкой. Майк стряхивает ее робко с плеч и наощупь пробирается в дом, звеня ключами — ребристый край упирается в подушечку указательного.       Его продолжает затапливать шипуче-кипучей радостью, стоит только вспомнить шероховатый пластик задорно клацающих клавиш на клавиатуре компьютера, из-за чего уголки губ настырно ползут вверх.       — Мам! — настойчиво звенит — уже голосом — Майк, нащупывая свою железку на пороге дома. С тихим щелчком расправляет трость и отстукивает путь от двери до кухни, откуда доносится шум воды, текущей из крана. — Мам, мы закончили, представляешь! Свои классы, учебники на Брайле и даже компьютеры! Компьютеры — это все Дастин, он вообще все время нас с Мэйфилд пихал, чтоб мы не забросили обустройство школы, а теперь… у нас получилось!       Плещется вода в раковине, плещется его голос, взбудораженно соскальзывая с привычного состояния на верхние ноты, в горле начинает першить от выкуренных недавно напополам с Макс сигарет, от недостатка воздуха, выплевываемого с восторгом, пенящимся и растекающимся в воздухе.       Но вдруг в нос врезается горчащий аромат отцовского одеколона, а не мамино цветуще-пряное облако, и сердце осекается, замирая.       — Майкл, — слишком тихо говорит отец, выкручивая кран — вода перестает настойчиво шипеть, звенит вымытой посудой, показательно-громко отставленной на деревянную гладь стола, за которую с отчаянием цепляются его, Майка, пальцы. — Это замечательные новости. Карен вместе с Холли на школьной выставке.       Наотмашь разбивает тревожностью, сердце заходится неровным нервным ритмом, руки сильнее сжимают почти острый, почти опасный край столешницы.       Опаснее только этот момент — друг напротив друга, разделенные лишь деревянной гладью стола, и тишина, разбавляемая лишь тихим настойчивым звоном остаточных капель из крана.       Они ведь почти не разговаривают, обмениваясь лишь ничего не значащими «Доброе утро» и «Приятного аппетита», потому что один — некая неудобная тумбочка, а другой — почти что сросшаяся с любимым креслом диванная подушка, склад забытых потерянных вещей, пыльных и никому не нужных.       И вдруг это намеренное, четко бьющее в цель:       — Ты… молодец. Я тобой горжусь, — и абсолютно, совершенно запоздалое.       Такое же пыльное и никому ненужное внимание, к которому с отчаянием рвет и тянет все детство, когда Нэнс прозывает его «липучкой», потому что Майк живет, дышит этим вниманием со стороны взрослых, но получает лишь упреки и замечания, пусть и с силой цепляется за край маминой юбки или штанину отцовских — тогда еще папиных — брюк.       Они устают, им сложно и тяжело, а Майк — глупый навязчивый ребенок, совершенно неусидчивый, вредный и ужасно настырный.       У них появляется Холли, у Майка — обязанности.       Холли постоянно ревет, а в обязанности не входит с ней сидеть, хотя порой нестерпимо тянет, потому что под кожей разливается интерес, но в его распоряжении лишь грязная посуда с губкой и тряпка для пыли.       И так всякий раз, стоит ему потянуться к родителям, его руки с силой дергают, расцепляют, его самого выкорчевывают, а потом Майку надоедает цепляться.       Он переключается на Уилла, а после — и на Эл.       Цепляться за них становится куда интереснее.       И теперь этот жалкий, пыльный знак внимания, прямо в лицо брошенное «Молодец» не стоит ничего, рассыпаясь прахом в ладонях.       Майк от него отплевывается, сильнее стискивая край столешницы, но все же, кривясь, роняет тихое:       — Спасибо, — но внутри ничего не щелкает и совсем не болит. — Я в комнату.       Эти слова больше не вызывают ничего, кроме зубного скрежета, запоздалые и совершенно ненужные.       Майк, ссутулившись, скользит по ступеням наверх, оббивая тростью каждую из семнадцати, выученных наизусть, высчитанных костями, зубами и вслух.       Комната встречает его взвесью из пыли, пота и сомнений, он прогоняет их прочь, скользя пальцами по шероховатому дереву оконной рамы и распахивая (к чертям) настежь окно.       Вдруг осознает, что совершенно не знает это место, хотя и выучил наизусть, все пять на пять шагов, местоположение тумбочки, кровати, шкафа, комода, уже не такого и бесполезного стола, но все равно ни черта не знает о месте, в котором живет.       Лишь то, где на стене располагаются картины Уилла, уже три, образующие единый триптих, описывающий его жизнь с момента пробуждения, и тот пыльный угол тумбочки, где покоится рация.       Сейчас Майк ловит себя на мысли, что узнать это пространство, свой собственный маленький мирок размерами пять на пять, ему хочется куда больше, чем собственного отца и что там творится у него в голове.       Он начинает с вещей, разбросанных по полу, — мятых футболок и рубашек, растянутых на коленках джинсов и рваных домашних штанов, среди которых обнаруживаются те самые шорты, в которых когда-то прятался спасительный осколок, движется к полкам, на которых находит всякие дурацкие мелочи, среди которых вдруг натыкается на гладкий пластик, причудливо сплетающийся в фигурку паладина из «Подземелий».       Тянущая тоска одолевает на пару мгновений, усиливаясь, стоит ему врезаться коленями в дощатый неровный пол и зацепить рукой чертову папку, ту самую, набор гладких файлов, каждый из которых скрывает за собой рисунки Уилла, собираемые им с самого детства.       Ожившие солнечные картинки, скованные скользким пластиком, ни одну из которых он не может вспомнить, ощутить, распознать, лишь напрасно ползет пальцами, кружит вокруг да около, не в силах нормально коснуться.       Стискивает зубы с силой и рывком — вверх, с пыльного пропахшего болью и скорбью пола к столу, заваленному бумажками, исколотыми Брайлем.       Оттряхивает папку от пыли, кладет рядом с гулким стуком, ровняя по краю стола, — она заслуживает того, чтобы тоже не быть спрятанной на самом дне, как он сам, таиться где-то в темноте, разрываться от ее острых когтей, пусть даже сам Майк не в состоянии увидеть ее содержимое.       Продолжает скользить по столу, складывая все смятые бумажки в стопку, выбрасывая ненужные старые заметки.       Карман же теперь жжет фигурка паладина. В бедро упирается тупой пластиковый меч, щекочущий кожу под тканью.       Майк знает себя, теперь же знакомится и со своим собственным мирком пять на пять, от которого больше не разит концентрированной тоской, который насквозь — солнечными вспышками, от которых слезятся глаза и расцветают пестрые яркие пятна, от изумрудного до закатно-карминового.       Карман же теперь жжет фигурка паладина — и никаких больше чертовых осколков.       И Майк думает — все-таки бывает хорошо, он эти чертовы осколки в такое «хорошо» склеил.       Склеил сам. И хотя бы поэтому — хотя бы поэтому он не бесполезный.

* * *

      Липкий августовский воздух насквозь пропитан ароматом вовсю цветущих деревьев, и Майк высовывает голову из окна машины, чтобы утонуть в этом пряном-пьяном мареве под недовольный оклик Нэнс, дергающей его за плечо обратно.       С переднего сидения его показательно отчитывает Робин, периодически переключаясь на слишком уж подозрительные перешептывания с Эл, пока Майк не может перестать думать о том, что из соседнего автомобиля, быть может, Уилл точно также выныривает и, обернувшись, даже сможет его заметить.       Волосы бьют по щекам, чуть отрезвляя, но не в силах согнать предательский румянец, жгущий их алым.       Салон автомобиля полнится только тихими и не очень разговорами, звонкими смешками и искристыми улыбками, которые Майк буквально чувствует кожей — они золотом растекаются вдоль вен.       Радио включать Робин запрещает, сопровождая свою речь бесчисленным количеством угроз, по большей части направленных на Харрингтона, у которого совершенно отвратительный музыкальный вкус.       Соседний автомобиль ведет Лукас, и Майк сейчас определенно жалеет, что накануне поспорил с ним из-за какой-то мелочи, связанной с приближающимся днем рождения рыжей ведьмы и трудностями в выборе подарка, потому что из-за этого его выгнали во «взрослую» тачку, куда случайно (специально) попала и Эл (назло Дастину, что в последнее время уделял куда больше внимания Стиву, вернувшемуся в Хоукинс на время отпуска, нежели ей самой).       Усмешка никак не удерживается и все же соскальзывает с края губ, и он тушит ее, вновь выныривая из окна.       Улицы полнятся намеками на приближающуюся ржавую осень, хотя в воздухе буквально стоит приторная цветочная взвесь, слишком сильно напоминающая мамины духи.       Сквозь пальцы шелком проскальзывает случайный раскаленный ветер, а щеки подпекает солнечными лучами — недавно Уилл в шутку соединяет его веснушки маркером, а потом сам же старательно отмывает, когда приходит время в очередной раз ехать в лабораторию, чтобы гулять с Рози, вечно пускающей слюни на его футболки, стоит лишь взять ее на руки.       Сейчас гулкий лай разносится по воздуху, растекаясь по улицам города — Рози нравится на коленях Уилла явно больше, чем на них же, но в переноске.       Еще и соседство наглой псины Мэйфилд наверняка ее лишь раззадоривает.       Майк с беспокойством думает, как бы та не помчалась прямиком к воде, рассекая влажным носом волны.       Но когда настает их очередь вынырнуть из автомобиля, Рози набрасывается на него и едва не валит на обжигающе-горячие, прогретые августовским солнцем камни. Смех застревает в горле, Майк им давится-давится-давится, отплевываясь от настойчивого тепло-влажного языка, оставляющего на лице липкие следы.       Слышит смех Уилла — ловит его ртом, когда тот опускается рядом, удерживая раззадоренную Рози на месте, и колет его коротким поцелуем в губы, пока не успели набежать остальные.       Об этих неловких, но искренних попытках в отношения вся партия узнает за очередной игрой в «Правду или правду», уже переставшую ассоциироваться с тяжелыми временами выживания, когда приходилось добровольно выковыривать из себя все самое личное, тайное и мерзкое.       — Выходит, в этот раз все же на поцелуи, — разрезает тишину после недолгого молчания пропитанный весельем голос Лукаса, и Майк, не удержавшись морщится, с силой стискивая ладонь Уилла в своей.       Но из старшего поколения знает только Нэнси, с которой он отчаянно избегает разговоров о письме, написанном ей на всякий случай, она и тогда траурно молчит, цепляя его в пряно-гранатовые объятия:       — Я тоже за тебя, Майк, — нестерпимо искренне.       Теперь же она не упускает возможности с ехидно-пряной усмешкой припомнить ему это чертово письмо всякий раз, как он как-то косячит, напоминая, почему же половину детства он считал ее вредной задницей.       А сейчас — сейчас Уилл держит на руках Рози, а Майк цепляется за его плечи в осторожных объятиях, настойчиво вдыхая смесь кисло-терпкого цитрусового шампуня с ароматом влажной собачьей шерсти, намеренно щекочет дыханием затылок и чувствует… чувствует.       Чувствует золотистое солнечное тепло, растекающееся внутри патокой или густым, карамельным медом, щекочущее изнутри кислое раздражение, потому что с самого утра виски сжимает головной болью, а Эл слишком громко смеется, играя с псиной рыжей ведьмы, пока сама Макс в стороне курит, заставляя его удушливо завидовать.       Уилл наконец дергает его за запястье, утягивая вперед, к самому берегу, где уже устроились Робин и Нэнси, вот-вот присоединится Стив, утаскивающий остатки продуктов для пикника-вечеринки.       Майк валится на камень — Уилл валится ему на колени, и Рози срывается на расстояние поводка, явно пылая неистовым желанием поиграть.       И мир размывается яркой пестрой круговертью образов — вот он играется с Рози вместе с Эл, наощупь собирает хворост для костра, который решил учинить Дастин, большими глотками выпивает прохладный влажный воздух у воды, смешивая его с терпким горьким вкусом джина, утащенного — неожиданно — Уиллом у старших, ведь на него подозрения падут в последнюю очередь.       Майк крадет его усмешку коротким поцелуем, после чего валится на рыхлый, поскрипывающий надеждой солнечный песок, стискивая бумажный стаканчик.       О тишину волнами с тихим плеском разбивается смех, застрявший где-то вдалеке, смешанный с собачьим лаем и шорохами разговоров, вибрацией отдает под кожу музыка, звучащая из колонки в машине Робин, до которой все же добирается Харрингтон.       По воздуху плывет, как всегда сдирающий кожу живьем своим надрывом, голос Клауса Майне, и искрами костра в голове вспыхивает воспоминание о том, как он слушал эту песню в последний раз — на самой первой его вечеринке после пробуждения, когда пьяная карусель, в которую размывался мир, превратилась в тихий шорох, с которым пустая бутылка кружила по полу в доме Лукаса.       Тогда он был безрассудно смелым, как ему казалось. Добровольно сдаваясь, но, на самом деле, скорее просто чувствуя мерзкую липкую вину перед каждым из тех, кто вспарывал внутренности, выкорчевывая из себя последние крохи искренности, а он — он уже тогда пропал под звон напольных часов.       Майк опускает голову на песок, чувствуя, как мелкие песчинки щекочут шею, и прикрывает бесполезные глаза, позволяя образам прошлого расцветать в подсознании набором запахов и звуков, набором осторожных, вызывающих мурашки ощущений — это так, на уровне нервных окончаний.       Когда Уилл сжимает его руку или скользит невесомо по лицу самыми кончиками пальцев, и дыхание растворяется, тает, потому что темноту захватывают бесконечные пестрые солнечные вспышки.       — Выглядишь одновременно довольным и очень несчастным, — комментирует огненно-рыжий смерч его вид.       — Ты по-прежнему меня не видишь, Мэйфилд. Или ты что-то скрываешь? Неужели Эл и с тобой провернула этот трюк?       — Нет, я по-прежнему не такая сильная, — неожиданно горько хмыкает Макс, с тихим, но пронзительным шорохом опускаясь рядом. Морозный ментол сладко смешивается с нежной ненавязчивой прохладой влажного воздуха близ воды, заставляя кожу ершиться стайками мурашек. — Но она сказала, что ты выглядишь расстроенным, а когда я подошла, ты уже так довольно вздыхал, что я даже боюсь предполагать, что за мазохистские наклонности у тебя в башке. Хорошо, что Байерс не обсуждает их со мной.       — Во-первых, какого черта, Мэйфилд? Во-вторых… какого черта, Мэйфилд? Какого черта вы меня обсуждаете.       — Ну, Уилер, Байерс не только твой друг, — с искристой усмешкой растягивает слова та, скрипя колесиком зажигалки. Тихий шорох, — и темнота подсвечивается легким тлеющим огоньком сигареты, согревающим самые кончики пальцев. — К счастью, не в том смысле, в котором дружите вы.       Майк привычно тянется к ней и едва не обжигается, резко дергаясь назад.       — Сука ты, Мэйфилд. Я тоже хочу.       — Ну вот хотя бы поэтому, — вновь усмехается чертова рыжая ведьма. — Как хорошо, что Лукас не запрещает мне курить, иначе я бы либо послала его к черту, либо сошла с ума и все-таки послала его к черту.       — Да никто мне ничего не запрещает, — обиженно бурчит Майк, с силой вдыхая чуть горчащий и щекочущий слизистые пыльно-седой сигаретный дым. — Я сам захотел, Уилл просто пару раз сказал, что его раздражает запах, а я…       — А ты просто настолько его любишь, что готов сделать все, что угодно, да? — в ее голосе вновь звенит эта знакомая горечь, терпкая-терпкая, слишком непереносимая, невозможная. Такая окутывала его долгие месяцы, все его горькие отчаянные попытки жить — научиться жить.       Темнота расцвечивается искристыми звездами, которые по-прежнему легко складываются в знакомую улыбку, — знакомую настолько, что слова застревают в горле так, что приходится их почти что выхаркивать:       — Вообще-то да, будто ты не знаешь, — осторожно тянет уголок губ вверх. — Ты же первая меня и раскусила. Но, если честно, вот тебя я никак не могу понять, Мэйфилд. Какого черта ты встречаешься с Лукасом? Я напоминаю, что он — мой друг тоже, и даже то, что ты… ты мне не так противна, как раньше…       — Черт возьми, Уилер, лучше заткнись, — рассерженно шипит рыжая ведьма, сквозь темноту зло сверкая пестрыми веснушками на наверняка сморщенном от недовольства носу.       — …Не заставит меня молчать о том, как же мне это все не нравится. Я правда тебя не понимаю, Макс.       Он буквально чувствует, как Мэйфилд поворачивает голову в его сторону — их спутавшиеся, сплетенные на песке волосы дергаются в такт ее движению.       — Все просто, Уилер: потому что люблю, — ему кажется, в ее голосе искренности — ни на грамм, а вот горечи — хоть захлебнись.       — Но…       — Его я тоже люблю, пойми ты наконец! Но…       — Мы просто чувствуем чувства, да? — Майк старательно пропитывает голос сочувствием, тянет пальцы в сторону, сплетая в замок с чужими — как всегда, на острие ножа, на расстоянии огоньком во тьме тлеющей сигареты. — И не выбираем, когда их чувствовать и к кому. Так сказала бы Эл. Ну, вообще-то, она и сказала. Мне.       — И она, как всегда, гораздо умнее тебя, Уилер, — весело хмыкает рыжая ведьма. — И за что только она тебя выбрала когда-то? Они оба? Ты… ты же…       — А ты за что выбрала, Мэйфилд?       — Я тебя не выбирала, — ворчит Макс, рывком поднимаясь с песка и осыпая его им точно пеплом. Майк откашливается от него и, не удержавшись, оглушительно чихает, перебивая звучащую из машины музыку. — Но вообще… ты просто бесишь меня чуть меньше, чем все остальные.       — Взаимно, — усмехается он в ответ, расцвечивая темноту все теми же огненными искорками — отголосками былого огня, костра, что шипучей злостью потрескивал внутри месяцами. С силой упирается в рыхлый песок пятками, поднимаясь, наугад оттряхивается и молча движется туда, куда тянет нестерпимо с самого момента приезда — к тихому плеску воды, разбивающему темноту.       Не удержавшись, ускоряется, едва не спотыкаясь на неровном мягком песчаном полотне, на ходу сдергивает старые разношенные кеды, цепляясь носком одного за край другого, и бежит-бежит-бежит.       По щекам остро бьет мелкими песчинками, они золотыми искорками впиваются в кожу, а легкие захлебываются от переизбытка влажного воздуха.       Наконец уже голые ступни касаются чуть теплой воды, с плеском он идет дальше, не желая отвлекаться на то, чтобы стянуть шорты и футболку, рывком опускается вниз, почти скатываясь, соскальзывая на глубину — тело окутывает плотный прохладный кокон, а нос и глаза нестерпимо щиплет.       Майк плывет все ниже, все дальше — на дно озера Ловерс Лейк, желая познакомиться с ним в реальности.       Туда, где нет ни искры солнечного света, лишь только темнота, заливающаяся в нос, рот и уши, прохладная, шелковисто-черная.       Опускается все ниже, ближе к илистому дну, с которого совсем не видно поверхность, лишь только колко-ледяная непроглядная мгла. Оно часто ему снилось, когда еще не было ничего, кроме смутных образов лаборатории, насквозь пропитанных стерильностью, соленых слез Эл, позволяющей сжимать себя в объятиях и надломленного маминого голоса, застревающего в дверях палаты.       Когда мир суживался до спичечного коробка, звенящего горстью маленьких таблеток с чуть шершавой оболочкой, транквилизаторов, должных служить ему ужином.       Должных когда-то послужить ему способом спасения, простым и понятным, когда мир занимает лишь три на пять шагов, заточенных в гладкую плитку, ему не хочется искать сложных.       Ему хочется погрузиться на самое дно, спрятаться в прохладной мгле и… наконец захлебнуться чертовой темнотой.       И Майк погружается — сейчас — медленно, рывок за рывком, окрашивающим сознание в кроваво-алый, шум в ушах, возникающий от давления толщи воды на барабанные перепонки, сменяется на знакомый пронзительный звон, манящий хриплый голос разрывает грудную клетку.       — Ты боишься, Майкл?       Первый звонкий удар — и дыхание осекается.       — Чего же ты боишься, Майкл? Может, неприятия своих драгоценных друзей?       Второй звонкий удар — из приоткрытого окна доносится жуткий вой, и он хватает Холли за плечи, насильно втискивая в объятия ничуть не испуганной Эрики.       — Прячьтесь, живо! Обе, как учил Джонатан!       Третий звонкий удар — подбородок обжигает горячей кровью, которую он резко смазывает, оборачиваясь на замершего настороженно Уилла с ладонью, намертво вцепившейся в затылок, явно сейчас пребывающего где-то внутри своего сознания, как ему кажется, наедине с чертовым Генри Крилом.       Майк, не удержавшись, горько усмехается, — единственное, что он может себе позволить, прежде чем начать тормошить застывшую в оцепенении фигурку, сейчас кажущуюся такой крошечной, такой беззащитной.       Едва ли Уилл знает.       Едва ли он понимает.       Поэтому… поэтому Майк напоследок сжимает его плечи — жалкое подобие прощания, и врезается своим взглядом в чужой, ореховый, что сейчас грязно смешивается с багряной бурей за окном. Потные от нервов пальцы стискивают совершенно бессмысленный в этой ситуации «Глок», что ему вручила Нэнси в качестве подарка на день рождения.       — Может, ты его боишься, Майкл? Того, что он узнает, какой ты на самом деле жалкий? Какой ты отвратительный, неправильный?       Четвертый, пятый и шестой удары Майк пропускает мимо ушей, сосредоточенный на том, чтобы спрятать младшую сестру с Эрикой, но сейчас — сейчас седьмым его словно парализует.       Он невольно застревает в этих распахнутых в ужасе — не за себя, конечно же, как всегда, не за себя, а за других, — огромных глазах, подернутых легкой паникой, и уже хочет вновь дернуться вперед, схватить, обнять, но мерзкое отвращение к самому себе затапливает глотку.       Майк делает отчаянный вдох, и легкие словно наполняются мутной грязной водой с самого дна озера Ловерс Лейк, хочет признаться, предупредить, но лишь в бессилии размыкает губы, тут же сжимая вновь.       Он возьмет этот удар на себя, будет приманкой, отвлечет от Эл.       Он спасет ее, а та, как обычно, спасет их всех.       — Правда, Майкл? Все еще хочешь защитить ее? Не боишься того, что она узнает о тебе правду? Не боишься ее самой? Элевен страшна в гневе и ненавидит предателей, уж я-то знаю. А ты ее предал, не так ли?       — Я… — почти выскуливает он под этот чертов звон — восьмой. — Беги, Уилл! Найди Эл!       И тот наконец срывается с места — Майк наконец хоть немного способен дышать.       — Предал их всех. Ты им лгал, все это время лгал. Что о тебе скажет Джим Хоппер, которого ты так подставил? Он так тщательно вас оберегал, глупых детишек… но знаешь, что забавно?       Девятый звонкий удар, прибивающий его к полу и выбивающий из легких весь воздух, всю мутную дрянь со дна озера. Конечности сковывает нестерпимым холодом.       — То, что твоей семье будет плевать. Твоя сестра даже не попыталась тебя спасти, да? Потому что она знает, какое же ты…       Какое же ты ничтожество, Майкл Уилер.       Десятый звонкий удар. Алое — все вокруг алое, а руки и ноги оплетают мерзкие склизкие стебли, оплетают самое сердце, сковывают его целиком, пришпиливая к стене дома точно бабочку, наколотую на спицы.       — Но что еще забавнее, тебе самому плевать, ведь так? Ты не хочешь, чтобы тебя спасали, ты не хочешь бороться, и поэтому ты для меня такой удобный. Поможешь мне их отвлечь, а, Майкл? Как думаешь, как скоро наша общая подружка появится здесь, чтобы тебя спасти?       Звон еще стоит в ушах.       Потом будет одиннадцать.       — Не смей, — шипит сквозь стиснутые зубы Майк, чувствуя, как лозы оплетают легкие, забиваются в рот и нос, перекрывая доступ кислороду.       — Но будет поздно, да? Ты и сам это знаешь, Майкл.       Еще один звонкий удар — бьет одиннадцать.       Элевен. Эл.       — Потому что на самом деле больше всего ты боишься себя самого.       Но вдруг лоза, оплетающая горло, его отпускает, и Майк невольно делает вдох.       Ему хочется завопить протестующее отчаянное «Нет!», но его заслоняет собой маленькая девичья фигурка, сейчас кажущаяся огромной, пышущей силой и неистовой огненной злостью.       Эл смотрит на него со слезами на глазах, сжимая его ладонь, — тогда он видит этот сладкий шоколадный взгляд, в которому искрятся настоящие звезды, в последний раз.       — Мне нужно идти, Майк, прости. Я… я люблю тебя, и мне жаль, что… ты не один, Майк. Ты… — и вдруг, всхлипывая, с силой зашвыривает его в воронку, от которой веет почти что могильным холодом, он не успевает ничего осознать, как…       Его с силой прибивает к полу, выбивая из легких к чертям весь воздух.       Все болит, и последнее, что он видит: искаженное болью лицо чертового Хоппера и разбитый ореховый взгляд Уилла.       — Майк, очнись, пожалуйста, Майк, я люблю тебя, слышишь? Ты не один, тебе не нужно бояться, Майк…       Сплошные осколки.       А потом воспоминание заканчивается, и Майк выныривает на поверхность — осколки, сплошные осколки.       Осколки рамы, осколки его собственного сердца, осколки человека на втором этаже — раньше он все только рушил.       И вдруг звон разбитого стекла сменяется на другой, полный искристой радости, — Майк слышит облегченный смех Уилла, когда тот подхватывает его под руки, вытягивая из воды.       — Ты напугал всех, Майк! Зачем ты поплыл на глубину, как бы ты выбрался, ты же… ты же…       — Я же ничего не вижу, да, — наконец с силой набрав воздух в легкие, выдыхает Майк. Солнце лижет его мокрые — не от воды, от слез — щеки, и эту соль снимает Уилл своими губами, испещряя кожу бесконечными беспорядочными поцелуями. — Но я… Уилл, ты представляешь, я дышу!       Оказывается, Уилл признавался ему в любви, еще очень давно, отчаянно и вслух, а теперь… теперь Майк чувствует теплые лучи солнца на своем лице — настоящие, подпекающие текущие непрерывным потоком слезы.       — Я дышу!       И действительно дышит. Не на счет.       Потому что потом будет двенадцать, тринадцать… потом всю последующую бесконечность будет Уилл.       И в счете нет необходимости.