Никому не нужны тараканы в башке

      «Стереть из памяти можно всё, но только не твои руки, » — думает Рафаил, как бы невзначай наблюдая за тем, как Саша аккуратно выводит перьевой ручкой каллиграфически идеальные буквы. Его тонкие пальцы обхватывают её так изящно, словно он не конспект по истории пишет, а сам подписывает документ государственной важности. Конечно, Александр Романов словно специально соответствовал своей громкой фамилии: он говорил, писал, сидел… да и вообще всё делал величественно. Даже ручку не грыз никогда, хотя Рафаил сидит с ним уже… год? В любом случае, за всё это время ничего подобного он не заметил. Хотя Саша определённо часто нервничал. Но никак не выражал своё беспокойство, в отличие, например, от самого Рафаила, который даже теперь грыз несчастную ручку, вместо того, чтобы писать что-то о Сталинградской битве. Как он вообще сидя с Сашей за партой ещё не скатился на двойки? Романов отвлекает своей нежной и изящной красотой.       Он взглянул на часы, шумно вздыхая от беспокойства. Верфской не понимал: хотел он, чтобы урок поскорее кончился или, чтобы он тянулся максимально долго. Саша сказал, что им нужно о чём-то поговорить, и Рафаил с большей вероятностью понимал, о чём может пойти речь. Хотел ли он говорить об этом? Нет. Но хотел ли он услышать хотя бы намёк на нежность от Романова? Возможно, да. Рафаилу было тяжело понимать свои собственные чувства, он хотел бы вообще ничего не чувствовать, но какой-то умный человек однажды сказал: «Равнодушие хуже ненависти». Или любви? Верфской в последние несколько месяцев понял, что совершенно разучился отличать эти два чувства друг от друга. А, может быть, и не умел никогда, а Саша лишь открыл ему глаза. Но Рафаила он, к сожалению, не спросил. А ведь он желал бы всю жизнь оставаться слепым. Но Александр Романов всё равно будет считать, что сделал ему ахуеть какое одолжение.       Рафаил облизнул пересохшие губы, словно съел вкусную конфету и хотел сохранить на языке её вкус. Ему нравилось говорить (и думать) о Саше как об Александре. Наверное, это имя больше подходило его однокласснику. Ощущали это, кажется, даже учителя, называя Сашу полным именем. Рафаилу казалось, что однажды они взойдут до Александра Петровича, вот уж будет картина. Звонок оторвал его от мыслей, а взгляд, который бросил на него Романов, смутил. Чёрт, да что же с ним теперь происходит…       … Из-за открытых окон на чердачном пролёте прохладно, и Рафаил ощущает это всем своим телом, по которому сейчас рассыпаются мурашки. Он дрожит и хочет верить, что это происходит от холода, а не от того странного горячего ощущения в груди, которое он, по обыкновению, никак не может трактовать. Но он уверен, что Саша, который стоит так смущающе-близко понимает все его чувства намного лучше. Рафаил понимает только, что щёки его горят, а сердце бьётся очень быстро, словно желая выпрыгнуть из груди прямо в руки Александра. Который, как назло, сам смущённый стоит, но всё равно продолжает говорить… О чём он вообще говорит? Почему считает, что Рафаил разделяет его слова? Откуда такая нежная уверенность. Верфскому приходится укусить себя за внутреннюю сторону щеки — ему не следовало называть эту уверенность нежной. Он не должен таковой её считать!       — Я лишь пытаюсь тебя понять, — Саша делает излишне драматичное ударение на слово «понять», и Рафаил слышит, насколько сильно дрожит его голос. Романов словно расплакаться готов от своих слов… Или от реакции на них? Он говорит ужасные вещи, слишком откровенные для этого места и времени. Слишком откровенные для такого человека, как Рафаил. Поэтому он, в свою очередь, делает несколько шагов назад от протянутых Сашей рук, упираясь спиной в холодную стену. Он ощущает себя сейчас обнажённым перед Александром Романовым, который словно не понимает, насколько грубо вторгается в чужую душу. Кажется, теперь Рафаил даже может сказать о том, что он напуган.       Да, его пугает настойчивость Саши. Пугает его собственная готовность броситься в красивые руки Романова, которые несмотря на обстоятельства внушают безопасность. Пугают чувства, которые кричат бежать, но не указывают направления. И часть Рафаила хочет бежать подальше от волнующего всю его жизнь Саши, а часть бежать в его объятия, и плакать от счастья, и просить распутать тот клубок из эмоций, который тяжёлым грузом лежит на сердце. Он не может понять, что делать, поэтому не двигается, наблюдая за тем, как Романов медленно приближается. Рафаил боится, что как только Саша окажется к нему слишком близко, его волной накроют их общие чувства. Но боится ли он Александра? Ничуть.       Рафаил боится себя. Но от себя сбежать невозможно.       — Рафаил, ты можешь и не верить, но я… про всё на свете с тобою забываю, — Саша продолжает говорить, словно провоцируя Верфского на то, чтобы он руками ему рот закрыл. Рафаилу непонятно было, зачем нужно было произносить теперь все эти смущающие его слова, от которых хотелось упасть на колени и рыдать от собственной обречённости. О, да, теперь он был обречён на вечную слабость перед холодными, но манящими серыми глазами и изящными руками Александра Романова. Да и Рафаил солжёт, если скажет, что не слышит хотя бы запах Сашеньки (да чёрт же его дёрнул так его назвать), за несколько секунд до его появления. Верфской слабак, когда речь идёт о человеке, которого он, вообще-то, ненавидит. Александр Романов забрал у него всё: президентский пост, роль самого успешного ученика школы, первый вариант первой парты и даже любимых учителей. Всё, что Рафаил так любил теперь принадлежит Саше, и он обречён, потому что сам любит его.       — И я в любовь!.. — Романов вскрикивает и сразу же закрывает ладонями рот, словно сам от себя того не ожидал. Рафаил медленно переводит взгляд на лестницу, боясь, что сейчас с неё покажется какой-нибудь учитель или, чего хуже, кто-то из учеников, который может распустить слухи о том, чем они тут занимались. Он возвращает свой взгляд на Сашу и понимает, что он смотрел туда же в немом беспокойстве. И казалось бы: если боишься, остановись. Но он медленно отпускает руки, к сожалению Рафаила, на его плечи. Да, это совершенно обычное прикосновение теперь казалось Верфскому несколько интимным, что лишь больше пугало его, — Как в море. Слышишь, Рафаил? Я тону! — ему почему-то кажется, что Саша чудом удерживает себя от того, чтобы не начать трясти его за плечи, стараясь достучаться. Рафаил не слышал? Он был в оцепенении, когда видел, насколько Романова тревожило происходящее. Да он же совершенно не знает, что делать со своими чувствами…       — Бросаюсь с головой… — Романов с крика переходит на шёпот, словно он был чем-то глубоко очарован. И Рафаил с ужасом понимал, что Саша очарован им. Такой красивый и нежный Александр Романов сейчас не мог отвести взгляда от его, Рафаила, глаз, и от этого хотелось рыдать как малое дитя. Верфской продолжал молчать, ощущая, как всё в его груди плавится под взглядом сероглазого короля (и ему больше не стыдно называть Сашу подобным образом). Рафаил понимал, что если они продолжат стоять подобным образом, то он растает, — Почему ты так холоден? — вопрос снова остаётся без ответа. Кажется, это разочаровывает Романова ещё больше — Рафаил не сказал ни слова за всё это время. Верфской в свою очередь совершенно не понимал, почему Саша назвал его холодным. Неужели он холоден? Как человек, у которого в душе разгорается пожар, который плавится и тает от прикосновения чужих рук, может быть холодным? Как мог проницательный и внимательный Саша так обмануться?       Рафаил ожидал, что Романов снова попытается достучаться до него словами. Или встряхнуть, чтобы добиться какого-либо ответа. Может быть, даже расплачется от обиды или уйдёт, разозлившись на него теперь. Рафаил заслужил всего этого, он бы смирился. Он бы понял, если бы так произошло, и даже не расстроился бы. Наверное. Но, вопреки его ожиданиям, Саша сильнее сжимает руки на его плечах и наклоняется к лицу Рафаила, не прерывая зрительного контакта до тех пор, пока он не коснулся его губ. Лишь когда ресницы Саши дрогнули, чтобы закрыть глаза, Верфской понял, в какую ситуацию он загнал себя молчанием. Он вздрагивает от ощущения чужого дыхания, чужих губ! на своих, упираясь в плечи Романова и отталкивая его с непонятной ему самому ненавистью.       — Нет, — голос Рафаила хрипит от долгого молчания. Он спешно вытирает губы, желая стереть с них даже малейшее ощущение намёка на поцелуй от Саши Романова. Боже, они чуть не поцеловались! Рафаил не понимал своей ненависти, но ещё больше он не понимал своей любви. Он мог бы позволить этот поцелуй, чтобы просто получить удовольствие, чтобы расстаять в руках Саши, чтобы прикоснуться к чему-то чистому и прекрасному. Неважно, насколько бы в этот момент мучилась бы душа Рафаила, мечась от счастья к глубокому горю, ведь настоящее наслаждение заключается в мучениях. В близости, сравнимой с каплей мёда в стакане с ядом, для него заключалась неясная тревога. Любовь, которую ощущал Саша, была так трепетна! Но Рафаил может лишь ненавидеть.       — Боже мой… Рафаил, умоляю, прости меня! Это было так грубо, я вовсе не того хотел. — лишь теперь Верфской обращает внимание на Александра, который так и застыл в нескольких шагах от него. Рафаил словно смотрел в зеркало: тело Саши слегка дрожало от эмоций, он кусал свои губы (боже! их мог кусать сам Рафаил, если бы не был так глуп), и теперь был холодно-бледен, весь красивый румянец спал с его щёк. Казалось, Романов был готов расплакаться, но он держался из последних сил, чтобы не опозориться окончательно. Ох, почему Рафаил вообще понимает чувства Саши теперь, он должен злиться на него. И он злился несколько секунд назад! Неужели это жалость заставляет его менять теперь своё мнение? Перед ним извиняются за попытку поцеловать, которую он отверг, хотя страстно желал этого поцелуя. Как мог он погружать Сашу в такое ошибочное беспокойство, схожее с его собственной неопределенностью, лишь из-за жестокости к себе!       — Нет, — Рафаил повторяет это уже более спокойным тоном, звучащим, однако, всё также холодно, но теперь уже совсем в ином смысле. Он глубоко встревожен своими ощущениями, но, что более важно, теперь ему хочется исправить ситуацию. Вернуться бы на минуту назад и не отказаться бы от этого поцелуя! Но Рафаил далеко не в сказке, а потому обречён на действия. Ему всё ещё страшно, и он ощущает это всем своим телом. А атмосфера, образовавшаяся на чердаке теперь, лишь ещё больше давит на сознание, — Ты хотел! — он делает эти несколько шагов навстречу к Саше, и кажется, что они меняются местами, потому что Романов оглядывается назад, желая отступить. Но не успевает, потому что теперь Рафаил сам настойчиво и слегка нервозно берёт его за плечи. Они словно раз за разом меняются местами. Верфской теперь ясно понимает чувства Саши, но ощущает их полностью лишь когда наклоняется к его лицу, ловя взгляд серых глаз.       — Ты меня злишь, — кажется, он хотел сказать не это, но было поздно. Если Рафаил задержится теперь, то с Саши спадёт оцепенение, и ему придётся как-то объясняться. Поэтому, чтобы сгладить жестокость своих слов, он слегка грубовато притягивает Романова к себе, возвращая им упущенный поцелуй. Теперь Рафаил понимает, какой на вкус пьянящий его яд, также ясно как-то, какой он на ощупь. Он впервые позволил себе так откровенно коснуться искусства, ангельской красоты, которую излучал Александр Романов. Но, факт приятности произошедшего не отменял того, насколько это было неправильно для Рафаила, для его мыслей и тела. Он довольно быстро отстранился от Саши, всё ещё ощущая, что он снова совершил ошибку. Казалось, что всё, на что Верфской был способен — совершать ошибки.       Он сбежал вниз по лестнице, не оборачиваясь на просьбы Саши остановиться. Ему было гадко и волнительно приятно от произошедшего. Всё это неправильно.

•••

      Саша закрывает дверь, и Рафаил вздрагивает от хлопка. Тогда, много лет назад, он был прав с единственной оговоркой: невозможно стереть из памяти не только руки Александра Романова, но и его губы. Головная боль накатывает новой волной, и Рафаил со стоном опускает голову на руль, желая только поскорее вернуться домой и заснуть. Возможно, поговорить с любимым сыном, выпить кофе и почитать книгу, чтобы отвлечься от роя своих мыслей. И желательно никогда больше не видеть Александра Романова.