Перезаряжай

      Рутина не изменилась ни на йоту — тот же маршрут по утрам по квартире и городу, неизменное латте из круглосуточной кофейни в соседнем районе, когда по-хорошему надо спешить домой и ложиться спать перед следующим рабочим днем.       Мимо моей любимой лавочки, каждый год заново покрашенной, но все равно постоянно жалко-облезлой, широким шагом проходит аномально холодный март и, напоследок укусив за кончик носа морозом, уступает место резкому апрельскому потеплению, а тот незаметно передаёт эстафету еще более теплому маю.       Лидия Викторовна беззлобно ругает перепады давления и связанную с ними головную боль, а я удобно подписываю под них же тупую боль в грудной клетке, будто кто-то по ошибке оставил там ржавую, медленно крутящуюся шестеренку.       Если бы не было её и нового номера телефона, найденного в журнале после злополучной встречи с Денисом, и вовсе могла бы поверить, что все произошедшее было не более, чем слишком реалистичным сном.       Ругань. Постоянная ругань на саму себя изводит, но ничего поделать с этим не могу: ощущаю себя импульсивной дурой. Мне надо было оставить сообщение от анонима или хотя бы переписать номер, чтобы сейчас убедиться, что автором пранка был Денис, и уже успокоить беспокойно мечущегося в груди перепуганного зайца.       А теперь гадать бесполезно, так же как и грызть себя, но я с завидным упорством продолжаю делать и то, и другое.       Думать о живом Жене я не хочу, чтобы не сгореть в пламени совести. О папе — просто не могу, иначе задохнусь в петле бесконечных «почему?..» Кажется, что поддаться раздумьям, это все равно, что пнуть нижний камень кособокой башенки, а потом оказаться под завалами всей прежней жизни.       Что-то влажное касается моей ноги, и с перепугу едва не пинаю бедную Мику, крутящуюся около моих ног серым комом пуха.       — Не надо нюхать мои ноги, Мышь, — бурчу, послушно беря ласковую девочку на руки. Она тут же с уютным урчанием устраивается кольцом у меня на бедрах.       Путь моей дружбы с Микой не славится любовью с первого взгляда и мгновенной симпатий, зато укусами до крови и бесконечным шипением из-под стола — очень даже. Первые четыре месяца эта киска ненавидела меня настолько люто, словно видела во мне личного врага, голод и смерть в одном лице.       Первый раз у нас наступило потепление, когда я не выдержала очередного приступа клокочущего шипения в свою сторону и от всей души зашипела в ответ. Кажется, в огромных глазах Мики я тогда увидела не меньшее изумление, чем ощутила сама из-за неожиданной детской выходки.       Щелкаю фото кошки и отправляю Наташе, когда в уведомлениях падает новое сообщение. От незнакомого номера невольно вздрагиваю, поддаваясь колючим мурашкам по лопаткам, и сообщение получается открыть только со второго раза.       ≫ Ты знала, что Женя считает тебя фригидной?       Кулак сжимается сам собой, — слава богу, он лежит на диване, а не загривке кошки. Страх и злоба устраивают внутри битву и оба проигрывают тяжелому выводу, что такого Денис такого знать просто не мог.       Знала.       Пишу и стираю четырежды, но все же отшвыриваю телефон, поддаваясь гневу на человека, отчего-то решившего поиграть с моими нервами в кровавую игру.       Вспоминать то, что было между мной и Женей, и чему я до сих пор не могу подобрать подходящего названия — сродни прокручивать в груди и животе забытые там ржавые гвозди и ими же рвать стежки, сделанные неумело и криво в попытке собрать в кучу распотрошенный муками совести внутренний мир.       На неоценимую помощь Жени, оказанную мне когда-то, сейчас я отвечаю надеждой, что он мертв.       Звонок в дверь и вовсе подкидывает меня так, что кошка с недовольным выражением морды переползает на диван. С мыслями о необходимости купить валерьянку распахиваю дверь и предсказуемо вижу молодого парня, соседа Наташи. При виде меня его веснушчатое лицо приобретает растерянное выражение.       — Вероника? П-привет. Наташа дома?       — Нет, она уехала. Ещё неделю точно не жди. Я могу чем-то помочь?       — А, да нет. Я соль попросить хотел.       — Соль? — ухмылка получается достаточно красноречивой, чтобы Валера пошел красными пятнами и спрятал смущенный взгляд в потрескавшейся от времени плитке под ногами. Будь она рядом, Наташа бы двинула мне за издевку над нежным сердцем влюбленного юноши. — Окей, сейчас принесу.       — Не надо, в магазин выскочу. Пока.       — Давай, — прикрываю дверь.       Доподлинно неизвестно, какие отношения связывают Валеру с Наташей, но в ответ на вопросительные взгляды я получаю от нее неизменное пожатие плеч и загадочное молчание.       — Вероник, подожди, — доносится из щели. — Когда, говоришь, она вернется?       — Через неделю.       — А где она?       — В отпуске. Эй, стой! — последнее относится к Мике, шмыгнувшей мимо моих ног на лестничную клетку. — Зараза, вернись! — кричу, выбегая следом. — Валер, посторожи квартиру.       Припускаю следом, но прежде чем догоняю кошку, мы пробегаем шесть этажей. Возвращаюсь я с лёгкой царапиной на ладони и, мягко сказать, не в духе. Мика не менее сердито мяукает в тисках моих рук.       Краснота смущения до сих пор подсвечивает веснушки Валеры, с честью стерегущего открытую квартиру и все так же глядящего куда угодно мимо меня. Последнее выводит моё недовольство на новый виток злобы.       Хотя по большому счету его слишком мягкий характер и нежная натура имеют ко мне отношения не больше, чем я к спектаклям в Большом.       В том же накрученном состоянии и захожу в аптеку уже около собственного дома спустя час с лишним. Благо, в поздний час нет ни одного посетителя, и обходится без ожидания.       — Здравствуйте. Валерьянка есть?       — Вам в таблетках или каплях? — заторможено отзывается девушка с говорящим именем Соня на бейдже.       — А что лучше действует?       — Успокоительное. Персен, афобазол…       — Нет, слишком круто, пока давайте травками. В таблетках.       Пока девушка полностью оправдывает свое имя и открывает сначала один ящик, следом ещё два, отмечаю прочитанным сердечко от Наташи. Вдруг чувствую постороннее присутствие за спиной и резко оборачиваюсь. Заметив мой взгляд, стоящий позади мужчина отвлекается от разглядывания коробочек на кассе и вопросительно вскидывает бровь.       — Ваша валерьянка, — просыпается Соня. Расплачиваюсь и быстро покидаю аптеку, борясь с соблазном выжрать треть упаковки прямо сейчас. Уже выходя, зачем-то снова оборачиваюсь на мужчину и чуть ли не влетаю в кого-то на пороге. Девушка смотрит на меня не менее удивленно, чем я, когда мы спустя секунду ступора узнаем друг друга.       — Вероника?       — Инга? Привет.       — Вот так встреча, — она недоверчиво встряхивает волнами чёрных волос и заливается тем самым мелодичный смехом, на который обычно оборачиваются заинтересованные прохожие. — Ты живёшь в этом районе?       — Да, а ты?       — Что ты! — брезгливость на ее лице вызывает у меня понимающий смешок, а у нее — немедленную неловкость. — Я не имела ввиду…       — Да ладно, район действительно стремный. Что ты тут делаешь?       — Его вот жду, — она кивает на стеклянную дверь. Мужчина там занят оплатой, пока окончательно проснувшаяся Соня не сводит с него заинтересованного взгляда. — Это Слава, мой…       — Слушай, а вы с Гордеем женаты? — перебиваю, не дослушав. Инга неожиданно смущается.       — Нет. Но если спросишь у него, скажет что да.       — Вы не можете договориться между собой? — неожиданно становится весело без причины, и мой смех раскачивается первым колебанием и без того расшатанных эмоциональных качелей.       Инга оттаскивает меня подальше от открывающейся двери. Вышедший мужчина реагирует на смех и принимается с напрягающей пристальностью рассматривать мое лицо. Могу только неловко замолчать, не представляя, куда деваться под взглядом, оценивающим настолько, будто Слава занят упорядочиванием разрозненных данных в таблицу.       — Слав, познакомься, это Вероника, учились вместе. А, слушай, Вер, у тебя есть номер Натки? Эта зараза так спряталась, что не найти.       — Забавно слышать это от гражданской жены и.о. заместителя руководителя следственного управления, — смеющийся теперь взгляд Слава обращает на Ингу. Она неожиданно вспыхивает не свойственным ей гневом.       — Иди нахер, Слав. Ты взял все, что нужно?       От перебранки становится еще более неуютно, словно я без спроса пробралась чужую квартиру, села на чужой стул, сожрала суп из чужой тарелки а теперь смотрю кино на чужом телевизоре.       — Гордей работает в следственном комитете? — интересуюсь я. Инга молча кивает, все еще прожигая Славу недовольным взглядом. — Тогда в чем проблема попросить его пробить имя? В их базах же наверняка есть все, что угодно.       — А ты бы так поступила? — хмуро спрашивает Инга, не заметив, как Слава бросил на меня одобрительный взгляд. — Пробивать человека за спиной, как какого-то протокольного? К тому же я не хочу, чтобы Гор пользовался служебным положением. Так нельзя, некрасиво.       Как бы закрывая тему, она забирает у Славы пакет с аптечным брендом, заглядывает туда, запускает руку, достает что-то продолговатое и недовольно трясет в воздухе, опять отчитывая его.       Я не понимаю ни слова. В поле зрения попадает предмет, повернутый ко мне прозрачной стороной упаковки. Последнее, что я вижу, прежде чем резко вдохнуть и грохнуться на асфальт — шприц с длинной тонкой иглой.       Первой приходит боль в глазах, словно они сейчас лопнут от давления, и сухое ощущение ожога в носу. Потом добавляется тупой стук в затылке и, наконец, по ушам шелестит напряженный голос Инги.       — Вероник? Ты слышишь?       В нос ударяет вонь спирта, и в голову отдает такой волной, что все тело вздрагивает, как от резкого пробуждения из-за падения с высоты во сне. Первое, что вижу — лицо обеспокоенной Инги, сидящей около меня на диване.       — Да, слышу.       — Как ты себя чувствуешь?       Незнакомая и совсем не уютная комната все еще пахнет спиртом с ваты, зажатой в тонких пальцах Инги. Она поспешно её откладывает и закрывает пузырек.       — Ты жутко меня напугала. Что случилось?       — Переутомление, наверное, — спокойно вру ей в глаза, спуская ноги с жесткого дивана и вставая. Заметив, что меня легко качнуло, Инга пытается придержать меня за руку. — Извини, что напугала. У меня такое бывает иногда. Спасибо за помощь.       Стандартные, пустые фразы слетают с выдрессированного языка без особого участия сознания. Тупой стук отдается в черепе, не давая уделить должное внимание окружающей обстановке и неестественно бледной Инге. На краю сознания откладывается только ночной полумрак, едва ли разогнанный фонарями за окном и тусклым торшером в углу.       — Подожди, ты куда? Присядь, отдохни хоть минуту.       Ее забота светится в тёмных глазах, путается между лежащими на моем плече пальцами и прилегает к носу и рту плотным слоем целлофана. В чужой заботе тошно, хочется разорвать ее, хоть какой бы искренностью она ни была продиктована.       — Я пойду, Ин.       — Нет, не уходи, вдруг опять грохнешься. Чай выпей с нами. Заодно дашь мне номер Натки.       — Зачем он тебе?       — Соскучилась, — со свойственной ей бесхитростностью Инга пожимает плечами, наконец, освобождая мое плечо от тяжести своей невесомой ладони, и жестом зовет за собой. — Со временем понимаешь, что доверия и твоего времени куда больше стоят старые знакомые, чем новые. Вы всегда мне нравились, знаешь, не замороченные и прямые.       Топаю за ней в молчаливом шоке, пока внутри перестраиваются воспоминания школьных дней, где я была твердо уверена, что до расположения Инги мне дальше, чем до луны. Она считывает мое выражение лица одним взглядом поверх плеча.       — Я серьёзно. Если я тебя бешу, так прям конкретно, ты ведь скажешь. А Ната сразу нахуй пошлет. Даже раньше так было, и я сомневаюсь, что что-то сильно поменялось. Не представляешь, насколько это ценно. Особенно когда живёшь с не последним человеком среди следаков, и кому-то кажется, что поцеловать мне задницу, это автоматически отмазать мужа или сына от статьи.       Она выходит на кухню, где меня приветствуют уже знакомые лица. Гордей молча поднимает руку, второй делая какие-то пометки в магнитном органайзере на холодильнике, а Слава поворачивается ко мне от окна и окидывает тем же неприятным математическим взглядом, заставляя ощутить себя сраным уравнением. Вежливо киваю и замечаю на столе небольшой торт, искусно декорированный ягодами.       — У вас праздник?       — Вообще-то у его сестры день рождения, да, — она кивает на Славу. Гордей указывает на свои записи, говорит Инге что-то отрывистое и быстро покидает кухню. Тут же вскакиваю, не успев опуститься на стул до конца.       — Я пойду.       — Ты все равно уже тут, чего метаться. Тем более ты пока бледная, пожалуйста, посиди немного. Наконец-то!       Инга смотрит за моё плечо, где раздался звук открывшейся входной двери, и проходит мимо. Мне в один момент становится все равно на дальнейшие события, и я решаю дождаться, когда Инга обо мне забудет, чтобы улизнуть. Теперь мой откровенный пофигизм не может пошатнуть даже непрерывный взгляд Славы.       — Что-то не так? — спрашиваю у него в упор, тем не менее, без особого желания получить ответ. Его молчание и поднявшиеся вверх уголки губ ложатся на мои дернувшиеся плечи, смазанные голоса из прихожей и звук автомобильного гудка в отдалении.       Инга возвращается и принимается деловито доставать чашки и блюдца с явным знанием обстановки. Из коридора доносится возмущенный женский голос, в котором несложно узнать именинницу, даже будучи незнакомыми.       — Я срать хотела, сколько раз мне ещё повторить? Сами задувайте свои ебаные свечки, сопливый детский сад!       Отходя в уголок кухни, стараюсь слиться с безлико-серым кухонным гарнитуром. Становится крайне неуютно от того, что в эмоциональной речи именинницы звучит слишком схожее с моим отношение ко дню рождения. Вынужденное веселье? Бесполезная трата свеч и времени, причем как своего, так и чужого?       Одиночество в этот день — самое лучшее празднование: не приходится отвлекаться на чужие взгляды, слова и пожелания от простого, логичного вопроса: а зачем я вообще родилась?       В кухню вихрем влетает нечто, похожее на тонкого, хрупкого олененка. На коричневой кофте, сползшей с острого плеча, рассыпались белые пятна, а из-под светло-русой челки по сторонам зыркают огромные голубые глаза. Правда, сверкают они таким гневом, будто в пятнистой шкурке прячется настоящая волчица, и ее уничтожающий взгляд прокатывается по совершенно спокойным Инге и Славе, прежде чем падает на меня с дружелюбностью горного оползня.       — С днем рождения, Регин! — вступает Инга, прежде чем из открывшегося рта именинницы вылетает предназначенное мне то ли приветствие, то ли проклятие — по удивленно-презрительному выражению лица не понять. Просветив меня рентгеном и не найдя ничего стоящего ее внимания, Регина вперивает недружелюбный взгляд в Славу.       — Чья это была идея, идиоты? Твоя или Ярослава? Где он, кстати? Опять решил забить хер на сестру?       — Идея моя, — уверенно влезает Инга. Что-то скользящее в ее тоне оставляет стойкое ощущение вранья, которое усиливается дрогнувшим уголком губ Славы. — Не злись, присаживайся. Яр будет позже, но обещал обязательно заехать.       — Посуду за собой будете сами мыть, — неожиданно сдается Регина после долгого, пропитанного негодованием молчания, и уходит обратно в коридор, напоследок кинув на брата тяжёлый взгляд. Слава тоже выходит.       В поисках хоть одного пути отступления с чужого праздника нервно оглядываюсь по кухне, будто небрежно кинутое на столешницу вафельное полотенце с въевшимся желтым пятном или закипающий на плите чайник могут их подсказать.       Взгляд цепляется за полки в открытом Ингой шкафу. Рядом с пластиковым сундучком-аптечкой навалены в кучу пакеты с бинтами и знакомые длинные белые упаковки.       Головокружение наплывает мягкой предупреждающей волной, и меня ведёт в сторону. В поисках опоры не глядя хватаюсь за что-то по левую сторону и тут же взвизгиваю.       Пронзительная боль в ладони отрезвляет моментально, вырывает из головокружения с резкостью подцепившего щуку рыбака. Изо всей силы впиваюсь ногтями другой руки в запястье, а зубами в губу, чтобы хоть как-то перебить боль от ожога ладони. Закипевший именно в этот момент чайник издает громкий издевательский свист.       — Господи, Вероник, да как так? — Инга, среагировавшая на вскрик, тяжело вздыхает, оценив уже проявившееся пятно на ладони, и лезет доставать аптечку.       Собственное искаженное отражение в стенке чайника пялится на меня с гротескной насмешкой и показывает кривую руку с удлинёнными пальцами, похожими на изломанные паучьи лапы.       — У твоей сестры аптечка, будто она только блюет и страдает от похмелья, — бурчание Инги относится к зашедшему в кухню Славе. — Вероник, ты уверена, что это переутомление?       Я привыкла работать, как ломовая лошадь — до предела. До того самого состояния, когда не помнишь, уснул ли до касания головой подушки или после.       Сначала убиваться на работе ради денег мне казалось естественным, так как в них была жизненная необходимость и единственный шанс помочь маме. Потом это переросло в привычку, а деньги отошли на второй план. Позже наличие свободных минут и вовсе стало тяготить петлей на шее и толкало к поискам хоть каких-либо занятий, но старый страх нехватки средств сужал мои поиски занятий до поиска источников дополнительного заработка.       Что подкосило меня сильнее, — встреча с Денисом или свалившаяся возможность найти папу и Женю, — я не смогла бы сказать до сих пор, но я с остервенением отказывалась думать о любом из этих людей и с решимостью утопающего хваталась за любую возможность сосредоточиться на чем-либо помимо них.       За остаток зимы и почти всю весну понятие выходных потеряло для меня всяческий и без того почти утраченный смысл. В салоне я подменяла Вику так часто, как она того просила, и каким-то шестым чувством уловившая мою безотказность коллега пользовалась любым случаем спихнуть смену.       Если свободные дни все же выпадали, то я давала клич своим ученикам и ныряла в репетиторство, дальновидно спустив ценник до неразумно низкой отметки, что стабильно обеспечивало полностью занятый выходной и выжатые до предела нервы.       Поэтому как бы я ни кривила душой перед Ингой, кивнув в ответ и снова скрыв стыдную правду о глупых страхах и позорных обмороках, угрызения совести в этот раз обошли меня стороной. Наверняка ведь переутомлена, хоть и не чувствую.       Регина возвращается в кухню в куда более радушном расположении, что ясно демонстрирует уже более мирным взглядом на брата и менее уничтожающим — на меня, даже снисходит до прохладной улыбки.       — Ты кто?       Повисает долгая тишина. Инга и Слава одновременно поворачиваются ко мне. Первая обескуражена настолько, что ей даже не приходит в голову мысль о помощи в знакомстве. Ухмыльнувшемуся же Славе, очевидно привыкшему к выкрутасам сестры, просто любопытно посмотреть на алгоритм моих дальнейших действий.       — Одноклассница Инги, — смотрю на именинницу, послушно протягивая руку Инге. Откровенно говоря, смысла я не могу увидеть ни в перевязке на закрытый ожог, ни в оказанной мне заботе, но все равно терпеливо жду, когда моя ладонь окажется под сухой, царапающей кожу марлей.       — И что ты забыла у меня дома, одноклассница Инги? — продолжает Регина, с любопытством ребенка глядя на меня из-под челки. Затрудняюсь определить ее возраст, колеблющийся от шестнадцати по внешности и наивному взгляду, до девятнадцати по манере разговора пять минут назад.       — Отстань от нее, — вдруг раздается из коридора на секунду раньше появления Дениса в кухне.       Нелепое ощущение постановочного шоу приходит спустя несколько секунд моего ступора и усиливается по мере того, как его взгляд прыгает со здоровой руки на перемотанную, и окончательно замирает на лице. Мне внезапно становится нечем дышать в облепившем со всех сторон пространстве. По непонятной причине хочется распахнуть окно и высунуть туда голову.       — Отъебись, Денис! — рассерженный возглас Регины влетает пулей в образовавшийся вокруг меня вакуум и разрывает его на ошметки. — Я хочу поговорить с человеком, че ты лезешь?       Когда он, окинув меня взглядом с ног до головы, переводит его на пылающую недовольством Регину, ко мне возвращается способность мыслить. Если конечно заикающуюся пластинку, требующую уходить отсюда немедленно, можно отнести к мыслительному процессу.       Вернувшийся Гордей с Ингой настолько заняты обсуждением чего-то между друг другом, что не уделяют внимания ни рассерженной Регине, внезапно вскочившей со стула разжавшейся пружиной, ни глядящему на сестру со снисхождением Славе, ни неестественно спокойному Денису.              — Сядь, Регин, и не ори, — говорит он с досадой, слегка поморщившись.       Когда мне становится все более очевидно, что она сейчас пошлёт его далеко и надолго, Регина неожиданно повинуется, но злоба в глазах возрастает по температуре в разы и красит её щеки розовыми пятнами. Инга отпихивает Гордея, напоследок кивнув ему, и берется резать торт.       Прежнее желание высунуться в форточку переходит в потребность выйти на лестницу и закурить, причем настолько сильную, что фантомная горечь расползается по языку, свербит в носу и не уходит, даже когда послушно беру протянутое блюдце и съедаю пару кусков торта, едва ощутив сладкий вкус белого крема.       Прячу взгляд в пересекающихся квадратах на обоях, изо всех сил делая вид, что держать ложку в перемотанной руке совсем не больно, тем более под немигающим взглядом Дениса.       Его желание задать мне вопросы настолько очевидно, будто на лбу неоном светятся вопросительные знаки. Вызов в его глазах ясно говорит, что во многом они будут схожи с теми, на которые я и себе-то ответить не в состоянии.       Смириться с потерей папы для меня было схоже с намеренным переломом неправильно сросшихся костей, чтобы дать им возможность вырасти, как положено. Его исчезновение сломало меня, а факт ненайденного тела помог не развалиться на части и дал пресловутую надежду однажды увидеть его живым.        Однако вместо позвонка здравого смысла во мне вылезла опухоль его резкого отрицания.       Я была готова верить во что угодно — в ебаных фей и стечение обстоятельств, лишь бы он оказался рядом, и пусть со всех сторон утверждали и доказывали, что я надеюсь напрасно. Охранник торгового центра, видевший, что папа зашёл в магазин, но так из него и не вышел. Участковый, показавший какую-то бумажку о присвоении папе статуса без вести пропавшего, и протокола, составленного на основе обыска в квартире и опроса соседей.       Истерики мамы с требованиями забыть о нем преследуют меня до сих пор и с упорством натасканных на беспочвенные надежды церберов вырывают из меня по куску на каждый сон-воспоминание.       Хотела бы я его найти? Правильным ответом тут будет прямое «Да!» без колебаний и тени сомнений, ведь гроб так и остался пустым, а мое сердце — полным надежды.       Да только после встречи с Денисом собственная многолетняя надежда неожиданно кажется точно такой же полой внутри, основанной на годах игнорирования упрямых фактов и привычке маленькой девочки верить в чудо.       Вместо взгляда правде в лицо я с истерикой ребёнка изо всех сил прижимала ладони к зажмуренным глазам и твердила лишь то, во что хотела верить всем своим существом.       Он бы меня не бросил. Он поклялся меня защищать. Я ведь его солнышко, а разве от источника света и тепла отказываются добровольно?       Разговор с Наташей в клубе всплывает неожиданно и ясно, ее голос я слышу вместо Инги и Славы, а стук ложек о блюдца подменяет музыка клуба.       Фамилия папы, имя мамы, метание между моим «Совпадение, Наташ!» и ее «Какая-то муть, явно же». Никакой связи не прослеживается, от всего этого воняет керосином предстоящих ошибок и совпадений, неминуемо ведущих к еще нескольким разочарованиям.       Которые мне отчего-то резко, прямо сейчас на чужой кухне и на чужом дне рождения становятся жизненно необходимы, чтобы ненавидеть себя ещё чуть больше, а заодно и виноватого в них Дениса. В один момент становится ясно, что я не смогу жить спокойно, не выяснив для себя окончательно, что он мертв.       Что они оба мертвы. Что бы Денис ни утверждал, самодовольно выпячивая свое нелепое «я не ошибаюсь».       Вот и посмотрим.       Пора уже избавиться от иллюзий, они все остались в далёком прошлом. В темной гостиной с тарелкой клубники на столе, в салоне чужого Тигуана, в давно унесённом сигаретном дыме.       В объятиях — невыносимых и схожих с цепями, завязанными по всему телу.       В морозном утре нового года, поприветствовавшего вовсе не подарками под елкой, а космической температурой и исчезновением родителя.       Что-то мягко хрустит на зубах и рассыпается на языке, отвлекая от мрачных мыслей. Прикрываю глаза, растирая знакомый ореховый вкус по нёбу.       — Ин, с чем торт? — тут же спрашиваю, кидая предательски-панический взгляд на кусок Дениса — пока не тронутый. Сам Денис отвлекается от разговора с Гордеем и с вопросом смотрит на меня, едва дав мне секунду отвернуться.       — Хрен знает. Вроде карамель, сметана. Сливки? Вон коробка, можешь посмотреть.       Найти в составе арахис оказывается совсем не сложно, — он словно только и ждал быть обнаруженным и первым выпрыгивает из череды строк издевательски мелкими буквами.       — А чего? Понравился?       — Да, вкусный. Люблю торты с орехами, — киваю, откладывая коробку, и быстро заканчиваю с собственным куском, едва проходящим в горло. Оно все еще сжато короткой вспышкой паники, а теперь еще и усилием не поднимать взгляда выше голубой каемки блюдца.       Приторная сладость крема горчит на языке при мысли, что я спалилась настолько явно и тупо, что уже и стыдиться поздно. Все многолетние усилия делать вид, что прошлого не существует, что я ничего не помню и все это было не со мной, рухнули в секунду, рассыплись ореховыми крошками и грозят спровоцировать у меня анафилактический шок, которого только что избежал Денис, на которого мне теперь страшно взглянуть и увидеть презрительную насмешку.       ≫ Ты знала, что Женя любит гонять?       В попытке спрятаться от ощущения падающих на голову камней собственного стыда хватаюсь за пиликнувший в кармане джинс телефон, как за единственное спасение, и тут же ухаю на новую глубину растерянности.       Все то же недоумение на панибратское обращение едва ли идёт в какое-то сравнение со страхом из-за этого совершенно не многообещающего «любит», хотя и удивиться сил уже не наскребаю. В конце концов, в прошлом сообщении тоже не было прошедшего времени.       Смиренное «знала» и провокационное «А вы знаете, что можете засунуть свои вопросы себе в задницу?» с усилием оставляю не отправленными.       Полыхнувшая злость обращается на того, кто со своими играми прячется за экраном. Ярость лупит по мозгам резким головокружением и добивает нездоровой смелостью разом рубануть мечом и решить уже эту ситуацию.       — Извините, но мне пора. С днем рождения, Регин, — произношу, кинув взгляд на Дениса, в тайне готовясь к возврату той насмешки, которую я швырнула ему в лицо несколькими месяцами ранее у салона. Потому что, если быть откровенной, то это было бы заслуженно.       Но он без промедления кивает, глядя почему-то на телефон у меня в руке, все так же молча подает мне ветровку, не обращая внимания на провожающую нас и причитающую Ингу, и безмолвно сопровождает, когда вместо лифта я импульсивно иду к лестнице. Оказаться в мизерном спичечном коробке наедине с ним и его секретами будет сравнимо с нырком в кипящий на плите чайник.       — Ты говорил, что Женя может быть жив? — начинаю, едва за Денисом закрывается дверь в подъезд. Повернуться к нему лицом невозможно, страх ошпариться об ответы в его глазах гонит вперед к своей норе, как трусливую белку. — И мой папа. Ты точно сможешь их найти?       — Да, — после короткого молчания следует ответ. Инстинктивно обхватываю себя руками в ожидании хоть каких-то эмоций — радости, ярости или надежды. Единственное, что ощущаю — пекущую боль в ладони под бинтом.       — Что ты о них знаешь? Они как-то связаны между собой?       — Нет.       Первый вопрос так и остаётся висеть между нами моим неумело брошенным рыболовным крючком, не прикрытым даже подобием интереса и надеждой всерьез получить ответ от немногословного Дениса. Как будто слова нынче платные.       — Откуда ты знаешь? — он молча идёт рядом сгустком тёмной энергии, грозовой тучей. А мне до зуда под языком становится необходимо получить хоть какие-то ответы, потому что в глубине души понимаю, на что уже подписалась — пока лишь мысленно. — Денис, откуда ты знаешь?       — Не ты одна искала его, — наконец отвечает он, едва ли прояснив ситуацию — скорее раздражает неуместными ребусами.       — Но ты его не нашёл.       — Для этого мне нужна ты.       — Почему я?       — Из тех, с кем у него есть общее прошлое, ты менее заметна, а поводов его искать у тебя куда больше, чем у других. Известно это не только мне, — мой настороженный взгляд в свою сторону он оставляет без внимания. В животе прошивает фантомной вспышкой боли, а ткань джинс стискивает бедра с такой силой, словно опять пропиталась теплой кровью. Нет, об этой причине никто не может знать. Еще один грязный секрет, неизвестный никому. Невольно обнимаю себя руками, защищаясь от тонкой изморози под кожей. — С тобой кто-то связывался по поводу Жени последнее время? Подсаживались в кафе, оставляли записки или сообщения на голосовой почте, звонили?       Рука сама собой стискивает телефон, все еще зажатый в ней с момента получения последнего сообщения. У Дениса есть ответы на мои вопросы, но даже при попытке рассмотреть их в его лице подлые вечерние тени снова сговариваются против меня и надежно их укрывают, оставляя подвешенной среди неопределённых перспектив.       — Мне писали сообщения.       — Когда было последнее?       — Сегодня.       — Первое?       — В марте, — ограничиваюсь месяцем, благополучно выкинув из головы точный день. Денис кажется все таким же спокойным, но в его атмосфере что-то неуловимо меняется. Напряженно сверкает и задевает меня по касательной волной пугливых мурашек. — Пишут очевидные факты. Ничего, что поможет его найти.       — Про наркоту было?       Ветер неожиданным холодом бьет в спину, и я крепче обнимаю себя руками. Осознать, что встала столбом, помогает так же остановившийся Денис. Он оборачивается и скальпелем насмешливого ледяного взгляда надрезает мою привычную маску спокойствия, под которой застыли растерянность и недоверие.       — Я знаю о нем больше, чем ты думаешь, — фантомная улыбка на его лице мелькает и исчезает, прежде чем я успеваю осознать, что это был настоящий оскал.       — Странно, учитывая, что ты оставил его в восемнадцать, — хочу выплюнуть резко, но внутренний мороз оцепляет рот и тормозит речь до почти анабиозной медлительности, что мне только на руку. — Я согласна помочь, чем могу, но с одним условием. Меня интересует только папа. Если ты все же найдешь своего брата, держи его от меня подальше.       — Тяжелое расставание?       Если бы он не смотрел в мое лицо взглядом убийцы, с кровожадной ненавистью в сверкающих глазах, то купиться на издевку в голосе не составило бы труда.       Лучше было бы повестись на этот фасад, на внешнюю ложь, чтобы избежать неосторожного прикосновения к внутренней. Потому что я не готова к причинам той ярости, что он испытывает к брату, но вылить готов на меня прямо сейчас.       И я поступаю откровенно трусливо, возобновляя размеренный шаг и делая вид, будто не услышала последнего.       — Да, упоминали про наркотики и его интерес к гонкам. Ничего о его местоположении сейчас и отъезде в целом.       — Так ты знаешь, что он не исчез, а уехал сам?       — Он собрал вещи и взял все документы, — теперь ноги шагают куда быстрей, но даже это не поможет уйти до окончания разговора, даже если я сорвусь с места и опрометью брошусь вперед. — Что требуется от меня?       — Почти ничего, активно в поисках ты не участвуешь. Скинь номер, с которого с тобой связывались. Как только напишут в следующий раз — сразу же сообщаешь мне без разговоров и задержек. Живи, как жила, не дергайся, будто ничего не изменилось, но поменьше выходи одна по вечерам и не отдыхай в сомнительных местах.       — Я не могу одновременно «жить как раньше» и «не выходить по вечерам».       — Преподавай у себя дома, а из салона до дома бери такси, — Денис безразлично пожимает одним плечом, глядя на меня так, словно все — очевидней некуда.       А у меня от возмущения спирает дыхание. Вот так просто он расписываеся в том, что я черт знает сколько времени была под его колпаком, как ебаное тепличное растение!       Моментом позже ярость оказывается на лопатках под массивным, тяжелым телом тоски. Становится паршиво и тухло на душе: моя жизнь, работа, свободные минуты и кофе по пути домой принадлежат не только мне, причем уже давно. У меня стаскивали по кусочку меня самой прямо из-под носа, оставляя меня жить в блаженной видимости независимости.       Оказывается, это крайне неприятное чувство. Но откуда ему об этом знать? Я-то следов не оставляла. А вот он наследил так, что не оттереть.       Денис сорвал вуаль моей иллюзии одним равнодушным взглядом и отшвырнул под ноги за ненадобностью. Мне хочется схватить ее и судорожно прикрыть ею всю свою унылую жизнь, внезапно оказавшуюся на виду и вызывающую стыд, словно убогая, изуродованная грязью и шрамами нагота.       В теплом весеннем вечере под светящим над головами фонарем в пустой аллее древний, давнишний и необъяснимый страх перед Денисом в один момент обретает смысл.       Это была моя интуиция, кричащая, орущая, предупреждающая держаться от него как можно дальше. Инстинкт жертвы перед хищником, который надо слушать без условий и следовать ему без оглядки, а потом уже разбираться, какого черта это было, поджимая дрожащие уши и задыхаясь в адреналине. Главное добраться до безопасности, а не стоять на виду, откинув голову в ожидании смертельной хватки на горле.       — Ты и цвет моей зубной щетки знаешь? Или твоя осведомленность относится только к моей жизни за пределами квартиры? — цежу тихо, когда мы подходим к дому, где находится моя съемная квартира.       Всю дорогу Денис шел первым, очевидно зная путь, и от этого хочется схватить его за плечи, впиться когтями и зашипеть в лицо, чтобы он перестал вести себя, как гребаный хозяин моей жизни.       Он отвечает, запрокидывая голову наверх и глядя, я могу поклясться, в темные провалы окон моей квартиры.       — Я знаю о тебе все, что может привести меня к Жене. Я рассчитываю, что ты разберешься со своими обидами и упреками к нему и сможешь работать со мной без истерик.       — А давно ты сам разобрался со своими, Денис?       Смиряю его долгим взглядом и получаю ответный, полный открытой злобы. Хватаю ее покрепче, давлюсь ею, как огромным куском сухого торта. Жру его эмоции, как наркоман — таблетки, доводя ненависть к нему до новой отметки. Нагнетаю нарочно, долго, до тех пор, пока струна не рвется. Денис выходит из себя и делает ко мне крохотный, но очень опасный шаг.       Однако писк открывшейся двери вмешивается в план его нападения, каким бы он ни был, но не разрывает пуповину взаимной неприязни.       Потому что он смотрит на меня с той температурой ярости, какой позавидует любой извергающийся вулкан. Такая может выжигать леса и размягчать металл, но меня отчего-то закаляет и заставляет вызывающе щурить глаза.       Как когда-то давно — я кайфую от того, что бешу его, словно вернулась к самому началу.       Из-за двери выходит мой сосед на этаж ниже. Когда я только въехала пару лет назад, он помог мне остановить потоп в квартире, и с тех пор мы раз в пару месяцев пьем чай с его любимыми пончиками, им же купленными.       — Доброй ночи, Вер. Заходишь? — будучи совсем немного старше, Лёня относится ко мне как к хрустальной статуэтке, и это, пожалуй, единственное, что нещадно бесит в нем. В остальном он обычный, никакой, скучный и далекий от меня так же, как я от него. Связывает нас, пожалуй, только общая многоэтажка и его автосервис, эмблема которого красуется на подаренной им мне гигантской футболке.       — Добрый. Да, спасибо. Номер пришлю, — последнее говорю Денису и тут же шмыгаю в услужливо придержанную дверь.              — Я знаю о тебе все, что может привести меня к Жене.       — А ты бы так поступила? Пробивать человека за спиной, как какого-то протокольного? Так нельзя. Некрасиво.       Он не должен знать ничего из моей жизни после своего отъезда, ему в ней нет места. Как и всеобъемлющей ненависти, сгруженной в мой распорядок дней вместе с его номером телефона и презрительными взглядами, ощутимыми спустя неделю, две и три после крайнего разговора у подъезда.       Мелькнувший май шелестит сорванным листом календаря в зале салона, где я перемещаю пластиковую полоску выше и пальцем сдвигаю красное окошко на первое число июня. Телефон в кармане юбки жжет бедро и совесть, сидящую на цепи и в наморднике вот уже полторы недели.       ≫ Воспоминания о тебе вызывают в нем злость.       В этот раз и вопроса поставить не потрудились, хотя едва ли он нужен, как и четкое емкое «взаимно». Первое, что я отправила в ответ.       Еще одна ложь не в глаза.       Злиться на Женю я бы не смогла при всем желании. Даже если попытаюсь, в первые ряды свои уродливые головы просунут страх, чувство долга и презрение, тогда как вся ярость выплеснется на меня саму.       Нехотя достаю телефон и делаю то, что должна была сделать ещё полторы недели назад.       Кому: Макаров Денис       ≪ Написали двадцать первого числа.       Он приходит в тот же вечер. Вламывается в квартиру без спроса и приветствия, молча цепляет кожаную куртку за крючок на стене и исчезает на кухне, оставив меня недоуменно смотреть себе в спину.       Захожу следом, титаническими усилиями сохраняя вид, будто ничего не случилось, и с плавящимися от ярости внутренностями продолжаю прерванное составление расписания занятий на следующий месяц. Клавиши ноутбука тихо щелкают под пальцами и мне по носу проходящими секундами, сплетаются в плеть минут, и она щедро проходится по натянутым нитям моих нервов, оставляя в них вибрацию перенапряжения.       — Должна сказать, у тебя много свободного времени, — сдаюсь первая, не отрываясь от экрана.       Дениса я не вижу, специально передвинув табуретку таким образом, чтобы сидеть к нему спиной, но присутствие ощущаю колебаниями воздуха по шее, точечными разрядами в местах на спине и руках, куда падает его взгляд.       — Достаточно, чтобы подождать, когда ты закончишь, — раздается с точно рассчитанной долей насмешки, вызывающей у меня гримасу.       — Не трать его напрасно. Говори, зачем пришел. У меня новой информации нет.       — В ближайшее время с тобой свяжется человек с вопросами про твоих родителей. Ответь ему на все, не утаивай ничего.       — Человек о тебя?       — Нет.       — Объясни мне, что происходит, — прошу устало, сильно растирая лицо ладонями. Количество вопросов давит на плечи несоразмерно той тяжести, которую я могу вынести, не надорвавшись. — Правда, Денис, я не понимаю, — добавляю устало. Зубы сами сжимаются капканом на сморозившем непозволительное откровение языке и прокусывают кончик, выдавливают из горла тихое рычание. Презрение к самой себе, своей слабости вступает в реакцию с посторонним присутствием за спиной и выливается из меня новой порцией шипения — на этот раз хорошо слышного. — Кем ты себя возомнил? Считаешь, что у тебя есть право распоряжаться моей жизнью? Кто тебе его дал, Денис?       — У меня прав уж точно больше, чем у Жени, — с невеселым смешком отвечает Денис, любезно подкидывая мне новый ребус. — Рассказывай все, что знаешь о нем. Любые факты, слова, действия. Что помнишь.       — Ты знаешь о нем больше меня.       — Не я с ним жил два года перед его отъездом.       — Я тоже не жила, — убираю ладони от лица. Руки девать некуда, и не нахожу ничего лучше, чем растянуть двухсекундную процедуру выключения ноутбука чуть ли не на минуту, предварительно проверив рандомные документы. Только после этого кручусь, садясь в пол оборота, чтобы видеть Дениса, со скрещенными на груди руками стоящего у подоконника. — А ты не думал, что он не хочет, чтобы его искали?       — Не волнует. Он мне нужен, значит, я его из-под земли достану.       — Заче?.. Неважно, — успеваю отмахнуться от недальновидной попытки нырнуть глубже в его причины и жизнь, прежде чем дам себе шанс погрузиться туда и больше не выплыть. — Что ты хочешь знать? Он развлекался с иглой в шестнадцать, примерно после твоего отъезда в восемнадцать подсел капитально. Потом то бросал, то опять возвращался. В конце вообще не слезал.       Денис пристально смотрит на меня, оставляя дыру во лбу и наверняка видя в ней всю грязь моей жизни, которую я уже привыкла прикрывать отговорками или молчанием.       Сбегаю, прячусь на противоположной стороне кухни, прижимаюсь ягодицами и лопатками к холодильнику. Хоть так отрекаюсь от его присутствия, тем самым уступая ему мое любимое место у окна. А он кривит губы, щурится зло, словно знает, читает все мои эмоции и насмехается над моими попытками их прикрыть. И в итоге находит их настолько бесполезными, что сам не выдерживает ломаной актерской игры и встает ко мне спиной.       — Ты имела счастье последней видеть моего брата живым. Самое время поделиться воспоминаниями. У тебя есть идеи, куда он уехал?       Единственное, о чем он мог со мной заговорить, — и о чем я хотела бы так же, как и все последние годы, молчать, — влетает в одну из дыр предсказуемой пулей и разливается там волной злобы, паутиной ползет по венам прямо к центру груди.       — Куда уехал? — вернуть его же высокомерный тон получается без малейших усилий. Денис слегка поворачивает голову, как бы показывая, что все еще слушает. А я знаю, знаю, знаю возможный ответ, но отчего-то произношу вовсе не его. — Сам прекрасно понимаешь, что Женя был в дерьме последние годы, иначе бы ты не пришел ко мне. Ты знал его куда лучше, так и скажи мне, из какой щели мне надо помочь его выудить?       Я хочу ударить Дениса, укусить побольнее, ведь визит не продлится долго, — и шанса вылить хоть часть накопившегося яда может больше не представиться, а сама я такое количество не переварю.       Собственная жестокость доставляет извращенное, болезненное удовольствие, когда Денис не оборачивается, но спина под рубашкой заметно каменеет. Хочется протянуть руку, коротко коснуться шеи под воротничком, чтобы сравнить — мы одинаково ледяные, или мои пальцы окажутся хоть на градус теплей кожи под брендовой шмоткой?       Острые очертания его лопаток натягивают темную ткань ужасно неправильно, ведь на нем рубашки всегда висели свободно в районе худой и узкой спины. Короткий смешок тоже принадлежит кому-то другому, бездушному и беспринципному, а не щуплому пацану с потрясающей улыбкой в одних лишь бездонно-зеленых глазах, который всегда ждал моего разрешения зайти, терпеливо стоя на пороге открытой двери до последнего.       Видимо, тот Денис сдох вместе с беспечно улыбающейся, открытой для чувств Никой и трясущимся от кайфа Женей. Только последовательность пока вызывает вопросы.       — Меня не ебет, почему ты на него злишься, Вероник. Лучше сразу скажи мне, при каких обстоятельствах он уехал, прежде чем лишиться такой возможности. — Он не оборачивается, но судя по всему, видит в отражении, как скрещиваю руки на груди. — Я не уйду, пока ты не расскажешь, что знаешь. Опусти только часть, где кололась сама.       Злоба облизывает щеки сухим жаром, от изощренности формулировки впору удавиться. Хочется распахнуть окно, подставить лицо ветру и остудить плавящий все органы гнев. А предварительно вытолкнуть Дениса за пределы если уж не собственной жизни, то хотя бы квартиры.       Кто из нас первым достиг отметки бездушной мрази, Денис?       — Даже если он жив, я об этом не знаю, я уже говорила.       — Он бы связался с тобой, будь у него возможность?       Вздрагиваю прежде, чем догадка окончательно формируется в голове. Связался бы Женя? Конечно, связался бы, если бы ему что-то было нужно! Только зачем ему нужно было бы писать мне ничего не значащую информацию о самом себе? Потешить самолюбие? Он всегда это любил, но… так?       — Нет. Напрямую бы точно не стал. Сначала он использовал меня, как курьера, если ему нужно было что-то доставить. А я… не знала, что в пакетах, я помогала, делала, что попросит, пока до меня не дошло. Он использовал левые номера для связи, чтобы не подставлять собственную шею. Он предпочитал подставлять мою.       Денис медленно поворачивается и вглядывается в мою шею, как будто действительно ожидает увидеть там шрамы когда-то свершившейся казни. Или в попытке оставить новые.       — Про деньги знаешь?       Равнодушие в его тоне не удивляет, но коробит неприятно, как ржавая шестеренка пренебрежения то ли к побегу собственного брата, то ли к моей попытке придать лицу выражение невозмутимости. По ощущениям — абсолютно провалившейся.       На фоне потери папы у мамы хватило сил на пару нормальных лет, но взятое в кредит время быстро догнало ее биполярным расстройством, при чем болезнь прогрессировала с пугающей скоростью. Из периодически грустящего человека она за пару месяцев сотворила двуликое безумие во плоти. В своей нездоровой худобе мама выглядела жутким скелетом с впавшими глазницами и висящими мешком кофтами на костлявых плечах. Они швыряла вещи. Плакала. И много, очень много кричала.       Долгие попытки повлиять на мать самой и вытянуть ее из этого состояния едва не стоили мне собственной адекватности и здоровья, но я упрямо отказывалась от любой помощи, ратуя, что исцеляющей дочерней любовью и заботой верну мамино сознание в прежнее состояние.       Поразительная наивность малолетней, самонадеянной идиотки.       Я уничтожала свою мать. День за днем, месяцами губила ее своей любовью из страха, что после визита в больницу не смогу — просто не захочу — забрать ее домой.       В период с шестнадцати лет, когда я дала Денису обещание обратиться с мамой к врачам, до семнадцати, когда он уехал, серьезные приступы у мамы случались трижды, и каждый заканчивался попыткой меня прикончить.       Ни об одной Денис так и не узнал.       После она плакала, тряслась у меня в руках и умоляла простить, а потом я едва ухитрялась убирать от себя ее слабые руки, прижимавшие к моему лицу подушку во сне, или скидывала испорченную одежду, прожженную неожиданно запущенной в меня свечой с ароматом ванили.       Лезть в ее голову и пытаться понять ее навязчивую идею от меня избавиться было жутко и страшно, как и признать, что она сошла с ума. Но фоновое ощущение растерянности мамиными поступками не уходило.       До тех пор, пока в мой семнадцатый день рождения она не поздравила меня, крепко обняв и шепнув на ухо тем самым ласковым голосом, каким обычно говорят, что это всего лишь страшный сон, и что теперь все будет хорошо.       — Ты напоминаешь мне обо всем, что я потеряла. Ты мне не нужна, ты мое наказание, и я жалею, что родила тебя. Я желаю тебе жариться в пекле всю твою жизнь.       Каждый день всей следующей недели я была не в себе. В груди копошился такой ком взбесившихся змей, что мне было плохо в собственной шкуре, хотелось сбросить ее и десяток тех, что под ней, раздеться догола, — до внутренних органов, — и докопаться до того ощущения никчемности и ненависти к себе, что не давало сосредоточиться ни на чем.       Потому что тогда я впервые ясно поняла: своим присутствием я свела с ума собственную мать.       А в конце месяца без предупреждения и даже прощания уехал Денис, которому я очень хотела рассказать о поздравлении матери, но так и не решилась признаться. Боялась, что ему станет отвратительно в моем присутствии так же, как мне стало в своем собственном.       Этот период, растянутый на семь месяцев накатывающего отчаяния, стал для меня точкой невозврата. В сочетании с раскуроченным матерью внутренним миром вырванное Денисом сердце приобрело масштабы Армагеддона. Прежде щадящая чувства мамы и преданно следующая заветам папы, теперь я не боялась высказывать все, что думаю, и с возрастающей частотой осмеливаясь отвечать на ее крик собственным.       Мое поведение было едва ли адекватнее ее. Единственное, что я не делала из лютого страха стать ее отражением — никогда не швыряла вещи, хоть как бы сильно ни хотелось расшибить ветхий стул о стену, а следом сорвать и идиотские обои с гребаными оранжевыми цветочками.       Я сдалась. Нашла клинику и отправила ее туда, наплевав на последствия и убедив себя, что сильнее ненавидеть меня она не сможет — уже просто некуда. Ее и так трясло от одного моего вида.       В тот момент казалось, что на ее ненависть я отвечаю собственной, а когда-то искренняя забота трансформировалась в желание сбросить со своей шеи этот груз.       А потом врачи сообщили, что состояние мамы связано не столько с психическим расстройством, сколько с наркозависимостью.       Смутно помню, как по дороге домой из больницы тупо смотрела вперед, складывая детали мозаики и изумляясь собственной слепоте. Знаки, сигналы, красные флажки все были на виду: приступы бешенства, эмоциональный спад одну неделю и подъем на следующую, кофты исключительно с длинными рукавами и грубый протест при любой моей попытке помочь ей переодеться или принять душ.       Но не было ни одного шприца.       Значит внимательности не оставлять на виду свидетельство ее зависимости ей хватило, тогда как выключить газовую плиту было выше ее сил.       Я была настолько же слепой, насколько она — больной. Поиски принудительного лечения наркозависимых лишили меня последних сил, сделали тенью пессимистичной стороны собственной матери — раздражительной, молчаливой, глядящей оборонительно и исподлобья, чаще всего со злым прищуром. В тот период рядом со мной осталась лишь Наташа, а потом вдруг объявился Женя, прежде сохранявший ко мне спокойный, ненавязчивый интерес.       Выпрыгнул, как черт из табакерки, окружил заботой и пониманием, переплетал наши пальцы и целовал в лоб в попытке поддержать, пока я стряхивала ассоциацию с поцелуем в лоб покойника и напоминала себе, что надо сохранять образ спокойствия и быть благодарной за поддержку.       Тогда же началась эпопея запойной работы без выходных и с пятью часами сна в сутки. Держать маму в лечебнице оказалось вовсе не бесплатно, а за улучшенные условия и вовсе приходилось платить в три-четыре раза больше. Я отбрыкивалась от встреч с ней, откупалась от них и от совести, отказывалась под предлогом постоянной работы, чтобы не выглядеть в глазах врачей той черствой сукой, какой являлась на самом деле.       Женя помог и тут — будучи ребенком состоятельного отца, он одалживал мне месяц за месяцем куда бóльшую сумму, чем я могла внести за лечение или вернуть Жене со своих скромных зарплат. А он в ответ просил лишь дать ему шанс, ответить на его чувства взаимностью.       Тогда я продалась в первый раз.       — Деньги? Которые он притащил домой за пару недель до отъезда? Которые предположительно украл у своих товарищей по игле? Про эти знаю, — киваю, глядя в сторону лишь бы не встретиться взглядами в отражении. Он молчит долго, о чем-то думая, и я ощущаю на своем лице пытливый взгляд, но когда смотрю на него, сталкиваюсь лишь с ехидством.       — И ты ничего с этим не сделала? — самоуверенность, в школьные времена вызывающая лишь гравитационное притяжение, теперь поднимает волоски на руках защитным экраном злости. Усталость от воспоминаний прорастает в груди смирением, опутывает вены колючей проволокой безнадежности.       Шанса на нормальную жизнь без чувства вины и несправедливости я уже давно лишена, а сама сломана и покорежена, как угодившая под пресс марионетка.       От кого ты бежала сломя голову в столицу, Вероника?       — Сделала. Я велела ему убираться к чертям. Он унес все в тот же вечер, через полторы недели уехал.       Денис поворачивается с видом подтвердившихся догадок и прослеживает взглядом движение моей руки к губам. Одним только взглядом умудряется садануть по старым ранам и напомнить о том, что мной давно забыто.       Лучше бы он отвернулся с безразличным видом, а не следил неотрывно за тем, как мои зубы зажимают край ногтя на большом пальце и соскальзывают с него, клацнув друг о друга. Не смотрел, как нервно отдергиваю руку и кидаю вниз безвольной плетью, и не кривил губы, как от вида наиглупейшей детской выходки.        — Как скоро к тебе пришли? — Равнодушие в его тоне компьютерное и ложится на мои эмоции льдом, замораживает разочарованием все жилки, кроме одной: чем быстрей получит, что хочет, тем скорей освободит кухню от своего давящего на стены и мою кожу присутствия. От безысходности её хочется содрать так же, как однотонные обои, и зарыться в ошметки с головой. Стереть всяческие напоминания, что он вероломно вломился в мой дом, когда я отказывалась пустить его даже в сознание. Поэтому вскидываю голову уже с решительным видом, встречая его пробирающий до костей взгляд.       Бежала я не от тебя, Денис.       — На следующий день. Около полудня. Двое. Я думала, сразу грохнут, но они ушли. Я уехала в Москву спустя месяц.       — И умудрилась нагадить по дороге так, что тебя можно было найти за день. Тебе бы стоило поучиться у Жени, — издевка кристально чисто влетает аккурат в грудь и растворяется там новой каплей разочарования в собственной слабой защите. Вместо того, чтобы вцепиться ногтями в его ухмылку и содрать её с лица вместе с сеткой капилляров под ней, беру со стола давно остывшую кружку, едва не кроша ногти о белую эмаль.       — Ты забываешь, что у нас с ним был несколько разный объем ресурсов, Денис. Не удивлюсь, если он сделал операцию по смене пола, чтобы скрыться. Если успел, конечно, — добавляю многозначительно. Его лицо каменеет, а по моему расползается ухмылка наслаждения от прямого попадания. — Он был нездоров. Зависим. Агрессивен. Непредсказуем. От твоего брата не осталось ничего от того человека, которого ты видел в последний раз. Смирись с этим и забудь о нем.       — Как забыла ты? Многого же стоит твоя любовь, — он отталкивается от подоконника и нависает надо мной тучей презрения, при этом не сократив расстояния ни на сантиметр, и одним взглядом давит мой шаблонный ответ об отличном поданном примере. — Тебя уже давно нашли, Вероник, но ты этого даже не замечаешь.       — А нашли не с твоей ли лёгкой руки? — стук дна кружки о стол едва слышен, когда хочется шарахнуть так, чтобы осколки рассекли все происходящее на рваные кадры устаревшего фильма и избавили от тяготящей реальности.       — Для этого хватило твоих собственных умений и глупости. Ты можешь рассказать все и помочь мне его найти или сидеть ровно на заднице и ждать, когда в тебя прилетит пуля за его долги. Решай.       — Даже если все, что ты говоришь — правда, я не помогу никому найти краденные деньги. У меня их не было никогда.       Выдержка истончается, как слишком долго натянутая нить. Опускаю взгляд на крохотные черные пуговки его рубашки, похожие на веселые таблеточки.       Говорить начинаю прежде, чем успеваю собрать слова в последовательную цепочку, но речь получается образцово ровной и безэмоциональной, как отрепетированная лекция.       — Заметной зависимость стала к концу школы. Я долго не понимала, что с ним. Вспышки злобы списывала на усталость от учёбы. Он стал срываться куда-то посередине дня, потом — ночи. Пару раз я находила у себя пакеты с таблетками и травой, позже порошок. После этого все ждала, когда нас обоих уже загребут, ограбят или грохнут.       Голос срывается вопреки попытке сохранить холод, являя на обозрение мой ящик с виной, наверняка очевидной не только мне. Как будто и не было этих лет, и Женя снова смотрит на меня, как на наивную девочку, паникую будто из-за потерянной серёжки, доставшейся от любимой бабули, а вовсе не потому что нашла следы уколов на сгибах его локтей.       — От моих просьб бросить и угроз он отмахивался. Знал, что не заявлю, — душный воздух втягиваю с шипением сквозь сжатые зубы, и он оседает на языке вкусом чужого присутствия — кожи, табака и парфюма с нотками древесины. Сочетание такое вкусное, что не к месту облизываю губы. — Я пыталась привести его в себя.       И в итоге чуть не скатилась следом. Или упала впереди него, размозжив слабое тело о скалы реальности? Кто знает, быть может Женя выжил. Денис слегка подается вперёд, как напавший на след ищейка.       — В последний раз мы виделись в декабре четыре года назад. Он пришёл домой сам не свой от счастья с этой черной спортивной сумкой, набитой валютой. Обещал, что наша жизнь изменится.       Смотрю на Дениса исподтишка, сдерживая желание добавить по детски-обиженное «знакомо, да?».       Что деньги краденные, догадаться было проще простого — Женя даже не потрудился скрыть насмешки, когда я наивно спросила, откуда он все это взял. В тот вечер он был совсем незнакомым — столько счастья в обычно хмуром взгляде исподлобья я не видела ни разу. Но вопреки радости в зрачках поселилась колючая тьма, прежде незнакомая, проскальзывающая в резких нотках смеха или блуждающем по моему лицу взгляде, прошивающем спину ледяным пóтом и истошно орущим «Смотри, вот он я какой — настоящий!». Женя нервно сжимал пальцы, словно в попытке стиснуть давно отсутствующий предмет, тер друг об дружку и мыл снова и снова. Мне казалось, что он пытался смыть кровь — с них и с совести.       Воздух распирает грудь, раздражает рецепторы посторонним запахом табака. Слишком близко и до рези в лёгких знакомо, — свою первую сигарету я попробовала из рук Дениса.       Он будто и не замечает меня вовсе, занятый рассматриванием висящего на стене угольного наброска, изображающего две безликие фигуры спинами друг к другу — символично настолько, что в пору расхохотаться. Потом так же пристально смотрит в окно, раздумывая над чем-то.       Спустя минуту молчания он стремительно выходит, намеренно и даже демонстративно избежав прикосновения к моему плечу своим и будто не заметив, что я сама отшатнулась от него.       Тут же распахиваю окно настежь. Ощущение освободившегося пространства прошивает грудную клетку вечерней прохладой, и я жадно ее вдыхаю, прежде чем выйти в коридор.       — Он был в какой-то банде, да? — застаю его уже на пороге. Он кивает, надевая кожанку. По уверенному виду ясно, что Денис знает, с чем имеет дело, в отличие от меня. Ведь сколько ни живи с зависимым человеком (а я действительно с ним не жила), о его личных делах я не знала практически ничего. Только слухи о том, что его «друзья» не дают вторых шансов и убивают без колебания за кражу, уязвленную гордость или один взгляд не в ту сторону. — Каковы шансы, что на меня не выйдут и оставят нетронутой?       Он застегивает молнию куда медленней, чем мне бы хотелось, и только потом поднимает взгляд с не скрытым даже тенями презрением.       — Их нет, они уже знают о тебе. Я его видел почти девять лет назад. Ты — три, и была последней. Вопросы?       — Какой у тебя план?       Он молчит до тех пор, пока не становится ясно, что посвящать во что бы то ни было он меня не намерен. Выдыхаю и закрываю глаза, позволяя гнетущей тишине поставить жирную точку на трех годах моей спокойной жизни.       — Я им все равно ничем не помогу. Ни найти его, ни вернуть украденные деньги.       Уже выйдя за порог, он оборачивается, некоторое время задумчиво рассматривает мое лицо, по ощущениям совершенно пустое, и медленно качает головой. С таким выражением он смотрел с первой секунды, как я открыла дверь, но именно сейчас настигает ощущение, что мне вынесен смертельный приговор.       — Сама — нет.       Дверь закрываю в медленном ступоре и, только провернув замок, прижимаюсь к ней лбом и наконец выпускаю наружу тихий беспомощный стон.       Неспокойные воспоминания хлещут через край плотины, не рассчитанной на такой напор. Слова, поступки, привычки — чужие и свои — лезут из всех щелей, толкают и щипают, исподтишка задевая самые болезненные точки.       Женя всегда оставлял использованный нож у раковины. Он никогда не задвигал под стол табуретку — а я постоянно билась об неё коленками на мизерных квадратных метрах родительской кухни. Он хохотал над несмешными шутками очередного стендапа и делал каменное лицо, стоило рассмеяться мне.       Спать он предпочитал прямо под открытой форточкой, даже лютой зимой, демонстративно не замечая, что из вороха одеяла выглядывает лишь мой нос, и, хоть совместные ночевки были скорее исключением, нежели правилом, я со временем привыкла к порывам холодного ветра по коже, и теперь сама не могу находиться в духоте и задыхаюсь в ней, как под толщей противно теплой воды.       Он не любил приготовленную мной еду, и по началу я всерьёз обижалась, ведь готовила неплохо, смело экспериментировала и часто пробовала почерпнутые в интернете рецепты. Особенно выпечку.       Он едва терпел, когда я касалась его без разрешения — а касалась я его только по случайности или его просьбе. Зато по своему желанию он распускал руки без условностей, рамок приличия и стеснения, смело беря с меня оплату долгов. Выходил из себя, если лезла в его дела, спрашивала о причине скверного настроения или курила. Он ненавидел запах табака до трясучки.       Не составило труда убедить себя, что наши дороги разошлись по его воле: он прекрасно знал, на что себя обрекает, таща к себе в дом — и иногда ко мне — всякую шваль, в том числе не успевшую покинуть родительскую гостиную до моего прихода обкуренную проститутку. Её темные волосы и глаза цвета чистой, блестящей нефти запомнились чётко, врезались в память так же нежеланно и самовольно, как и ее взгляд, горящий невменяемостью и торжеством.       Он воспитал во мне презрение к себе так же, как я к нему – озлобленность. Мы оба тащили друг друга вперёд, как давно отрубленную и уже загнившую конечность, с которой не позволяет расстаться привычка к ней и страх что-то менять: а вдруг с костылем будет ещё хуже? Я давала ему унижать себя, чтобы хоть так искупить неустанно преследующее чувство финансового долга. И вины за желание назвать его именем брата.        Больная, зависимая от Дениса, которому оказалась не нужна со своими неоднозначными чувствами, со своей наивной дружбой, я позволила его брату взрастить ко мне чувства, пустила в свой мир, дом, осознанно отдала на растерзание все — от тела до души, и до сих пор упиваюсь этой ненавистью к нам троим.       Она — моя панацея от собственного гадкого двуличия, отравившего две жизни, от растоптанного обоими братьями достоинства, по осколкам которого я прыгаю, напоминая себе, что уже должна была искупить всю вину и выплатить долги перед Женей, но все равно задыхаюсь в ней и ничего — никогда — не могу с ней поделать.       Идея пойти в обход Дениса с его загадочным планом приходит спустя пару недель, в которые он видимо и вкладывал понятие «ближайшее время». Какой-то тип действительно посетил салон и под видом любопытного покупателя переключил интерес с машины на меня и топорно перешел на личные вопросы про семью и предпочтения родителей.       Если бы не предупреждение Дениса, столь откровенное неуважение к моей личной жизни вызвало бы бурный протест, но в этот раз я отстреливалась расплывчатыми ответами без внятной конкретики, ответив четко лишь на вопросы об имени моей матери, водил ли мой отец машину и есть ли права у меня самой.       Хотя судя по самодовольно-скучающему выражению лица мужчины, ответы он прекрасно знал и без меня.       Наташа встречает меня на лестничной площадке и с кошкой на руках.       — Опять сбежала, паршивка, — вместо приветствия сообщает подруга и впивается пальцами в пушистый загривок кошки. Наказание получается сомнительным, судя по довольному урчанию Мики. — Вот нужно ей что-то там на верхних этажах. Может, там живет кот?       Прохожу следом за ней на кухню и прислушиваюсь к жужжанию кофе-машины. Небольшой серебристый агрегат стал первым приобретением Наташи с покупкой этой квартиры и занял свое козырное место на широком подоконнике кухни раньше, чем в гостиную встал светло-зеленый диван. Составить кофемашине конкуренцию может только кровать, тоже купленная в числе первых.       Как Наташа сама любит шутить, кофе — ее язык любви.       — Рассказывай, что за… — ее прерывает звонок в дверь. — Прости, это наверное Валька, — она выбегает в коридор и возвращается через минуту, потраченную мной на сопоставление «Вальки» с веснушчатым Валерой, наверняка опять испытывающим острую нехватку соли и компании Наташи. Пока ее нет, забираю чашку с кофе и доливаю туда молока.       — Валя это же от Валентина, а не Валеры. Почему ты так его зовешь? — спрашиваю, как только Наташа плюхается напротив меня, порядком озадаченная вопросом.       — Потому что могу?.. — она пожимает плечом и погружается в короткое раздумье. — А вообще во всем виноваты валенки. Он рассказывал, что родом из Якутии, а там валенки носят чаще, чем тапки. Оттуда и пошло. Ну, он не против.       — Он от тебя что угодно стерпит. Надо же, такой рыжий, и из Якутии.       — Да хуй с ним, — добродушно отмахивается она с улыбкой и становится серьезной. — Что у тебя стряслось?       Кручу в голове свою просьбу так и сяк, думая, как бы подступиться, но в итоге ничего красивого не подбираю и говорю без ужимок.       — Ты часто бываешь в Леди?       — Последнее время да, меня там заметили, — она кивает, пытливо щуря глаза, и бьет точно в цель: — Я видела типов, о которых мы говорили в тот раз, они там постоянные, тамошние девочки их хорошо знают. Если ты о них пришла поговорить.       — Ты их больше не подслушивала?       Наташа отрицательно качает головой.       — Это чревато. Если клиенты заметят, что персонал превышает полномочия и сует нос, куда не следует, неприятности будут не только у виноватых. К тому же ты меня послала с моими идеями, и я решила не забивать этим извилины.       — Мне надо их найти.       Она снова качает головой, только теперь куда более резким движением.       — Однозначно нет. Я уверена, что они опасные люди.       — Да я уже по уши в дерьме, Наташ, — рассказываю короткую версию всех встреч с Денисом и о собственных опасениях. Наташа слушает внимательно, задумчиво глядя в сторону, и стучит ногтями по стеклянной столешнице.       — Дела, Вероник, — в итоге тянет она с тенью неодобрения. — Мне это все не нравится. Опять ввязываешься в темные делишки какие-то. Будто с Женей мало было. Оно тебе надо?       — А меня спросили, что мне надо? — вспоминаю утверждение Дениса, что у меня нет выбора, и грудь обжигает так и не погасшим негодованием. — Тем более это в моих интересах. Денис хочет найти Женю, а я — папу. Поверить не могу, что он жив. Может быть, — добавляю, поддаваясь вредной привычке и нервно закусывая ноготь на большом пальце.       Нездоровая, почти равнодушная реакция, когда надо бы носиться кругами от беспокойства, кажется неестественной, а попытка заставить себя испытывать хоть что-то, подходящее ситуации, приводит только к новому витку разочарования к себе и недоумению. Что со мной не так?       — Мог бы и просто так тебе помочь, засранец, — бурчит Наташа и зло взъерошивает темные волны волос, становясь похожей на пережившую потасовку ворону.       — Денис? Просто так? Очень смешно.       — Если он найдет Женю, у тебя хватит денег выплатить ему долг?       — Мне не нравятся твои вопросы, — бурчу в чашку, но в повисшем молчании киваю. — Хватит. Я скопила прилично, долг покроет.       — Вычти ту часть, за которую уже расплатилась натурой, — смех Наташи впивается мне в вены репьями стыда. Хоть как бы подруга не убеждала, что моя связь с Женей вполне объяснима с психологической точки зрения, а секс из чувства долга не надел на меня ярлык шлюхи, я себя чувствую именно так даже спустя годы.       — Я могла бы обойтись без этой херни, Наташ. Так что с клубом? Есть вариант хоть глянуть на тех мужчин?       — Это не так легко. Самый простой вариант — ты можешь прийти туда в качестве посетителя. Но тут загвоздка: я тебе не смогу точно сказать, когда они посетят клуб. Они часто приходят без брони.       — И находят себе свободный стол?       — Дорогая моя, для некоторых клиентов свободный стол есть в любое время года и суток, пока другие морозят булки в очереди на вход. Еще один вариант — пойти туда на работу, хороших танцовщиц там с руками отрывают. Но… ты, хоть как бы ни была хороша для Лешкиного клуба, в Леди не потянешь, да и долго это. Только если я подучу тебя…       — Не вариант, — отзываюсь, меланхолично глотнув кофе.       — Еще… Хотя нет, они не будут брать со стороны никого, скорей вызовут девчонок с выходного, — бормочет она тише, задумчиво кусая нижнюю губу. — Короче пока самый адекватный вариант — прийти на шоу зрителем, когда они будут там.       — И заморозить жопу в очереди? — многозначительно уточняю и заискивающе улыбаюсь, когда Наташа снова закатывается смехом, вставая и, наконец, забирая с серебристой подставки собственную порцию дымящегося кофе.       — Можешь на меня рассчитывать, место я тебе обеспечу. Но имей ввиду: я тебя смогу предупредить заранее, только если будет бронь, и попадет она на мою смену. И мне все ещё очень не нравится эта идея.       За окном раздается тихий стук, ранее мной не замеченный. Только сейчас капли на стекле привлекают внимание пойманными в них крошечными искрами уличных фонарей. Встаю у окна и слежу за несколькими до самого конца, пока они скатываются вниз, сливаясь с другими, и в конце шлепаются об раму и растворяются там, будто и не было всего этого длинного пути сверху вниз.       — Что Денис сделает со мной, если узнает, что я хочу выяснить что-то без него? — тихо спрашиваю, все еще глядя в окно. В стекле вижу Наташу, поднявшую лицо от чашки. Выражения в размытом отражении не разглядеть, но плечи ее напрягаются и уходят вперед настолько, что ключицы выпирают нездоровой худобой.       — Не знаю, Вероник. Что-то, что тебе наверняка не понравится.       — Я ждала клишированного «убьет».       — Это было бы слишком просто. Знаешь, про таких вот Денисов в сериалах говорят, что он заставит тебя страдать так, что мысли о смерти будут приятными и желанными.       — Ты драматизируешь, — по телу проходишь дрожь, и чашка в сжавшихся судорогой пальцах дергается. Мой неестественный смех слетает вниз и плюхается на подоконник прямиком в крошечную лужицу светлого кофе с молоком. — Правда, завязывай с сериалами.       — А если серьезно, то я бы тебе посоветовала действовать максимально осторожно во всем, что касается и особенно не касается Дениса. Что-то подсказывает, что тебе не понравится злить его.       Теперь смеюсь уже громко и в открытую помешанным и нездоровым хохотом, в конце сорванным на жалобный вой, но в отражении лицо так и остается каменной маской.       Потому что мне до черта нравится его злить, бесить. Эта нездоровая потребность свила гнездо между моих ребер со времен школы, когда любая попытка пощекотать ему нервы ложилась на мое задетое самолюбие прохладным подорожником. От каждого гневного взгляда я кайфовала, ощущая тепло натянутых нитей его нервов своими пальцами, которые запускала прямиком ему под кожу и самозабвенно щекотала, тянула, щипала их.       Лучше бы на том уровне общения мы и остались.

Девять лет назад.

      — Ты можешь просто отойти на три шага? — процедил Денис, не скрывая неприязни в голосе. От неожиданности из моих пальцев чуть не выпала скрученная в бублик гирлянда.       В качестве исключения я подошла к нему не нарочно. Даже не заметила его, занятая мыслями, сколько булавок, времени и нервов у меня уйдет, чтобы разместить длинную нить новогодних огоньков на закулисной шторе актового зала.       Чем ближе подбирался коварный новый год, обещая, как водится, мнимые и конечно обманчивые изменения к лучшему, тем мрачнее я становилась. Для меня новый год вот уже три года являлся рубежом, за пересечением которого ожидало лишь отчаяние и пугающее количество слез.       Так и не пролитых, разъедающих, но стабильно и изощренно варящих меня заживо.       Рядом с Денисом — триггером всех моих самых темных эмоций и обид — сейчас находиться было просто опасно.       — Извини, но в этот раз отойти придется тебе, — процедила я, и крошечные лампочки неожиданно больно впились в кожу сжавшейся ладони. Игнорируя и Дениса, и раскиданные вокруг него змеи проводов, я перетащила стремянку на удобное мне место — и максимально мешающее ему — и взобралась наверх.       Я могла бы закончить быстрей, не покачивайся стремянка под ногами. Успешно покончив с задачей, я осторожно слезла. Встала, терпеливо дожидаясь, когда стоящий все на том же месте Денис отвлечется от переходника в своих руках на меня. Поймав на себе холодный взгляд, я с издевательской улыбкой сделала три медленных шага назад. Он лишь закатил глаза, но сказать не успел ни слова — к нам подошли наша одноклассница Лада и какой-то парень из параллели. Кажется, его звали Вова.       Я привычно напряглась при приближении Лады. Ее неискренне участливая улыбка, больше похожая на оскал гиены, обратилась в мою сторону.       — Справилась? Я помочь пришла, но судя по всему опоздала. С остальными давай тоже сама тогда, хорошо? Мне надо отойти.       Лада мне напоминала летучую мышь. Не только нелепо торчащими ушами и скверным зрением, но и манерой общаться и двигаться — стремительно, быстро, больше похоже на росчерк мельтешащего юркого пятна в сумерках. Сказала — отвернулась, укусила — ушла, подставила подножку — и уже ее нет, и тут же выпрыгивает откуда-то, злобно ухмыляясь.       Единственное ее отличие от них было в том, что мыши кровью не питались, тогда как моя была любимым лакомством Лады. Она невозлюбила меня с первой минуты, как перешла в наш класс, хотя поводов для ненависти я ей не давала. Она не была ни местной звездой, ни заучкой-зазнайкой, ни заносчивой дочкой богатых родителей. Просто мерзопакостным пятном личной неприязни к моей персоне.       — Сделаю, — отозвалась я, забирая из ее рук еще один бублик гирлянды и нанизывая его на запястье, как браслет, чтобы перетащить стремянку к другой стороне сцены.       Мне было плевать, что делать, лишь бы она поскорей избавила меня от своего враждебного присутствия. Особенно сейчас, когда из головы не желали уползать пиявки-мысли, ежегодно оплетающие мою шею удавкой вины.       Три года назад в преддверии новогодней ночи я заболела, а под утро первого января папе пришлось бежать в аптеку за жаропонижающими. Из торгового центра от так и не вышел, а тела не нашли до сих пор.       А теперь я была тут, будто ничего и не произошло. Развешивала сраные гирлянды перед школьной дискотекой, стоя на неустойчивой стремянке и думая, как бы не выронить при этом коробочку с булавками. Вот она я. Была, жила, дышала. А папы не было.       Я приходила в панический ужас от мысли, что он уже и не дышит.       Упала я настолько неожиданно, что не успела даже взвизгнуть. Удар плечом и бедром прошёлся волной боли по телу. Я оказалась на полу под упавшей поперёк колен стремянкой и в окружении разлетевшихся вокруг булавок.       — Господи, Вер, осторожно! — вскричала Лада, потусторонне быстро оказавшаяся рядом, и на мой расфокусированный взгляд ответила такой триумфальной улыбкой, что стало ясно, чего это вдруг чуть шатающаяся стремянка завалилась на совершенно ровном полу.       Подбежавший Вова быстро поднял лесенку, а Денис присел рядом и вдруг взял мое лицо в свои руки. От неожиданности и резкого протеста к подобному прикосновению я дернулась всем телом и ощутила острые уколы сразу в нескольких местах.       Особенно пострадали ладони. Вывернувшись, я подняла их и посмотрела на несколько крошечных кровавых капелек, разбросанных хаотично между линиями на ладонях и по пальцам.       Я зачем-то взялась их считать и впала в жуткий транс.       Один. Меня накрыло плотным слоем отчаяния. Два. Захотелось кричать. Три. Царапать лицо. Четыре. Рвать на себе волосы. Пять. Рыдать-рыдать-рыдать так, чтобы мне вызывали психиатра или вкололи что-то седативное.       Шесть.       Я не справлялась с тем комом ярости и растерянности, обиды на жизнь и маму, что копошился у меня в груди комом склизких, зубастых пиявок. Я задыхалась в собственной вине, из года в год притворяясь перед собой и мамой, что я в порядке.       Да только в последнее время она стала чудить, выпадать из реальности или находить поводы для злости там, где их не было, и я — живущая рядом с ней и прежде вызывавшая исключительно улыбку или легкие замечания — вдруг резко стала во всем ее разочаровывать и не оправдывала ни одного ожидания.       Как оправдывать их, если не знать, чего же от тебя ждут? Разве что угадывать, а с догадливостью у меня все было, судя по постоянному разочарованию во мне мамы, откровенно хреново.       Как же мне хотелось понять, в чем дело, и все исправить! Дать маме то, что ей захочется. Вернуться на три года назад и не болеть. Или сделать вид, что я совершенно здорова и проживу без дурацкого парацетамола. Обнять папу и никуда его не отпускать дальше порога квартиры!       Как же мне все исправить?       Как мне привыкнуть и научиться жить без него, но с ней, только будто ставшей резко чужой?       Точки на ладонях вдруг начали расплываться пятнами от выступивших слез. Следом поплыли и ладони, и собственные вытянутые ноги с саднящими коленками, а потом потеряла чёткость и елочка ламината на полу, подстегивая меня вскочить и броситься наутек из зала.       Я забежала в раздевалку около спортзала и заперлась там в коморке туалета.       Но кто-то нашел меня там. Встал около двери и стоял молчаливым палачом до тех пор, пока мое желание утопиться в грязной раковине не достигло апогея. Я кусала запястье и задерживала дыхание, давая слезам выливаться молча, лишь бы не издать ни звука, потому что никто не должен видеть меня такой.       Вероничка, надо всегда выглядеть спокойной и разумной, даже если порой для этого приходится притворяться. Нельзя позволять людям плохо о тебе думать. От этого зависит их положительное расположение, а в будущем возможность попросить о помощи.       Это оказалась Инга. Принялась стучать и убеждать через дверь, что все будет хорошо, что все пройдет и станет лучше, легче, спокойней, что бы у меня ни случилось. А мне становилось хуже настолько стремительно, что наверняка она не различила ни слога в моем тихом, молящем «уходи, пожалуйста, уйди!».       Выйти мне пришлось, как и закончить с украшением зала, но вопреки ожиданиям никто не вел себя так, будто обнаружил, что их одноклассница — неуравновешенная личность. Даже Лада, мелькавшая то тут, то там, не подходила и не отпускала ехидные замечания, чему я бы изумилась, останься у меня на это моральные силы.       Только Денис навис надо мной удушливой тучей, смотрел через весь зал соколом, не отрываясь. С неожиданной жестокостью тыкал меня носом в то, что видел мою слабость, и наверняка обещал себе, что теперь не даст мне об этом забыть.       Впервые я отдаленно поняла ощущения, которые я вызывала в нем своими детскими выходками-преследованиями. Бессильную ярость, плавящий кости гнев и полнейшую беспомощность при попытке снять с себя чужой взгляд, как липкую паутину.       В тот день я пообещала себе больше его не доводить и оставить в покое.       В клубе Леди я пропадаю на всех своих выходных, кроме одного визита к бабушке, в течение следующей пары месяцев, но из-за моей дополнительной нагрузки, недальновидно взятой собственноручно и отнявшей добрую их половину, в итоге отведенного на клуб времени остается ничтожно мало.       Наташе повезло не больше моего — пара ее звонков с отсутствием любой информации погрузили меня в безнадежную кому. Без Дениса я оказалась не способной ни на что, а игра в шпиона повлекла за собой только еще большее моральное истощение.       Из взгляда Антона Игоревича, последнее время слишком скупого на уже привычные сексистские шпильки в мой адрес, я сделала вывод, что мое жалкое состояние стало заметно даже тем, кому до меня нет совершенно никакого дела.       А, значит, мне срочно надо как-то собрать себя в кучу, но не бесполезного дерьма, коим себя чувствую, а уверенного презентабельного менеджера по продажам, строгого учителя и внимательной подруги. Недаром Наташа, сама пропадающая с периодичностью раз в несколько недель, стала обижаться, что я совершенно исчезла с ее радаров.       — Это из-за того, что я не смогла тебе помочь с этими мужиками! — возмутилась она одним вечером, неожиданно появившись у меня на пороге. На что я смогла лишь назвать ее дурочкой, хотя таковой ощущала скорее себя.       Окружившая меня со всех сторон топь неизвестности, тусклых надежд и угрызений совести затягивала все глубже, забивала нос и глотку знакомой кислятиной подступающего отчаяния. Мне казалось, что от возможности посмотреть на людей, случайно упомянувших мою фамилию, зависит вся моя дальнейшая судьба.       Я не знала, что мне делать и чего ждать, куда идти и к кому обращаться. Даже аноним, раз в неделю исправно задающий вопросы о Жене, так и не ответил на мой вопрос, «кто вы?», а набрать номер Дениса я заставить себя не смогла.       Вместо этого дошла до салона мобильной связи и сменила разбитый после нашей первой встречи защитный экран на новый, будто ничего и не было.       Серьезно удручало лишь то, что салонов для трещин на сердце никак не откроют, а кое-как налепленные на него полоски скотча иллюзий отказываются там держаться и создавать хотя бы видимость, что кусок мяса в груди не разваливается на части.