Твои алые губы

Была уже поздняя ночь, когда Хёнджин бился до последнего над очередным портретом Феликса и наконец закончил. Сама муза такие поздние посиделки не особо любила, а потому развлекала себя и художника игрой на гитаре. Вытерев руки, заляпанные краской, но не менее прекрасные от этого, Хван неспеша подошёл к музыканту, поцеловал в макушку. — Ты закончил? Идём спать? — с надеждой спросил Феликс. — Да, всё. Поиграй ещё, хочу кое-что тебе прочитать. — потрепав блондинистую макушку, сказал Хёнджин и пошёл наверх. Спустился он с очень потрёпанной книгой в руках. По ней было видно не только что она очень стара, но и что ей часто пользовались. Страницы пожелтели от времени, от них исходил характерный запах старой книги, обложка была сильно затёрта и на ней почти ничего нельзя было различить. Художник присел рядом с Феликсом на диван, пробубнил под нос что-то вроде «где-то это было», найдя нужную страницу, утвердительно кивнул и прочистил горло. Музыкант, легонько перебирая струны гитары, играл тихую незамысловатую мелодию. Хван улыбнулся, слегка покраснел и начал читать практически наизусть, лишь иногда подглядывая в книгу: Едва лишь ты, о музыка моя, Займешься музыкой, встревожив строй Ладов и струн искусною игрой, Ревнивой завистью терзаюсь я. Обидно мне, что ласки нежных рук Ты отдаешь танцующим ладам, Срывая краткий, мимолетный звук, - А не моим томящимся устам. Я весь хотел бы клавишами стать, Чтоб только пальцы легкие твои Прошлись по мне, заставив трепетать, Когда ты струн коснешься в забытьи. Но если счастье выпало струне, Отдай ты руки ей, а губы – мне!

(Сонет 128, У. Шекспир)

Произнося последние слова, Хёнджин пристально смотрел в глаза человека, лицо которого было усыпано многочисленными веснушками, каждую из которых он любил так же сильно, как и их обладателя. Вампир слышал бешеное сердцебиение, учащённое дыхание Феликса, видел как на щеках появился застенчивый румянец. Парень поставил гитару рядом и убрал прядь выбившихся из хвостика волос Хёнджина, слегка касаясь его фарфоровой кожи подушечками пальцев. Брюнет слегка наклонил голову, взял руку Ликса в свою и прижал к щеке, блаженно прикрыв глаза. Музыкант придвинулся ближе и пересел на колени художника, теперь их лица разделяла лишь пара сантиметров. — Хённи, мне так хорошо с тобой, хочу чтобы этот момент длился вечно — сказав это, парень нежно коснулся чужих губ своими, вампир углубил поцелуй, сплетая их языки в медленном танце. Руки Хёнджина крепко сжимали талию Феликса. Отстранившись художник произнес: — Ангел мой, ты действительно хочешь быть таким же монстром, как я? Помнишь, что со мной сделала твоя кровь? В любой момент ты можешь сорваться и навредить своим близким. Ты будешь рабом человеческой крови и будешь готов убить за неё. Это слишком большая цена за бессмертие. — А что, если это цена за вечную любовь? Джинни, я понимаю, что это прозвучит наивно и глупо, но ты действительно стал смыслом моей жизни. С тобой, впервые за много лет, я почувствовал себя живым. Пожалуйста, останься со мной навсегда. — Я никогда тебя не брошу, Феликс. Хёнджин мягко привлёк парня к себе, поцеловал сладкие губы и крепко обнял, прислушиваясь к тому, как быстрыми, резкими толчками его человеческое сердце разгоняли кровь по жилам. — Идём спать, завтра нас ждёт новый день. Хван поднял блондина на руки, в мгновение ока отнес наверх, бережно уложил в кровать и, поцеловав в лоб, сказал: — Солнышко, я схожу домой ненадолго, мне нужно поесть, а ты ложись… — Джинни, может, ты возьмёшь мою кровь? В прошлый раз, когда я порезался, и ты… Мне было не больно, я больше не боюсь тебя. Я хочу, чтобы ты питался моей кровью. Тебе ведь совсем немного нужно. Это упростит всё, не нужно будет думать как доставать пакеты донорской крови из больниц.— прервал его Феликс своими вполне логичными рассуждениями. Вампир тяжело вздохнул и присел на кровать рядом с Ликсом, он понимал, что когда-нибудь этот разговор произойдёт, но надеялся, что это будет как можно позже. — Это очень опасно, я могу не сдержаться и причинить тебе боль, или ещё хуже… — Хван не договорил, но Феликс всё понял. — Я думаю, ты слишком драматизируешь. Тебе больше двухсот лет, за эти годы ты научился хорошо контролировать себя и никого не убивал уже очень давно. Всё будет хорошо, Хённи. — Парень улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой, отказать ему мог только кто-то с камнем вместо сердца, но что-то внутри больно кольнуло Хвана при слове «убивал», и он предпринял последнюю попытку. — Феликс, это не шутки, ты можешь умереть. Я не вынесу этого. Я не могу подвергать тебя такой опасности. — отрезал Хёнджин и встал, чтобы уйти, но музыкант удержал его за длинные красивые пальцы, по-прежнему запачканные краской. — Зубастик, я тебе доверяю и знаю, ты не причинишь мне зла. Только с тобой я чувствую себя в безопасности. Пожалуйста, доверься мне, давай попробуем. — блондин держался за его руку, как за спасательный круг, и умоляюще смотрел в глаза Хёнджина. Художник нахмурился, слегка сжал пальцы своего парня и отпустил руку. Вампир ушёл, не сказав ни слова, сердце Феликса больно сжалось в груди, губы слегка надулись, в уголках глаз начали скапливаться маленькие капельки слёз, он был похож на маленького обиженного ребёнка, которым и был в душе в данную минуту. Ему было до боли обидно, что Хёнджин не хочет даже попытаться, и он вот-вот бы расплакался, хоть головой и понимал, что его предложение – это полное безрассудство, но внизу послышался треск подрамника. Через мгновение перед парнем стоял Хёнджин с острым деревянным обломком в руках. — Феликс, пообещай, если почувствуешь боль, которую не можешь терпеть, или если что-то пойдёт не так, то ты сразу же со всей силы ударишь меня этим, — Хван протянул кусок рамы парню, — Бей в плечо или в бок, постарайся не попасть в сердце, если не хочешь меня убить, но может случиться так, что я потеряю контроль, тогда не думай куда, просто ударь, главное, чтобы ты остался жив. — Обещаю, но только, чтобы ты успокоился, я уверен, что ничего такого не произойдёт. Всё будет хорошо, Зубастик. Феликс притянул Хёнджина к себе за руку и нежно коснулся его губ своими. Хван навалился сверху, приятно придавив его своим телом и уперевшись руками в изголовье, проник языком в его рот. Вампир буквально слышал, как кровь Ликса бурлила от возбуждения и растекалась по всему телу быстрыми мощными толчками. Это сводило его с ума, он прервал поцелуй и, внимательно глядя на раскрасневшееся веснушчатое лицо, спросил: — Куда ты хочешь, чтобы я укусил тебя? Феликс слегка растерялся, совершенно не ожидая такого вопроса, но ответ пришёл в голову сам собой: — В шею. Хёнджин ухмыльнулся на одну сторону, оголив острый верхний клык, ответ полностью удовлетворил его. Вампир снова поцеловал чужие губы, затем влажной дорожкой лёгких прикосновений спустился по линии челюсти к чувствительному горлу. Он быстрым взглядом проверил руку Феликса, крепко сжимающую импровизированное оружие, удостоверившись в соблюдении его условия, провёл горячим языком по месту, где пульсировала немного вздувшаяся артерия. Ликс на выдохе произнёс его имя, зарылся рукой в его шелковистые, чёрные, как ночь, волосы, слегка надавил на затылок и прижался к нему всем телом, побуждая к действию. Все предохранители в голове вампира слетели разом, глаза сверкнули алым пламенем, пухлая верхняя губа дёрнулась вверх, обнажив удлиненные, острые, будто два маленьких кинжала, клыки. Он коснулся ими нежной белой кожи юноши, слегка царапнул, предупреждая, и надавил, прокусывая до тех пор, пока горячая тягучая жидкость не окропила его губы. Хван убрал зубы и облизнул их, та небольшая, больше приятная боль, которую Феликс почувствовал при укусе, ушла. Теперь Хёнджин плотно сомкнул губы вокруг укуса и, втягивая кровь, делал медленные небольшие глотки. Невероятные, необъяснимые ощущения пронзили тело музыканта, его шея приятно пульсировала в месте укуса, разгоняя по телу мелкую дрожь. Низкий стон сорвался с его губ. Каждый глоток одновременно удовлетворял и распалял Хвана. Приятное чувство насыщения распространялось по телу, но всё сложнее было оторваться. Первый глоток — терпкая влага, как крепкий алкоголь, обдала жаром горло. Второй глоток привёл рассудок вампира в чувства. Третий глоток вернул ему самообладание. Четвертый подарил такое необходимое спокойствие. Пятый глоток — стал точкой невозврата, Хёнджин уже не мог остановиться на половине пути. Шестой глоток начал раскрывать приятный, сложный вкус крови. Седьмой был похож на дорогое красное полусладкое вино, опьяняющее своим вкусом. Восьмой и девятый глотки принесли чистое наслаждение и упоение. Десятый глоток — с этой секунды Феликс стал для него не только возлюбленным, но и личным наркотиком, и больше никогда он не сможет пить чужую кровь. Понимая, что он находится на грани, Хёнджин собрал всю свою волю в кулак, чтобы не взять больше, чем нужно, и, лизнув напоследок маленькие ранки, отстранился. В красных глазах вампира читалась нотка безумия, но его жёсткий внутренний контроль не давал этому чувству(всепоглощающему безумному голоду) разрастись. Феликс тяжело дышал через приоткрытые пухлые губы, новые ощущения полностью захватили его, унося в забвение, и только эти сверкающие глаза, внимательно, с беспокойством, всмаривающиеся в его лицо и пристально наблюдающие за ним, возвращали его в реальность. — Поцелуй меня — хриплым низким голосом попросил Ликс. Хван повиновался без лишних слов. Его губы были алыми от крови, он нежно коснулся ими чужих, немного сухих от стонов, губ. Феликс почувствовал во рту металлический привкус собственной крови. Поцелуй был медленным и нежным, будто пробуждающим от сладкого сна, вдыхающим жизнь, но, к возмущению музыканта, очень недолгим. Когда Хёнджин отстранился, то тихо выругался, блондин взглянул на вампира вопрошающе, а на его губах после поцелуя осталась кровь. — Твои алые губы сводят меня с ума. Хочу нарисовать их, но не сейчас, а как-нибудь потом, тебе нужно отдохнуть. — произнеся это вампир нежно коснулся губами виска музыканта. — Я могу как-нибудь накрасить их красной помадой, если хочешь. — Зачем нам помада, если есть твоя кровь? — с хищной ухмылкой спросил вампир и провёл большим пальцем по нижней губе парня, стирая с неё остатки крови. Феликса всегда поражала способность Хёнджина меняться с невероятной скоростью, минуту назад он был мягким и милым, сейчас же его черты стали острее, а во взгляде читались только желание и похоть. Заметив смятение застывшее на лице парня, вампир переменился во взгляде, мягко взял его руку за запястье, параллельно нащупывая и проверяя пульс, спросил: — Солнышко, всё нормально? Как ты себя чувствуешь? — Джинни, всё хорошо. Голова немного кружится, но думаю это по другой причине, — Феликс чувствовал как пылает его лицо и бьётся сердце, он приложил руки к щекам и продолжил, — Мне было скорее приятно, чем больно. Ощущения необычные, боль была только при самом укусе, а потом… Парень замялся, не найдя слов, чтобы объяснить, но его собеседник всё понял, ведь чувствовал всё то же самое. Хёнджин невесомо обвил руками тело Феликса и зарылся носом в его светлые волосы. Блондин же обнял вампира в ответ, уткнувшись лицом в стык шеи и плеча, медленно вдыхая такой родной запах. Они сидели так, в приятном молчании, до тех пор, пока Ликс не уснул, тогда Хван аккуратно уложил его, а сам, не в силах унять прилив энергии, пришедший вместе с сытостью, пошёл в мастерскую и принялся за новую картину — натюрморт, где был изображён букет алых роз в прозрачной вазе.