Никому не нужны тараканы в башке

      Дождь раздражающе стучал по окнам, заставляя Рафаила хмурится. И без того голова болит, а тут ещё и этот бесконечный шум. Сложно было жить в Санкт-Петербурге и при этом страдать от метеочувствительности, но он понимал, что не готов уехать из этого города из-за таких мелочей. У Ромы не возникало проблем со здоровьем, а значит можно было особенно не беспокоиться. Ливень не проходил уже несколько дней, что не было удивительным, но весьма расстраивало. Всё-таки уже приближалась весна, Рафаил с большим нетерпением ждал, когда зацветёт сирень.       Только теперь он не мог так спокойно думать о несчастных цветках как просто о цветах, которые ему нравятся. Недавние события заставляют его вспоминать о том, почему он вообще решил, будто любит именно сирень. Конечно, конечно, он на самом деле никогда её не любил, но… Саша, мать его Романов, как-то подарил ему самый обычный маленький букетик сирени, перевязанный белой ленточкой. И Рафаил будет лгуном, если скажет, что не тянул жизнь этого букетика до последнего, а потом не сохранил ленточку.       Ему повезло, что в этот момент он встал на светофоре, потому что уткнуться в руль на ходу было бы опрометчиво. Да что же с ним такое происходит, этим чувствам уже больше двадцати лет, так почему они снова начали беспокоить его? С того самого первого сеанса Рафаил так и не увиделся больше с Сашей, понимая, что это плохо скажется, в первую очередь, на его собственном состоянии. А, во вторую, может повлиять на качество предоставляемых Роме услуг. Он должен думать о том, что Александр Романов берёт с него пять тысяч за один сеанс, который действительно помогает Роме, а не о том, как его глупый одноклассник подарил ему сирень в мае. А сейчас лучше думать о дороге, потому что светофор сменился на зелёный. Пришлось тяжело вздохнуть и вновь вернуться в спокойное состояние, прикусив губу. Отвратительно осознавать то, насколько тяжело на него влияет вроде как случайная встреча. Лучшие бы они столкнулись в магазине. Тогда бы Рафаил не ощущал навязчивого желания встретиться с Сашей.       Он замедлился, попадая в очередную пробку. Вполне обычно стоять в семь вечера в центре Санкт-Петербурга, но именно сегодня он ощущал от этого сильное раздражение. Боковым зрением Рафаил заметил подозрительно знакомый силуэт среди прохожих, вспоминая, что это не может быть его сын только тогда, когда уже повернул голову. И лучше бы это оказался Рома. Потому что Романов Саша с мокрыми, прилипшими ко лбу кудрями и в одном только наверняка тонком пальто его совершенно не обрадовал. Вот как назло судьба подталкивает его к этой встрече, словно он не специально однажды вычеркнул Романова из своей жизни. Специально. Но теперь Рафаилу казалось, что вся его жизнь сейчас что-то между десятым классом и его четвёртым десятком лет. Саша казался таким привычным, он не изменился и… Возможно, его хотелось теперь снова, как и в десятом или одиннадцатом классе обнять и согреть.       Секунду посомневавшись, Верфской очень легко сдался своему желанию помочь. В конце концов, ему тогда не придётся договариваться со своей совестью и пытаться оправдать чёрствость. Ему придётся лишь мучаться из-за воспоминаний, которые так некстати снова будут роиться в голове. Поэтому почти без сомнений он сворачивает на крайнюю полосу и сигналит, рассчитывая, что так он сможет обратить внимание Саши на себя. Действительно обратил, только Романов лишь ускорился. Вот же гордый дурак… Рафаил открыл дверь переднего сиденья, планируя окликнуть его, да не успел.       — Молодой человек, я.! — кажется, изначально Саша планировал начать ругаться, отстаивая свою позицию сильного и независимого намокшего и лохматого кота, но оборвался, заметив водителя — Рафаил? — он так и замер около машины, кажется, не находя достойного варианта дальнейших своих действий. Верфской почувствовал, как его губы неожиданно для него самого образуют улыбку. Возможно, это было защитной реакцией от образовавшейся неловкости, но Саша заметно успокоился, увидев, что Рафаил улыбается. Не так типично и ожидаемо, кажется… Но радостным он себя в любом случае не ощущал.       — Мне тебе посвистеть или сказать «кс-кс»? — именно поэтому его слова не прозвучали слишком ласково. Но Романова, кажется, привели в чувства: Саша залез в машину, спешно закрывая за собой дверь. Вблизи Саша выглядел ещё более мокрым и уставшим. Рафаил заметил тёмные синяки и морщинки, что уже начали образовываться под чужими глазами. Было странно осознавать, что даже такой красивый человек, как Александр Романов мог со временем стареть. Ещё неожиданно было отмечать, что Саша действительно совершенно не изменил причёску, даже укладка не пострадала, словно он хоть сегодня готов идти на первый урок истории в понедельник. Да и… Они сидели близко, словно за школьной партой, что ещё больше заставляло Рафаила ощущать странную ностальгию. И одновременно печаль.       — И тебе привет… — только когда Саша заговорил, Верфской вспомнил, что он не на фотографию или картину смотрит, а на живого человека. Ему показалось, что Романова это смутило, поскольку… Чёрт, да он, наверное, с минуту, просто пялился на него. В школе Александр Романов был слишком занят, чтобы поймать его заинтересованные взгляды, но Рафаил забыл, что они всё ещё не в школе. И, определённо, никогда туда не вернутся, — Спасибо за помощь. Я не ожидал, что погода так быстро испортится… Сам знаешь, у меня с прогнозами плохо, — им обоим повезло, что пробка начала рассасываться, и Рафаилу пришлось сосредоточиться на дороге. Потому что так Саша мог сказать слова «сам знаешь» и не встретить вместо ответа раздраженный взгляд. Да, Верфской знает. Но он совершенно не хочет, чтобы этот факт был понятен кому-то, кроме его самого. Он вообще не рассчитывал на то, что Романов так хорошо его поймёт в этот момент.       — Знаю, — единственное, что мог на это ответить Рафаил, при этом не чувствуя себя идиотом. Хотя, справедливости ради, идиотом он себя чувствовал просто от того, что он сам загнал себя в подобную неловкую ситуацию, — Где ты теперь живёшь? Мне не сложно подкинуть, — Верфской понадеялся, что его тон не выдал того, что он до сих помнит, где жил Саша раньше. В этом виновата лишь его хорошая память. Не подумает ли Романов о нём теперь что-то плохое? Если так задуматься, то Рафаил вёл себя всё это время довольно странно. Помогают людям обычно с доброжелательностью, а он, как всегда, злится. Но, в любом случае, ничего странного в том, чтобы подвезти старого знакомого до дома, кажется, не было? Тем более, что Саша несколько раз в неделю видится с его сыном. Было бы просто некрасиво проехать мимо.       Александр, кажется, это понимал, потому что он спокойно продиктовал адрес, мягко улыбаясь и не пытаясь залезть Рафаилу в душу. Хотя, судя по его профессии, он мог бы. Может быть, этот факт добавлял ситуации неловкости. Конечно, Верфской знал, на кого собирается поступить его «обожаемый» одноклассник. Но он никогда не предполагал, что ему придётся столкнуться с Сашей, который имеет знания, позволяющие ему пробираться в мысли других людей. Да, Рафаилу было страшно за свои мысли, хотя он и не думал о чём-то страшном или запрещённым. Он слишком много думал о Саше, а это уже является чем-то запрещённым. Александр Романов не чета его соседу по парте Сашке, он наверняка уже понял, насколько сильно Рафаил стремился избегать не только его самого, но и воспоминаний и мыслей о нём.       — У тебя прекрасный сын, — попытка вывести его на эмоции? просто желание найти тему, о которой Рафаил точно станет говорить? (а откуда Саша знает, что он станет говорить о своём сыне?) этот вопрос может быть как-то связан с сеансами Ромы? — Я просто хочу поддержать разговор, — а вот это определенно точно была попытка успокоить Рафаила. Но ему в свою очередь показалось, что, на самом деле, она воспроизвела совершенно иной эффект. Но Верфской выдохнул, как будто расслабленно, чтобы не привлекать столько внимания своими чувствами. Они не для того им скрывались столько лет, чтобы Саша их так легко считывал.       — Рома действительно прелестный ребёнок. Я очень им горжусь, — ему даже не пришлось врать, чтобы ответить максимально отстранённо. Конечно, на самом деле, Рафаил куда больше беспокоился о сыне. И он бы хотел рассказать кому-нибудь о том, насколько его тревожит плохая социализация Ромы и его тревога, если бы в этом мире у него был кто-то, кроме самого Ромы. В любом случае, Рафаил ещё не всю гордость потерял, чтобы говорить об этом с Сашей. Слишком личные темы он не рвался поднимать. Может быть он и смог доверить своего сына психологу, но сам всё ещё испытывал недоверие ко всем представителям этой профессии. Тем более, к такому специалисту, как Александр Романов.       — В одиночку воспитать такого славного ребёнка. Я бы сказал, что в свою очередь горжусь тобой. Удивительно, что у Ромы даже нет беспокойства из-за того, что у него только один родитель, — Рафаил позволил себе бросить на Сашу короткий взгляд, заметный, верно, только для него самого. Эти слова совершенно несправедливо вызвали в его груди некоторое трепыхание, словно он дитё малое и никогда подобного не слышал. Верфской не хотелось пытаться понять, почему Романов это ему сказал. Ему лишь хотелось забыть мягкую улыбку, которая в этот момент была на губах и, более того, в глазах Саши. Сердце Рафаила в этот момент пропустило удар, а он чуть не пропустил поворот. Чего, конечно, не хотелось делать. Он всё ещё надеялся без приключений довезти Сашу до дома.       — Я рад, что тебе так кажется, — он не договорил «раньше это очень беспокоило меня», потому что они определённо не в той ситуации, чтобы Рафаил как-то упоминал свои чувства. Особенно те, которые могут обернуться не в его пользу и при этом не были бы очевидными. Если он будет вести себя положительно-нейтрально, то получится обойти все темы, которые задевать ни в коем случае не хотелось бы. Например, о школе, — Как твои дела? Есть семья, дети? — Рафаил не смог скрыть надежду в голосе: если у Саши сейчас была бы семья, то он мог бы спокойнее относиться к нему, зная, что Романов не держался за прошлое. Может быть, влюбился бы, сыграл пышную свадьбу в стиле девятнадцатого века… И слава богу, Саша достоин счастья.       — Ничего из этого. У меня было несколько попыток завести отношения, но они закончились… неудачно, — на месте такой неловкой паузы, Верфской обрубил себя на половине мысли «как наши», вовремя напоминая себе, что никаких отношений у них не было. И не будет. События девятого-одиннадцатого класса были самой идиотской подростковой драмой, которая отвлекала от подготовки к экзаменам, но не более. И никогда не стоили они того, чтобы Рафаил о них вообще думал, — Что насчёт матери Ромы? Ты любил её? — Саша Романов либо не умеет вести разговоры «о погоде», либо не понимает, что Рафаил не желает говорить с ним о чём-то столь личном. Какая вообще разница теперь, кого он когда-то любил. Может, он был готов любить весь мир, но давно вырос из того возраста, когда не стыдно было бы цитировать Лермонтова.       — Не её, — почему-то этот ответ не устроил даже самого Верфского. То ли вылетел он слишком резко, то ли имел на самом деле какой-то иной смысл… Неправильно звучали эти слова в рамках разговора из вежливости, — В смысле, я чувствовал к ней лишь симпатию, думаю. Она сбежала, оставив мне Рому, но я не слишком тревожился, нужно было воспитывать сына, — да, пояснение легче не сделало. Со стороны Рафаил теперь выглядит совершенно холодным человеком, который даже мать своего сына не был способен полюбить. Но нельзя же насильно вызывать чувства? Он, может, и прожил бы с ней всю жизнь на симпатии, если бы она не решила, что не готова к ответственности в самый последний момент. Но свою ориентацию (спасибо красивому Александру Романову) Рафаил осознал ещё в старшей школе, поэтому любые претензии были бы глупыми.       — Что же… — Саша слегка рассмеялся, верно, самым милым смехом, на который он был способен, желая привлечь внимание Рафаила. Как будто он мог хоть на секунду от него отвлечься, — Похоже что мы всё ещё оба одиноки, — Верфскому при этих словах стало невыносимо тесно с Романовым в одной машине. Разговор не должен был приводить к такому выводу! Саша вообще не должен был думать о чём-то подобном, и они оба никогда в жизни не должны думать о том, что оба одиноки, что могло значить лишь, что они оба были теперь свободны… друг для друга.       Рафаил слишком резко затормозил у подъезда Саши.       — Можешь не благодарить, — они не будут никогда существовать друг для друга. Рафаил сейчас уедет, навсегда забудет этот адрес и продолжит жить своей жизнью, лишь иногда выдавая Роме деньги на дорогого психолога, имя которого он тоже забудет. И даже ни тени сожаления о том, что он намеренно забыл больше в его мыслях не мелькнёт. Верфскому нужно больше думать о том, что он планировал посвятить всю свою жизнь сыну, — Набери горячую ванну. Иначе заболеешь, —

Чёрт