Перезаряжай

      Первая неделя лета свалилась на город неожиданной духотой, невыносимой даже ночью. Будучи привычной к холоду и сквознякам во время сна я едва могу спать в невыносимых условиях. Не помогает ни постоянное переворачивание подушки более прохладной стороной, ни графин с водой около постели, уходящей не столько на питье, сколько чтобы смачивать покрытую испариной кожу.       Поэтому я как полная идиотка перед сном не вытираю лицо от воды, подхожу к холодильнику, сую туда голову и плечи и стою, как закопавшийся в песок страус, чтобы использовать впитанную кожей прохладу и уснуть за минуту, пока опять не стало нечем дышать.       Конечно же, это не срабатывает.       Задыхаюсь. Горячая волна проходит от запястья к сгибу локтя и концентрируется там, сосредотачивается влажным прикосновением раскрытых губ и заставляет кусать, облизывать собственные. Невыносимо жарко, но впервые мне хочется продолжить, чтобы ощутить, каково это – сгореть заживо, а потом собирать себя из пепла. Парной, тяжелый воздух проникает в легкие судорожными толчками, пока я пытаюсь согнуть руки в локтях, чтобы поймать и запереть там мурашки навсегда, оставить у себя этот бесценный дар. Но он перехватывает мои руки и вжимает в подушку над головой.       Сжимает слишком крепко, будто ожидает сопротивления, но я уже напрочь лишена собственной воли и превратилась в податливый ком из бессвязных стонов и похотливых желаний. Я истекаю ими, не скрытая ничем. Даже одежда сговаривается против меня: на трусах ощущается влажное, горячее пятно, а майка намертво прилипла к покрытой испариной коже и обтягивает вульгарно стоящие соски.       Загрубевшие подушечки пальцев скользят по шее к ключицам, неспеша забегают в ямочку под горлом, выжимая оттуда судорожный вдох и слегка царапают кожу, выныривая и проворно спускаясь в вырез майки.       Ткань липнет к потной коже и раздражает ее, раздражает меня. Мое тело теряет связь с сознанием, растекается, призывно выгибается между матрасом и нависшим сверху мужчиной, лишь бы потереться об него болезненно налившимися от возбуждения сосками и облегчить томление хотя бы в груди, ведь еще одна попытка приподнять бедра заканчивается провалом: чужая рука твердо надавливает на живот и возвращает на место.       Где же мое место?..       Я задыхаюсь в калейдоскопе чувств, незнакомо гармоничных и сладких, и даже боль нагнетенного желания снизу живота хочется запомнить и продлить еще хоть на мгновенье.       Еще немного, и станет легче. Обязательно станет, ведь я чувствую, что ему хочется этого не меньше, чем мне.       Но он совершенно не спешит дать мне желаемое и находит каким-то особым кайфом оттягивать удовольствие, дразня мою кожу случайно-неслучайными прикосновениями, только чтобы оборвать все в последний момент. Наклоняется к моему лицу, медленно и шумно выдыхает через рот, и волна сигаретного дыма проскальзывает между влажных губ, ложится на мой язык, похабно вылизывает нёбо и спускается по глотке в грудь и живот, где растекается тягучим туманом горького, болезненного кайфа.       Дыши. Души.       Пытаюсь рвануться вперед, поймать его губы и слизать остатки сигаретной горечи. Изгибаюсь всем телом навстречу и открываю рот, чтобы сказать, прошептать, крикнуть.       Еще!       Резкий порыв ветра из форточки сдувает запах табака и ощущение безопасности. Холод валится на разогретую кожу кусками дробленого льда, заставляет вздрогнуть и задрожать всем телом.       Могильный страх приходит моментально, щелчком кнута чужого смеха стискивает только что разгоряченное тело в ледяных цепях.       Одно чудовище сменилось другим.        Открыть глаза в кромешной темноте не получается, даже тряхнув головой из стороны в сторону. Тьма окутывает меня бархатом, промерзшим насквозь, стискивает со всех сторон ледяным давлением, смыкается над головой смертельной ловушкой.       Снова и снова дергаюсь на влажной грубой простыни, скомканной и неприятно елозящей по лопаткам, и только спустя множество судорожных вдохов и раската тихого смеха притупленное паникой сознание пропускает ощущение касания.       К моим глазам плотно прижата чужая холодная ладонь.       Не чувствую ни рук, ни ног, ни сердца. Кто-то дышит мне прямо в ухо с тяжелыми хрипами загнанной лошади. Кто-то резким движением разводит мои бедра, вырывая из горла протестующий, но совсем не слышный выдох.       Резкая боль подбрасывает тело, и только мягко просевший под ягодицами матрас подсказывает: успокойся, ты дома, одна.       Смятение и паника, вызванные очередным запутанным сном, вцепились клыками в сжавшиеся внутренности и никак не желают отпускать ни спустя пять глубоких вдохов, сделанных через силу, ни когда в попытке стереть с лица липкий пот и остатки забытья нахожу пальцы нещадно трясущимися.       Спускаю ноги с постели, упираюсь локтями в колени и опускаю голову. Выдавить оттуда смутные образы не получается, даже зарывшись пальцами во влажные спутанные волосы и изо всех сил сдавив череп. Тупая боль остается там же, где всегда, сидит издевательским ржавым гвоздем.       Потому что он запрятан в глубине груди около сердца. На том самом дне, где надежно укрыт тайник с моей личной грязью, заботливо собранной и оставленной заваниваться, чтобы в один прекрасный момент отравить меня окончательно токсичными отходами.       Потому что Женя приходит ко мне во снах с частотой, уже ставшей привычной, но до сих пор не согласованной с тем остатком моей души, у которой еще остались силы протестовать.       Потому что при всех своих дурных привычках, включая иглу, беспорядочные половые связи и разбрасывание одежды по комнате Женя ни разу в жизни не брал в руки сигарету.       Хватаю графин с тумбы и судорожно пью, едва не вылив добрую половину себе на грудь, но табачная горечь въедается в язык и вызывает желание запихать пальцы в горло и хорошенько проблеваться. И орать от ярости, ведь привычная к постоянному проживанию в голове Жени и связанных с ним мук совести я никак не готова к присутствию там еще и его гребаного брата.       Я ведь усиленно делаю вид, что не знаю, не помню, понятия не имею, кто он и почему был в моей жизни. Противоречиво убеждаю себя, что он никогда ничего для меня не значил, а теперь является сосредоточением всей ненависти и обид, на какие я только способна.       – Добрый вечер, – раздается вкрадчиво откуда-то из глубин комнаты.       Мой резкий вдох сталкивается с водой в горле, и она тут же попадает не туда. Давлюсь водой и слюной, судорожно ища источник голоса, но ни темнота, ни приступ кашля, сотрясающий все тело, не приходят на помощь в попытке уловить хоть что-то кроме очертаний мебели и густой темноты по углам.       – Постучать? – раздается все с того же места голос – делано заботливый и теперь понятно, что женский. По логике, будь он мужским, было бы куда страшнее, но сейчас в темноте и неожиданности хватает и этого – мелодичного, чтобы пустить сердце в панический бег.       Надо бы продышаться, вытереть неприятно теплую смесь воды и слюны с подбородка и шеи, но для этого пришлось бы разжать пальцы. Я же вцепилась в графин судорожно и до боли в кончиках напряженных пальцев. Поэтому ограничиваюсь лишь тем, что смаргиваю с ресниц застрявшие там слезы и делаю осторожный шаг назад, не в силах вспомнить, когда успела встать.       – Не бойся. Если бы я хотела причинить тебе вред, то не стала бы дожидаться пробуждения, – будничным тоном делится женщина, чей силуэт наконец рассматриваю в углу комнаты. Она сидит прямо на комоде. Слабого ночного освещения из окна хватает, чтобы выхватить острые коленки, обтянутые черным капроном, и ноги в светлых кедах. – Надеюсь, ты не собираешься запустить его в меня? Думаю, ты уже достаточно намочила эту комнату.       Плохо различимое движение головы предназначено, наверное, графину, но моя голова отзеркаливает его тиковым дерганьем, а пальцы сильнее вцепляются в ручку и пузатый бок. Тело действует рефлекторно, мало поддаваясь сбивчивым попыткам сознания проанализировать ситуацию.       Какой может быть анализ, когда едва находятся силы удерживать растерянность и страх под кожей, запереть в груди высоковольтным напряжением, а не выпустить наружу хоть как-нибудь?       Даже не знаю – как. Все адекватные реакции застыли в ступоре и отказываются приходить на помощь. Подходящих слов в голове не находится, да и неподходящих наскрести не могу, поэтому молча смотрю в тот район темноты, где должно быть чужое лицо, и чего-то жду.       Девушка вдруг издает тихий, низкий смешок, резонирующий в моей груди новым уколом неясной тревоги. В поле зрения на мгновенье появляется тонкая рука со звякнувшими браслетами – девушка указывает на кровать.       – Вот это я понимаю – влажные сны. Надеюсь, там было как минимум трое горячих мужчин, пара девочек, плеть и кляп.       – На кухне есть табурет, – стараюсь поддерживать ее легкий тон, и, если не считать сильной дрожи в ненормально хриплом голосе, попытка могла бы быть засчитана.       Пока среди киселя вязких мыслей удается выловить, что убивать меня действительно никто не собирается, к тому же вряд ли она пришла, чтобы поделиться своими сексуальными предпочтениями, а суть своего визита, весьма эксцентричного, надо сказать, расскажет и без наводящих вопросов. Поэтому стою как можно ровней и дышу через раз, стараясь не поддаваться панике.       – Полотенце там тоже есть. Воспользуйся, как уйду. А лучше сразу в душ, – все тем же веселым тоном отзывается девушка, закидывает ногу на ногу и откидывается спиной на стену, отчего по комнате разлетается шелест от соприкосновения рельефных обоев и ткани. Теперь создается впечатление, что она едва ли старше меня. – Нам надо кое-что обсудить.       – При свете дня было бы не так загадочно, да? – мой голос все еще вибрирует напряжением, так и не отпустившим грудную клетку. Девушка издает трудноопределимый звук, затерявшийся где-то между смешком и фырканьем.       – Забавная ты. Ближе к делу, мне тоже надо поспать, – с этим она легко спрыгивает с комода. Теперь на фоне окна виден силуэт с хвостом на голове и в бесформенной белой рубашке – большой и будто мужской, висящей на узких плечах мешком. – Я расскажу тебе историю. Жила-была девочка. Милая, наивная. Эдакая родительская прелесть с бантиком. Она росла, умнела, расцветала или какую еще пургу пишут в паршивых романчиках.       Девушка склоняет голову к плечу, прекрасно видя мои попытки ее рассмотреть, и не прикладывает ни одного усилия, чтобы мне помешать, но даже так различить получается лишь острые плечи и маленькие сережки-колечки в ушах.       Мне отчего-то кажется, что она улыбается, но по ровному голосу не понять. Происходящее все больше смахивает на импровизированную театральную постановку. Второсортную хотя бы потому, что началась она с ночного взлома с проникновением в чужую квартиру.       – А потом она встретила мужчину, конечно же влюбилась, и оттуда начались все проблемы. Обман, разочарование, разбитое сердце, скандал, да не один.       Сама не пойму, зачем я всерьез ее слушаю, перемалываю каждое слово, и даже пытаюсь примерить на себя. Больше половины подходят, садятся так, будто на меня шиты, но остальные никак не натягиваются и трещат по швам. Что-то в упавшем под конец голосе девушки, в ее наклоне вперед вселяет стойкое ощущение приближающегося подвоха.       – Оказалось, что эта нежная прелесть была не одна в жизни ее мужчины. Узнать об этом было очень больно. Я бы своего за это прикончила, – девушка добавляет это между прочим, даже с небрежным пожатием плеч, и замолкает. Ловлю себя на порыве опять нервно дернуться вдогонку. Сильней стискиваю пальцы, будто смогу выдавить из уже нагретой стеклянной поверхности хоть какой-то ответ на услышанное.       Да только я понятия не имею, что она захочет услышать. И что сделает, если ответ будет неправильным. Что вообще можно ответить на подобный бред?       – Надеюсь, тебе такого пережить не придется, – наконец выдаю наиболее нейтральный вариант.       – О, конечно же нет, не сомневайся. В общем-то я даже не из-за этого пришла, считай мою сказку лирическим отступлением, чтобы ты не обделалась от страха. Мне надо передать тебе сообщение.       – Тогда к чему… – вопрос, скатившийся из мозга на язык по инерции, сталкивается по дороге с другими, куда более важными в неоднозначной ситуации. – Какое сообщение? От кого?       – Давай без имен. Есть человек, который очень – очень – не хочет быть найденным. Поэтому завязывай свою игру в детей шпионов. Ты меня услышала? – она возвращается к своему игривому тону, но в этот раз он пропитан воняющей угрозой, как аммиаком. На ее лице становятся видны глаза, настолько ярко они блестят.       – Это Женя? – выпаливаю в ту же секунду и тут же жалею, что не могу вернуть сказанное. Тишина ощутимо меняется в темном пространстве комнаты, сгущается запахом озона и обещанием скорой молнии, ее отблески уже заметны в глазах девушки. Я стою в ожидании разряда, который вместо ожидаемого грохота вдруг сходит на нет тихим, долгим выдохом.       – Да. Забудь о нем, никогда не вспоминай и не ищи. Ему от тебя уже ничего не нужно. Не ищи никого, кто уже ушел из твоей жизни, самой же хуже будет. И мужику своему скажи, чтобы держался подальше, – говорит девушка равнодушно и быстро проходит мимо, задев мое плечо колебанием воздуха и запахом резкого парфюма, который умудрилась не заметить сразу. Оборачиваюсь следом, но босые ноги так и остаются приросшими к полу.       С хлопком входной двери остается растерянность. Тянется из углов жадными костлявыми пальцами, щиплет коленки, больно тычет в солнечное сплетение и, наконец, проникает между ребер болезненным тычком сломанного острого ногтя, запоздало намекнув, что я могла бы выйти следом хотя бы чтобы поглядеть на лицо девушки при свете лестничной клетки.       Как в трансе тело снова действует автоматически: рука ставит графин на место и берет телефон, поднимает к лицу темный экран. Я не вижу в нем своего отражения.       – А ты не думал, что он не хочет, чтобы его искали?       – Мне наплевать. Он мне нужен, значит, я его из под земли достану.       Я ничего не вижу.       И не делаю ничего. Ни на следующий день, ни спустя неделю.       Неожиданно, но после визита девушки и пяти таблеток валерьянки меня вырубило сном так, что я едва не опоздала на работу на следующий день. Последующая гонка на изматывание – физическое и моральное – дала плоды.       Произошедшее приобрело сходство с размытым сном, а о собственной трусости, – ведь так никому ничего не рассказала, – я предпочитала не думать вовсе. Как и о том, что будет, если Денис все узнает.       Одна мысль о нем и необходимости что-то там ему сообщать злит меня до такой степени, что приходится сжимать зубы и трясти головой каждый раз, чтобы хоть так не дать выхода эмоциям, а его самого вытряхнуть из мыслей, как надоедливого жука, царапающего меня изнутри своими острыми, тонкими лапками.       Звонок застает меня аккурат в вечернем переулке по дороге от очередного ученика. Неизвестный номер вызывает смесь усталости и злобы, потому что как бы раньше меня не бесили спам звонки, сейчас я была готова отдать все ради спец-предложения очередного магазина на диване, а не сжиматься в страхе, готовясь услышать аудиоверсию сообщений о Жене.       – Да! – раздраженно рычу в трубку и тут же мысленно даю себе оплеуху за несдержанность. Из динамика слышу несколько секунд молчания, крепко намотавших на кулак мои нервы, а потом недоуменный голос.       – Вероник? Это же ты? Я не вовремя? Это Инга. Левина Инга.       Чтобы не выругаться на собственную истеричную реакцию, приходится зажмуриться. Однако нахожу забавным, что прозвучала еще и фамилия, хотя имя довольно редкое, да и голос легко узнать, если прислушаться.       – Привет. Нет, все нормально.       – Скажи, пожалуйста, у тебя есть планы на эту субботу?       – Вроде бы да, – не то чтобы кривлю душой. Действительно не вспоминается, забит ли день занятиями, но предпочитаю думать, что да, и со всей своей подлостью заранее открещиваюсь от всего, что Инга может предложить.       – Как жаль, – разочарование сквозит в голосе и в неосвещенной арке дома, где местами ободранные и покрытые граффити стены лихо жонглируют стуком моих туфель об асфальт. – А Наташа? Может, хоть она свободна?       – Я же тебе так и не дала номер. Сейчас скину, сама ей позвонишь?       – Да, конечно, спасибо большое. Пока!       Наташа появляется на пороге моего дома спустя несколько дней, чем ввергает меня в легкий ступор.       – Собирайся, мы едем к Инге, – приветствие теряется у Наташи по ее природе, а у меня от удивления. Мысленно сопоставляю числа и дни недели, как-то слишком незаметно долетевшие к субботе.       – Что?.. О, нет, Наташ, я ей уже сказала, что не могу.       – О да, ты же так занята… – она заглядывает в кухню и нагло влезает в ноутбук. – «Моя прекрасная леди»? Серьезно? Ты смотришь кино? У тебя совесть есть? У человека день рождения!       – Отлично, поздравления передавай, – отзываюсь, без малейших угрызений совести плюхаясь обратно на стоящий боком стул, и вальяжно опираюсь рукой на спинку. Улавливаю быстрое движение на периферии, и крышка ноутбука едва не отбивает мне пальцы, которые успеваю отдернуть в последний момент.       – Наташ!       – Я ради этого взяла выходной! А у тебя даже дел нет никаких. Одри тебя подождет тут, – Наташа не дает открыть обратно ноутбук и больно толкает в спину острой коленкой, попадая прямиком в хребет. – Шевелись. Сук, я ради тебя крюк в полчаса сделала. Шевелись, говорю.       – Наташ, я правда не хочу. Ни подарка, ни настроения нет, да и нелепо это уже будет после отказа, – бурчу недовольно, в надежде, что если мои доводы не убедят Наташу оставить меня в покое, то очевидно дерьмовое настроение должно помочь провернуть фокус.       – Первое уже обеспечено, – закатываю глаза, когда она с преувеличенным самодовольством гладит себя по макушке. – А второе – вопрос времени. Про остальное я вообще сделаю вид, что не слышала. Одевайся.       – Для чего?       – Да обычно, типа в кафе, – Наташа подмигивает и усаживается на нехотя покинутое мной место. И нимало не смущается, возобновляя проигрывание моего фильма и игнорируя брошенный через плечо недовольный взгляд. – У тебя пять минут. Сильно с макияжем не старайся, ты и так прекрасна, а времени уже нет.              В гремящем поезде мое смятение растет чуть ли не прямо пропорционально пройденному расстоянию, а на выходе в город достигает того самого пика, когда ухожу в свои мысли и едва успеваю поймать тяжелую дверь прямо перед лицом. Руки начинают жить своей жизнью, поправляют гладко причесанные волосы и одергивают платье, а в голове крутятся дурацкие и по большому счету не стоящие внимания вопросы вместо тех, которые действительно стоило бы задать.       Как действовать, если ночью в квартиру поникают странные девушки с ни чем не обоснованными требованиями? Как долго это можно скрывать? К каким последствиям приведет то, вокруг чего уже ощущается знакомый прогорклый запах ошибки и неприятностей?       И сколько еще недель я буду бегать по кругу, играя в слова с самой собой? Необоснованное требование – это появление Наташи у меня на пороге и ее идея вытащить меня черт знает куда. Та девушка на подобные мелочи не разменивалась.       Бросила мне под ноги гранату открытой угрозы и исчезла, как дым, оставив ее взорваться запоздалым страхом, разлететься осколками сомнений в собственных поступках. Беспощадная шрапнель со мной везде, куда ни пойди, режет под кожей неотступным страхом совершить непоправимую ошибку, лишает покоя и потрошит остатки совести.       Я хочу рассказать Наташе об этом. Всю дорогу хочу – и не знаю, как найти подходящие слова, чтобы не выглядеть той дурой, что вижу собственными глазами в зеркале.       Не знаю, как придать лицу выражение радости, оказавшись в компании именинницы и ее почетных гостей.       – С днем рождения, – мое бормотание стелется по нагретому летним солнцем асфальту шелестом и едва проглядывает из-за шумного поздравления Наташи, тут же кинувшейся на шею Инги.       Они с таким восторгом приветствуют друг друга и не замечают никого, что неловко должны бы чувствовать себя все: и довольно улыбающийся на Ингу Гордей, и отвлекшийся на телефонный звонок Слава, и стоящий с руками в карманах джинс Денис, от вида которого у меня челюсти сами собой сжимаются от злости до боли в щеках, и незнакомая мне пара молодых людей, что-то тихонько обсуждающих с хитрыми улыбками заговорщиков.       Но в итоге приткнуть куда-нибудь взгляд не получается только у меня.       Всю дорогу я бездумно шла за Наташей, поэтому теперь хватаюсь за возможность отвлечься и осмотреть сначала незнакомую девушку с шикарным хвостом ярко-рыжих волос и стоящего рядом с ней симпатичного мужчину, а потом крупное голубое здание со множеством окон, пускающих игривых солнечных зайчиков под ноги прохожим, и с изображением цветной черепашки на самом верху.       – Аквапарк?       – Здорово, да? – на мой шок Инга широко улыбается и стреляет глазами в Гордея. – Это Гор устроил, я ничего не знала. Надеюсь, ты взял мне нормальный купальник?       Пока Гордей отвечает ей что-то шепотом на ухо, я едва сдерживаюсь, чтобы не схватиться за голову, и ограничиваюсь лишь максимально недовольным взглядом в сторону Наташи.       – Ты знала?       – Конечно. Гордей же предупредил. Ты бы тоже знала, если бы не отказала Инге, – легкость, с которой она игнорирует мое возмущение, с другим человеком вызвала бы у меня нешуточный гнев. Наташа недоуменно вскидывает брови. – Не нервничай, в глубину не пойдешь. И я взяла тебе купальник.       Понимающе киваю, не желая устраивать сцен и покорно принимая свою судьбу, хотя в животе при мысли о многочисленных бассейнах нервы собираются в нетугой, но ощутимый узел.       Раз моей догадливости не хватило, чтобы учуять подвох в минимуме макияжа на день рождения и в рассеянности Наташи, якобы забывшей телефон у меня на столе и поспешившей наверх, оставив меня ждать внизу, то теперь едва ли есть смысл кусать локти или, тем более, устраивать сцену.       Уже в раздевалке щебетание Инги и Наташи избавляет меня от необходимости участвовать в беседе, а вот слушаю с удовольствием. Едва ли узнаю что-то новое о Наташе, чего не скажешь об Инге. Она и знакомит нас со своей сокурсницей Яной – той рыжей девушкой, что шепталась с мужчиной на улице.       – Это Ярослав, мой парень. Мы все знакомы с универа, – поясняет Яна Наташе и кидает дружелюбный взгляд в мою сторону, скидывая легкий цветастый сарафан. – А вы, я так поняла, все одноклассницы?       – Нет, только они, – Наташа кивает на меня и душевые кабинки, где плещется Инга, и небрежно швыряет всю одежду в шкафчик разноцветным комком. – Я со стороны.       К нам из душевой выходит Инга, поправляя кислотно-желтые лямки купальника.       – Это тот случай, когда не было бы счастья, да несчастье помогло, – говорит она, распуская по плечам черные волосы. Выглядит настолько шикарно, что не понять постоянного восхищения Гордея нереально. – Мы с Натахой познакомились из-за уличной драки, после которой Вероника и Наташа провели в больнице по две недели каждая. Жалко только, что на несколько лет потерялись после выпускного. Вы обе куда-то исчезли! – возмущенно добавляет Инга. Мы с Наташей синхронно переглядываемся, и она окидывает меня недоуменным взглядом – единственную до сих пор не переодевшуюся.       – Ну, зато теперь встретились, – жизнерадостно вставляет Яна, влезая в сланцы.       – А как вы познакомились с Ярославом? Просто в группу вместе попали? – интересуюсь я невзначай, но уже с искренним интересом. В компании девушек пружина в груди, сжатая все последние месяцы, слегка расслабляется.       Яна со своими огненными волосами, россыпью веснушек по лицу и даже плечам и яркой улыбкой похожа на луч весеннего солнца, того самого – первого – что отогревает промерзшую землю, выманивает ростки зелени на спящих ветвях и заигрывает с прохожими, ласково обещая прекрасный день после опостылевших заморозков. И оттого смущение, покрывшее щеки уютным теплым румянцем, выглядит на ней вполне гармонично.       – Я должна это услышать, – тут же уверенно заявляет Наташа, чем вызывает у Яны еще большую неловкость.       – Там ничего такого, о чем ты, наверное, уже подумала.       – Я пока не успела подумать.       – Вообще-то я… Я знакомилась с Яром дважды. Первый раз был в школе, мы встречались, но потом мы попали в аварию, и из больницы я вышла с амнезией. Я его забыла, – добавляет она виновато, принимаясь с повышенным вниманием поправлять совсем не нуждающийся в этом идеально сидящий купальник. – Мой папа сразу увез меня из города, никому ничего не сказав. Второй раз мы с Яром встретились в университете случайно. Я его не узнала.       – Это было очень непросто для них, – забирает эстафету Инга и обменивается с Яной понимающим взглядом. – Я наблюдала их моральное насилие друг над другом на протяжении первого года в ожидании, когда Ярослав не выдержит и разнесет университет. Поверьте, это не самые лучшие воспоминания, которые могут быть у пары в отношениях.       – Да уж поверю, – Наташа закатывает глаза, – меня мой парень однажды изнасиловал.       – Что?! – у меня купальник из рук выпадает, и едва ли посеревшая Яна и охнувшая Инга выглядят лучше. Наташа смотрит на нас по очереди, оценивая реакцию, и закатывает голову в звучном смехе.       – Шучу. Я просто наглядно продемонстрировала, чтоб бывают ситуации хуже. Необратимые, например. А ты его вспомнила, так чего грузиться чувством вины? Кому от этого станет легче? А, слушай, Ин, мне Вероника так и не смогла внятно ответить, женаты вы с Гордеем или нет.       Качание головой Инги можно расценить и как отрицательный ответ, и как попытку стряхнуть остаточный шок, и тут уже Яна берет разговор в свои руки.       – По закону нет. Просто для Гора гражданский брак имеет чуть ли не большую силу, чем фактический со штампами и прочей мишурой. Вероник, а у тебя мужчина есть?       Повисшая тишина тыкает меня под ребра, играет с завязками на шее, тонкими и ловко выскальзывающими из пальцев, и двумя выжидающими взглядами проедает на лице дыру.       – Нет, мне одной хорошо, – отвечаю, безразлично пожав плечом, и все же справляюсь с непослушными веревочками позади шеи.       – Я трахаюсь за нас двоих, – хихикает Наташа, подмигивает девочкам и первая выходит из раздевалки, утаскивая следом стоящую ближе всех к ней Ингу. Меня она манит движением головы.       – У меня тоже есть, – говорит Яна мне в спину. Когда я оборачиваюсь, вопросительно вскинув брови, Яна встает ко мне спиной и спускает трусы ровно настолько, чтобы стала заметна татуировка мишени на ягодице.       Перестаю таращить глаза, только когда Яна поворачивается лицом, кусая губы и сдерживая смех, вызванный, наверное, моей растерянностью ее неожиданной выходкой.       – А чего только на левой? – спрашиваю я.       – А зачем на двух? Яр – левша, – Янино хихиканье прерывается только когда к нам возвращается нетерпеливая Наташа и тащит за руку теперь уже меня.       Плеск, довольный визг и смех всех возможных тональностей слышен задолго до того, как заходим через стеклянные двери в огромное пространство аквапарка. Как и запах воды с примесью хлорки.       В ближайшем бассейне-лягушатнике плещутся детки. Мальчик постарше с разбегу сигает туда, издавая на лету боевой клич, а когда выныривает, на него с таким же воплем налетает девочка и принимается в шутку топить. Мальчику вода по грудь, но он послушно уходит под воду, и пока девочка празднует победу, брызгаясь во все стороны, пол под моими ногами начинает мягко покачиваться, словно уговаривая меня поддаться слабости в коленках и осесть вниз безвольным мешком, наполненным детскими страхами.       И вдруг я с размаху падаю на плитки, с запозданием уловив и ощущение сильного толчка в грудь, и вид мелькнувшей в полете рыжей шевелюры. Стыки между мокрыми плитками царапают спину наждаком, когда я пытаюсь подняться хотя бы на локти, и нахожу на себе лежащую поперек моего живота Яну. Она шипит сквозь зубы, вставая надо мной на четвереньки, и тут же плюхается на попу прямо в лужу, болезненно морща брови.       – Гребаные тапки, – один из них она подбирает с пола с остервенением, показывая болтающийся в свободном полете ремешок. – Прости, я споткнулась. Сильно ударилась?       – Нет, все хорошо, – лопатки неприятно саднит, особенно когда двигаю ими, пытаясь на вскидку оценить нанесенный ущерб. В голову приходит вопрос, который я так и не успела задать, но сейчас отчего-то становится действительно интересно получить ответ. – Зачем ты мне показала татуировку?       – Потому что показалось, что ты оценишь, у тебя ведь тоже есть, – она мимолетно касается ткани купальника на моем животе самыми кончиками пальцев. – Просто у меня в кругу мало тех, кто не смотрит на это, как на уродство, и захотелось похвастаться. Ты свою давно сделала?       – Давно. Смотри, – замечаю содранную кожу на ее локтях и тут же хватаюсь за этот предлог, – обработать бы. Мало ли какая тут вода, – поднимаю ворох крошечных брызг, хлопая по полу ладонью.       – Да ладно, ерунда, – отмахивается она прямо тем же сланцем, едва не угодив мне в нос жизнерадостно желтой подошвой. – У тебя вон плечо и спина тоже в царапинах.       К Яне сзади подходит Ярослав и одним движением поднимает ее, взяв под мышки. А я точно так же оказываюсь на ногах, не успев толком ощутить хватку на талии прежде, чем она исчезает. Зато горячий выдох на шее ощущается с ясностью приложенной туда раскаленной кочерги. Нервно оглядываюсь и попадаю прямиком в ловушку холодного взгляда Дениса.       – Спасибо, – роняю вежливо и отшагиваю в сторону, избавляясь от неприятного ощущения давления на кожу спины, открытую глубоким вырезом.       Несмотря на то, что из всех девушек у меня единственной закрытый купальник, чувствовать себя комфортно все равно не получается, особенно под непрерывным взглядом Дениса. Он отвечает на мое молчаливое требование не приближаться открытым вызовом.       От его тяжелого, пробирающего изморозью присутствия не получается защититься ни отойдя еще на шаг, ни обратив внимание на стоящую рядом парочку.       – Что случилось? – взгляд Ярослава окидывает Яну с собственническим оттенком, от которого она закусывает губу. Со стороны кажется, что нервно, если не всматриваться в хитрый блеск лисьих глаз.       – Авария, – она демонстрирует свою босую ногу и порванный сланец, чем зарабатывает тяжелый вздох Ярослава, прежде чем он поднимает ее на руки. – Вероник, тебе тоже надо что-то сделать со спиной, – ей приходится кричать уже поверх плеча уносящего ее Ярослава, но даже так некоторые слова удается выхватить из плеска и шума лишь по наитию и обрывкам.       Если мне и надо что-то сделать с чем-то, так это с ощущением постороннего присутствия за спиной. Хоть оно не сократилось ни на сантиметр, так как Денис все же решил соблюсти выставленную мной границу, оно все равно слишком маленькое, чтобы я могла сделать вид, будто мне не хочется уйти к противоположному краю помещения.       Обернувшись, ожидаю увидеть насмешку, словно он знает наизусть все чувства и ощущения, которые во мне вызывает. Заранее призываю верную злость для защиты.       Но получается совсем иначе. Я с размаху валюсь в глубину спокойствия его глаз, погружаюсь все быстрее, набираю скорость пока, наконец, не разбиваюсь о каменистое дно реальности.       – Я тебе сочувствую, – говорит он, чуть хмурясь, как будто не уверен в сказанном. Только сейчас замечаю мокрые волосы и кожу. Видимо, они с Ярославом уже успели нырнуть, пока мы с Яной обтирались о неровную плитку. Нервно оглядываюсь по трем ближайшим бассейнам и не сразу улавливаю, что он сказал.       Когда-то я осуждала любое сочувствие, оно казалось мне бельмом в глазу смотрящего. Совершенно ненужным, не несущим никакого смысла и мешающим видеть другого человека таким, какой он есть, без смягчающей белой вуали. Смотреть дальше нее было опрометчивым и глупым шагом, ведь стоило лишь самую малость приподнять тонкую пленку чужого сочувствия, чтобы оттуда роем ядовитых ос вырвалась жалость и закусала до смерти презрением к самой себе.       Что может быть хуже деланного сочувствия, слезливых соболезнований, тупой жалости?       – Зачем? – спрашиваю, встречаясь с ним взглядом, и едва не падаю от ощущения, что в меня на полной скорости влетел локомотив.       – Мне жаль, что тебе пришлось пережить потерю матери.       От удара – действительно беспощадного и жестокого, меня снова начинает покачивать, хотя должна бы улететь в стену и остаться там кроваво-грязной кляксой, ошметками лопнувшей опухоли боли стекать на стоящие внизу шезлонги.       – Мне жаль, что мне не пришлось пережить ее раньше, – мой равнодушный тон звонкой копеечкой падает в копилочку презрения к себе. – Денис, тебя совсем не смущает, что ты мало того, что набрался наглости без спроса раскопать всю мою жизнь, но и тычешь мне этим в лицо? Можешь хотя бы сделать вид, что уважаешь мое личное пространство?       – Сделать вид? Ты путаешь меня с моим братом, Вероника, – одной инъекции его злости, одного дерганья поджавшихся от презрения губ мне оказывается достаточно, чтобы резко сократить разделяющие нас два шага до одного свистящего выдоха.       – Это ты меня с ним путаешь, Денис, – шиплю прямо ему в подбородок, скалю зубы, как дикий зверек, охваченный внезапным желанием хоть раз перестать прятаться за собственными убогими эмоциями жертвы. – Думаешь, что понизишь голос, строго посмотришь, и я сразу сделаю все, что ты мне велишь? Выбора у меня нет, да? Тебя слушался он, так вот и ищи его скорей, если тебе нужен послушный пес на привязи. Не смей вести себя так, будто ты хорошо меня знаешь. У тебя против меня есть только ресурсы, чтобы найти моего папу, и лишь поэтому я сейчас разговариваю с тобой.       Перевожу дыхание, позволяя себе медленно скользнуть взглядом по его лицу и продемонстрировать, что я вижу – вижу! – тщательно прикрываемое маской равнодушия бешенство, беснующееся в затянувшихся смогом изумрудных глазах.       – Недавно ночью ко мне приходила какая-то девка. Она ясно дала понять, что Женя не хочет быть найденным. Поэтому как насчет другого сотрудничества? Ты говоришь, с чего мне начать поиски папы, я тебе скажу, где – чисто теоретически – может быть Женя, и мы расходимся?       Его тяжелый взгляд сверху вколачивает меня вниз, тюкает молотком по макушке, задевает холодом щеки, плющит ударом сразу все тело, но я упрямо поднимаю голову выше, подставляясь под новый удар. Но с первым же выдохом Дениса, ударившим мои губы, жалею, что так опрометчиво бросилась вперед и не оставила между нами ни одного шага.       – Как она выглядела?       Что-то в его тоне настораживает меня, заставляет пружинку в груди опять испугано сжаться и остаться в таком положении в ожидании крошечного импульса, чтобы раскурочить всю грудную клетку.       В глазах Наташи мелькала паника, когда она рассказывала мне о фамилии папы и имени мамы, услышанных в клубе. Едва ли прямой взгляд Дениса идет в сравнение с ее. Бегающим и открыто настороженным.       Однако на самой глубине его зрачков, там, куда не проникает ни свет потолочных ламп, ни точка моего отражения, коротко мелькает самый настоящий страх.       – Ты не знал? – громкость моего голоса почти не перекрывает посторонний шум и достигает Дениса только благодаря маленькому расстоянию, внезапно ставшему единственным шансом быть услышанной. Он качает головой, едва не задевая мой лоб носом, и я рефлекторно отшагиваю. – Я думала, ты за мной следишь.       – Нет. Как она выглядела? Что говорила?       – Она ждала, когда я проснусь, – отвечаю, неосознанно сжимая кулаки. Не было бы тогда графина, уверена, на ладонях бы остались глубокие лунки от ногтей. Как сейчас.       Весь вид Дениса – неестественно спокойный, жутко пугающий и уверенный, как когда-то давно – выманивает из глубин моей души маленькую девочку, безоговорочно доверяющую свои тайны и еще не успевшую разочароваться. Приходится схватить ее за щуплую шею и сжать изо всех сил, чтобы вместо подробного эмоционального рассказа о том, как я испугалась, сжать его до коротких, высушенных от всего лишнего фактов.       – Как выглядела – не знаю, было темно. Белая рубашка, волосы в хвост. Сережки в форме колец в ушах. Кеды на ногах. Невысокая, худая. По голосу – примерно моего возраста.       И без мелькнувшего на его лице разочарования более чем ясно, что по таким характеристикам ни один самый лучший ищейка не найдет человека. Да и что далеко идти: ближайший, кто может подпасть под описание, надев соответствующую одежду – я.       – Угрожала?       – Да, в конце, когда велела не искать никого.       – Никого? – с новой интонацией переспрашивает Денис, бегая пытливым взглядом по моему лицу и мешая сосредоточиться. Будто я проваливаю экзамен, раз за разом отвечая неправильно на наводящие вопросы.       – Да. «Не ищи никого, кто ушел из твоей жизни».       – Что еще?       – Больше ничего особенного. Какой-то бред про мужчину и женщину. Я так и не поняла, к чему это было. Она вроде была адекватной, спокойной, но что-то такое было в ней… ненормальное.       – Помимо того, что она вломилась в твою квартиру? – если бы не убийственно серьезный тон, я бы позволила себе криво улыбнуться.       – Да, помимо этого. Поищи его в районе Монако или Китая. Даже если сейчас он не там, я готова дать руку на отсечение, что за все эти годы хотя бы раз он там побывал. И другие места для проведения гонок, не такие масштабные, но тоже мировой известности.       – Поверила таки, что он жив? Радости не вижу.       – Храню ее до момента, когда ты выполнишь свою часть сделки, – обменявшись ядовитыми плевками, мы продолжаем безмолвно бороться теперь уже непримиримыми взглядами. Мне хочется выть от гнева, извивающегося в груди, пульсирующего в ладонях, но никак не находящего выхода.       – У меня есть пара слов об этом, Вероник, – он делает странное незаконченное движение рукой, будто пытается коснуться моего локтя, но вместо этого ерошит мокрые волосы, превращая их в окончательный бардак.       Ожидание разбавляется новыми порциями чужого смеха, оседающего на моей спине вперемешку с холодными брызгами из ближайшего лягушатника, и не прерывается, когда несколько шумных детей решают пробежать гуськом точно между нами, а не обойти вокруг.       – Тебе может не понравиться то, что я найду, – говорит Денис, словно нехотя, и коротко морщится.       – Так он мертв? – сразу решаю отсечь остаток надежды, болтающейся на сердце тяжелым и едва держащимся отростком. Отрицательное движение головы Дениса пришивает его крепче еще одним стежком. Радостная, казалось бы, новость приобретает тяжесть кирпича, саданувшего по сердцу. Киваю, удерживая на лице спокойное выражение. – Значит, мне понравится все, что бы ты ни нашел.       Тут я и не выдерживаю его подавляющего присутствия, взгляда такого тяжелого, будто он знает все на свете. Не выношу дуновения едва уловимого запаха табачного дыхания и оставляю его одного, убеждая себя, что говорить нам больше не о чем. Заметив относительно пустой край одного из бассейнов, сажусь на бортик, погружая ноги в приятно прохладную воду, ею же ополаскиваю лицо и шею.       Упоминание папы всегда – безусловно и четко – вызывало надежду, тоску и, больше всего, злобу на несправедливость, учиненную мамой. Могила наверняка уже давно заросла, облезлое ограждение покосилось и окончательно проржавело, а лента выцвела, но едва ли я могу об этом знать, ни разу не посетив кладбище после того злосчастного дня двадцать девятого февраля, когда мне было тринадцать. Что-то подсказывает, что даже взбреди мне в голову эта странная мысль – нужную могилу я просто не найду и заплутаю среди одинаковых квадратов.       Стоило подумать о Жене, – вспомнить или увидеть во сне, – внутри буйно расползался ядовитый плющ вины, выкидывал новые колючие ростки вероломной надежды соскочить с ответственности и больше никогда не видеть этого человека.       Как я смогу пережить встречу со всей грязью, которую я накопила на почве его присутствия и даже отсутствия в своей жизни, и при этом не захлебнуться в ней?       Эти двое всегда были для меня образами диаметрально противоположными, далекими друг от друга, как небесное ангельское пространство и сжигающий заживо котел в преисподней, но теперь упоминание обоих приводит к общему результату.       Смятение. Оно плющит снаружи, сжимает плечи костлявыми пальцами, скребет изнутри необходимостью чувствовать что-то человеческое. То, чем все эти годы жила. И я не нахожу ничего. Все программы резко оказываются сбитыми. Или просто за всю жизнь я так и не потрудилась их настроить?       Чем я жила последние годы? Чем?       – Ты что-то отбилась от нас, – со мной рядом плюхается Инга, жестикулирует и орет, привлекая внимание доброй половины присутствующих: – Натах, я ее нашла! Мы тебя потеряли. Хоть Денис сориентировал. Ты не хочешь покататься? Вон там ватрушки классные.       – Нет, мне так хорошо, спасибо, – улыбка выходит натянутой, особенно когда сзади подходит Наташа и касается моей спины пальцами.       – Болит?       – Немного. А что там? – становится действительно интересно, тем более что я уже успела позабыть о горяще-зудящем ощущении. Пытаюсь вывернуться, чтобы поглядеть на причиненный мне урон, но вижу только легкое покраснение чуть ниже плеча.       – Ты выглядишь, как будто тобой несколько раз помыли этот пол, – Наташа запрыгивает в бассейн и хлопает ладонью по бело-голубой плитке. – Я бы сказала, как будто тебя на нем поимели, если бы у тебя был мужик.       – Серьезно, выглядишь ты неважно, – говорит Инга, закатив глаза на реплику Наташи. – Все нормально? Я боюсь, как бы ты опять сознание не потеряла. А тут еще и вода кругом.       – Что? – услышавшая это Наташа отвлекается от брызг, которые поднимает сама же, крутясь вокруг своей оси, и вперивает в меня настороженный взгляд.       – Не надо включать режим мамочки, договорились? – моя мирная улыбка призвана сбить Наташу со следа услышанного, но работает как-то наоборот – теперь она требовательно смотрит на Ингу. Та лишь молча пожимает плечами, оставляя право все объяснить за мной.       Я им конечно не пользуюсь, вместо этого с преувеличенным интересом оглядываясь.       – А остальные где?       Ответ Инги смешивается с многозначительным взглядом Наташи, ясно намекающим, что разговор не забыт. С тихим вздохом прячу лицо в ладонях, даже не потрудившись прислушаться к незамедлительному ответу Инги на мой вопрос.       Вдруг переливаная решетка под попой скользит, будто скатывая меня вперед по белым пластиковым полосам, и я оказываюсь под водой, успев рефлекторно задержать дыхание.       Касаюсь ногами близкого дна и резко выпрыгиваю прежде, чем успеваю понять, что происходит. Рядом со мной вижу Ингу – тоже мокрую, яростно отплевывающую воду и убирающую прилипшие к щекам пряди волос, пока я занята тем, что пытаюсь справиться с запоздавшей вспышкой паники и стуком сердца прямо под горлом.       Помогает это сделать Наташа, тут же оказавшаяся рядом. Она заглядывает мне в лицо неправдоподобно расширенными от страха глазами, будто попытку утопления много лет назад и короткий эпизод дежа вю сейчас пережила она, а не я.       Улыбаюсь ей, и, пусть натянутая и неестественная, но гримаса действует на нее успокаивающе. Какой-то ор отдается эхом в шуме воды и в ушах. В нем угадывается ругань Инги на Гордея, стоящего над ней у борта с довольной улыбочкой на губах. А меня видимо столкнул Ярослав, судя по напряженному лицу уловивший, что что-то не так, но еще не понявший, что именно.       – Идиот, – тихо цедит в его сторону Наташа. Стоя рядом с ней хорошо вижу, как ее кулаки сжимаются под водой.       – О, Ян, как ты? – замечаю около Ярослава Яну, которая уже залазит в воду. Она демонстрирует сильно ободранный локоть с чередой уже наполовину отклеившихся пластырей.       – Нормально. А с тобой что? Выглядишь бледной.       – Она боится воды, – шипит Наташа, все еще с угрозой глядя на Ярослава.       – Неправда, я не боюсь воды, не говори ерунду, – вклиниваюсь прежде, чем виноватое лицо Ярослава скривится еще больше. – Правда, я не боюсь воды.       – А как назвать?..       – Наташ, все, – поворачиваюсь к ней и игриво брызгаю, тогда как на самом деле хочется напрыгнуть на нее сверху и погрузить под воду, как совсем недавно делала незнакомая девчонка десятилетка. Вылезаю из воды, и руку Ярослава приходится принять в надежде, что хоть так он что-то сделает с виноватым, чуть ли не скорбным выражением своего лица.       Короткая вспышка страха ушла так же быстро, как свалилась на меня за секунду, когда вода сомкнулась над макушкой. Теперь о произошедшем напоминает лишь все еще сердитый вид Наташи и виноватый – Ярослава.       – Я не комфортно чувствую себя на глубине, вот и все, – поясняю, под направленными на меня испуганными взглядами ощущая, что прямо таки обязана проникнуться резкой боязнью воды. И конечно же никому и в голову не придет, что понятие «глубины» в моем словаре синонимов стоит не на много ниже слова «ванная».       – А почему? – интересуется Яна, глядя на меня снизу вверх из бассейна. Облокачиваясь на бортик и со склоненной набок головой, с паутиной мокрых длинных волос ярко-красного цвета на плечах и широко распахнутыми любопытными глазами она похожа на настоящую русалку. – Ты одна из тех, кого учили плавать, зашвырнув на глубину?       – Я вообще плавать не умею, – признаюсь с деланным равнодушием, и моя не очень-то ловкая попытка соскочить вдруг приносит неожиданный, но приятный результат – о случившемся моментально забывают, переключившись на эмоциональный рассказ Инги о временах, когда они с Яной решили заняться прыжками в воду.       Меня всегда поражала разносторонность людей, будь то заливающаяся соловьем и одновременно играющая на гитаре девушка в переходе метро, или Инга, блещущая фонтаном во всех сферах, куда ни запихни – роль в концерте по случаю дня учителя, организация фото выставки на дни отца и матери, составление доклада по химии или верховая езда.       Или же ненавистная мне Лада – даже у этой дряни с говном вместо совести нашлись настоящие золотые руки, которыми она каллиграфически писала даже самую обычную задачу по геометрии, не раз перекраивала свою школьную форму, делая ее достойной подиума, или прямо на переменах плела одноклассницам косы различной степени сложности и красоты, вплетая туда ленты, шнурки, блестящие нити и заколки.       Было бы малодушным кривлянием сказать, что меня таланты обошли стороной, и несправедливая судьбинушка оставила меня ни с чем. Похвастаться хобби или способностью делать что-то, чего не могут многие другие, я могу без ложной скромности. Как без нее и же откровенно заявить, что выучить устройство машины и расковырять ее начинку может любой, лишь прочитав достаточное количество книг и приложив достаточно усилий.       Да только заплетать косы приходится чаще, чем перебирать двигатель автомобиля, особенно если ты девушка, а значит, обречена на косые взгляды и предвзятое отношение, если осмелишься попытать счастья и трудоустроиться в автосервис.       Первый раз я пыталась устроиться механиком еще в восемнадцать в родном городе. Молодая, не то что бы уверенная в себе, зато со способностью быстро определять причину поломки. К моему искреннему возмущению так глубоко хозяин сервиса не глядел, ограничившись коротким взглядом на первые два пункта и таким же коротким и не очень любезным отказом.       Тогда было жутко обидно, очередная несправедливость засела в груди шилом обиды, которую я позже выну оттуда, покручу в руках и с удивлением осознаю, что на месте хозяина я поступила бы так же.       Конечно, он бы мог дать мне шанс. Попросить определить причину увеличения оборотов холостого хода стоящей за его спиной серебристой мазды и увидеть меня в работе. Но решил даже не связываться с сомнительным делом и отправил подальше.       Уже в Москве упущенный полутора годами раньше шанс мне все же представился в автосервисе, одном из тех, что прячутся на нижнем этаже облезлой парковки в спальном районе. Ее хозяин – непомерно толстый и настолько же шумный мужчина взял меня на работу, хотя я и заходила туда без особой надежды, поддавшись порыву испытать очередной удар судьбы.       Вместо этого получила протянутую для рукопожатия потную широкую ладонь. Выйдя из кабинета, я первым делом обтерла руку о джинсы, морщась не столько от брезгливости, сколько от ощущения собственной неблагодарности.       Я летала на крыльях радости, получив возможность делать то, что доставляет глубинное удовольствие и успокаивает, да еще и получать за это пусть и не большую, но зарплату.       Тем больнее было потом смотреть на кровавые ошметки вырванных с корнем этих самых крыльев. Хорошее отношение ко мне начиналось с начальника, отнесшегося ко мне чуть ли как к блудной и возвратившейся дочери, и им же заканчивалось.       Остальные механики возненавидели меня, при чем по разным причинам, начиная от самой простой, – Да она же девчонка, ногти мазутом запачкает и устроит истерику!, – заканчивая тем же вопросом пола и категоричным отказом выпить вместе.       Мне хватало честности признаться, что лучшей я там не была и не чинила трудные поломки одним движением гаечного ключа или силой мысли. Но все же я была хороша, чем бесила сборище работающих там мужчин еще сильнее.       Кроме жалкого, какого-то по-детски озлобленного отношения коллег сервис мне нравился всем, начиная их мастерством и географическим положением в районе, заканчивая наличием широких окон, создающих впечатление либо окруженного пеленой дождя аквариума, либо залитой солнечным светом оранжереи – зависело от погоды.       Оттого уход должен был получиться грустным.       И получился бы, если бы после попытки одного из коллег зажать меня между машинами и стащить с меня запачканный комбинезон меня не трясло от ярости, адреналина и обиды, как в эпилептическом припадке.       Надо быть идиотом и заядлым любителем скакать по одним и тем же граблям, чтобы попытать удачу в третий раз.       Им для меня мог бы стать мой сосед, по иронии судьбы владеющий таким же типовым автосервисом, но я уже растеряла всяческое доверие к мужчинам в подобных местах и не пошла бы работать туда, даже если бы Лёня упомянул о своем бизнесе прежде, чем мне удалось – с кровавым боем и множеством уничтоженных нервных клеток – устроиться перегонщиком в автосалон.       В качестве приятного бонуса в виде периодически приносимых Лёней пончиков я еще получила привилегию заявляться на его рабочее место с предупреждением или без. Трудно сказать, на кой черт я туда прихожу и почему преимущественно в моменты, когда внутри паршиво, как на свалке.       Наверное, среди треска, стука, дребезжания инструментов и периодической ругани механиков, среди раскиданных по верстакам сверл собственные неприятности уменьшаются в размерах, укрываются химическим покрывалом резких запахов, трусливо прячутся за массивным подъемником.       Разве глядя на парня, вылезшего из под капота с перемазанным лицом, зато чистыми руками под предусмотрительно надетыми перчатками, возможно думать о тонких материнских руках, резко надавивших на плечи и удерживающих под водой в ванной с неожиданной для тощей женщины силой?       От легкого встряхивания за плечо прихожу в себя и тут же упираюсь взглядом в незнакомого мужчину, с лица которого при виде выражения моего собственного улыбка стекает так же, как вода по телу.       – Извини, – говорит он, убирая от меня руки, и неловко сжимает и разжимает пальцы. – Я хотел узнать, как ты? В порядке? Я видел, как ты упала, – поясняет он, так и не получив от меня никакой реакции, кроме удивленно вскинутой брови.       – Я в порядке, не беспокойтесь, – чопорность тона царапает предупреждающими колючками. Либо у парня крепкая броня, либо он заядлый мазохист, потому что он уверенно садится рядом и обращает мне уверенную улыбку, на этот раз налепленную куда крепче.       – Хорошо. Со стороны удар выглядел сильным. Как тебя зовут? Давай на «ты».       – Вероника.       – Как в той песне? Чика-чика, спелая клубника? – глупо хмыкает парень, ожидая моей реакции. Надо сказать, лучше бы не ждал, потому что упомянутая песня мгновенно понижает его акции в моих глазах и помещает его в пыльную папку так и не повзрослевших мужчин.       – А тебя как зовут? – интересуюсь из вежливости, без особого желания получить ответ.       – Ян, – представляется он и тут же ловит мой пробежавшийся по бассейну взгляд. – Ищешь кого-то?       – Да, я тут с друзьями. Неожиданные песни ты слушаешь, должна признать.       – Боже упаси, я не слушаю, но живу с младшей сестрой, – хмыкает Ян и указывает куда-то в центр лягушатника. Там сразу выделяется прыгающая девчонка с колтуном мокрых волос и в ярком купальнике. Только благодаря ему и узнаю в ней ту же егозу, что пыталась утопить бедного пацана часом ранее.       Парня кстати вокруг не наблюдается, и от этого становится слегка не по себе.       – Ты снова кого-то ищешь, – с намеком на укор произносит Ян, будто пока он сидит рядом, все мое внимание должно быть сосредоточено исключительно на нем.       Оказывается, проще искать что-то конкретное снаружи, чем нечто эфемерное – уверенность, цель, смысл, правильные ответы? – внутри себя, поэтому продолжаю рассматривать детей, постоянно перемещающихся под и над водой, бегающих вокруг путающим броуновским движением.       Помнится, что в начальной школе на уроках физкультуры весь класс нестройной колонной шел в бассейн, как свора утят за уткой-учителем. Тогда я обожала делать точно так же, как эта счастливая девчонка со съехавшей дулей на затылке – я брызгалась так сильно, как могла, предварительно отойдя подальше, чтобы никого не задеть.       До сих пор помню ощущение упругого удара поверхности воды о ладонь, ее сопротивление при погружении, а потом тяжесть сложенной в ковшик ладони с лужицей в ней.       Я вскидывала руку вверх и подставляла лицо редким каплям, большей частью летящим мимо, и ловила щеками лишь пару. В тот момент моя жизнь была приятной, спокойной. Наполненной. Счастливой.       – Как ее зовут? – спрашиваю, с опозданием понимая, что уже несколько минут не свожу глаз с девочки, бодрой настолько, что хочется узнать, где у нее спрятан источник такой мощной энергии.       Или он изначально есть у всех, но искрит, ржавеет и постепенно выходит из строя в неподходящих для него переменчивых условиях взрослой жизни? Как раз в этот момент девочка напрыгивает на спину женщины с точно такими же темными волосами и широкой улыбкой, сразу выдающими в ней маму этой лягушки.       – Вася. Василиса.       – Вася и Ян? Реверс, – смеюсь неожиданно даже для себя самой, и только по хмурому лицу мужчины читается, что звучало это как минимум некрасиво. Наскрести объяснения своей реакции не получается. Даже произнесенные мысленно все они только ухудшат ситуацию, поэтому ограничиваюсь виноватой улыбкой и опущенным к коленкам взглядом.       – Это все ошибки техники, – неожиданно смеется Ян. Его короткая обида приобретает оттенок попытки развести меня на эмоции. – Во время беременности мной матери говорили, что у нее будет девочка. А родился я. Точно так же с сестрой.       – И вместо Василия и Яны получились…       – Именно, – он хмыкает, считывая мое недоверие, пока я по жестам и лицу пытаюсь понять, дурят меня или такое действительно бывает. – А за твоим именем кроется какая-то особенная история?       – Если и да, мне об этом неизвестно.       Принимаюсь болтать ногами, глядя на плещущуюся у бортов воду. Кажется очень странным сидеть с незнакомым человеком и общаться о чем-то таком необязывающем, как имена. Забытое ощущение поставленного на успокоительную паузу мира, все заботы которого зубастыми волками поджидают за границами заветного треугольничка плей.       К нам подплывает та самая Василиса и заинтересованно глядит с улыбающегося Яна на меня и обратно с миллионом вопросов в темных глазах. Глубина в этом месте доходит ей до груди, но девочка садится таким образом, что вода скрывает даже нос, усиливая сходство с лягушкой.       – Это кто? – над водой показывается рот и тут же скрывается обратно.       – Вероника, – представляюсь я, прекращая манипуляции ногами, чтобы случайно не врезать девочке. Сошедшихся на переносице бровей хватает, чтобы понять, что полученный ответ ее не удовлетворил. В поисках подсказки поворачиваюсь к Яну, но он отвлекся на что-то позади меня и вряд ли вообще заметил сестру.       Повинуясь непонятному беспокойству, поворачиваюсь туда же и натыкаюсь взглядом на стоящих поодаль Дениса и Гордея, о чем-то спорящих.       Видеть Дениса недовольным мне как-то привычно, даже приятно, а вот рассерженный Гордей здорово напрягает. Оба замолкают и, будто почувствовав мой взгляд, поворачиваются, на секунду демонстрируя всю нервозность скрещенных на груди рук и поджатых губ.       Одного короткого взгляда Гордея и более длинного, тяжелого – Дениса, хватает, чтобы ощутить свое незримое присутствие в их разговоре.       – Твои знакомые? – ненавязчиво возвращает меня к бассейну Ян. Я замечаю покрывшие ноги и руки мурашки и только потом ловлю запоздалое ощущение холодного сквозняка, пущенного по коже нехорошим предчувствием.       – Да. А ты тут с семьей, я так понимаю, – указываю на девочку, сидящую в том же положении. – Ты не задохнешься там? – не выдерживаю я. Она вдруг начинает булькать и жмурить глаза от брызг, делая невозможным понять, что с ней вообще происходит. Наконец она встает, и я с облегчением слышу слегка сбитый смех.       – Я умею долго не дышать, – хвастается Василиса, прежде чем с видом капризного малыша стукнуть кулаком коленку Яна. – Ты нас бросил!       – А ты нашла, – легкость тона явно привычного к подобным выходкам мужчины успокаивает девочку. Она хитро щурится в мою сторону.       – А вы друзья? – растянутый последний звук неумелой детской провокации вызывает у нас обоих улыбки. Наверное, таким тоном Василиса однажды спросит у брата что-то вроде «а у вас с ней уже было-о?».       – Мы только познакомились, а для дружбы нужно время. Вась, к родителям иди.       Пока они дружелюбно спорят, мою спину начинает печь точно по местам царапин двумя взглядами, один из которых тонким слоем окончательно сдирает кожу жесткой наждачкой.       В этот раз поворачиваюсь с горящим в глазах вопросом. Гордей еще что-то говорит, прежде чем оставить меня с Денисом наедине. В шуме, смехе, перепалке совсем рядом со мной, даже в музыке, только сейчас услышанной и совершенно ненужной в этой какофонии, но наедине.       Так себя чувствует бабочка, которую швырнули в террариум к пауку, предварительно надломив крылья. Ирония в том, что бабочка сама ползет вперед, оставляя за собой прозрачную россыпь пыльцы и гордости, тут же тонущих в крошечных лужах, перебирает тонкими лапками неровную плитку и упорно движется, пока не оказывается лицом к лицу со своей погибелью.       – Что? – выплевываю тут же ему в лицо, не давая себе ни секунды струхнуть.       – Что?       Он гасит мой вызов своим, втаптывает в воду под ногами, давая мне выбор: обтекать от стыда за необдуманный поступок или упрямо идти до конца в своей непродуманной атаке. Поэтому приходится выскребать из под его ног всю свою уверенность и кое-как лепить обратно на лицо.       – Что случилось, Денис? Ты что-то узнал?       Мне не нравится, когда он отводит лицо в сторону. Вовсе не стыдливо, если у него вообще есть зачатки этой эмоции, а свирепо, сжимая губы и зубы до вмятин на щеках. Кажется, что в них хорошо лягут мои пальцы, если схватить его за лицо и насильно повернуть к себе. И что, если надавить с достаточным усилием, можно оставить в коже сквозные дыры.       – Только то, что с момента визита той девки ты просрала хуеву тучу времени, которого хватило бы на сотню попыток тебя убить, Вероник, – цедит он тихо, едва разжимая губы. Мои кулаки сжимаются сами собой.       Он поворачивается ко мне резко, и теперь приходится подавить желание отвернуть от себя его лицо. Пощечиной. Сильно. От души. Хоть что-то от души, что так в ней и остается вместе с разлетевшейся волной больно опалившего бешенства.       Как же бесит, неимоверно раздражает это едва уловимое, тщательно присыпаемое пылью злости ощущение, что я снова сделала что-то не так.       – Если ты взялся следить за мной и не смог сделать этого до конца, то не вешай ответственность за это на меня. Я сочла логичным, что могу не все говорить тебе, точно так же, как и ты меня не посвящаешь в свои планы. Это лишь справедливо.       Он вдруг каменеет. Кажется, покрывается жемчужным мрамором смуглое лицо, в глазах поднимаются облака известки и тут же опадают резко, позволяя мне увидеть собственное отражение, заполнившее его огромные зрачки. Запертая там, я не могу сделать то единственное, что будет сейчас правильным – отвернуться.       Все живое внутри напугано притихает, поддаваясь инстинкту любой ценой выжить в том, что повлечет за собой звенящая, тяжело повисшая между нами тишина. Не разлететься на куски от брошенной в меня гранаты, когда обратный отсчет до ее попадания уже пошел.       – На кону стоит твоя жизнь.       Его откровенное равнодушие в голосе и глазах взрывается в смешном пространстве метра между нами, но задевает только меня – опаляет лицо первой волной ожога, добивает наверняка второй, засыпая глаза пеплом ресниц, а с третьей лоскуты паленой кожи слезают клоками, обнажая то, что было так тщательно скрыто под бледностью щек, полотном мышц и сетью вен.        Мою яркую, дикую, рвущуюся с поводка ненависть, которую удержать выходит разве что плотно схватив в кулаки, запустив ногти в ладони и напомнив себе, что папа не так меня воспитывал.       – Вот и постарайся не забыть об этом в следующий раз, когда промолчишь в ответ на мои вопросы, – мой голос под конец предательски понижается, выдавая эмоции последним словом, больше похожим на агрессивное рычание готовой к нападению дикой кошки.       Он рассматривает мое лицо отрывисто, отдельными точками-уколами, будто собирает с моей кожи буквы и складывает из них ответ.       – Ты мне нужна живой, – наконец, говорит он.       – Зачем?       Я ведь делаю это специально.       Мне хочется услышать еще раз уже выученную наизусть причину, по которой он вообще объявился в моей жизни снова. Распахиваю грудную клетку широко – до хруста, чтобы удар получился максимально болезненным.       Чтобы наконец убить уже в себе ставшую фирменной беспочвенную надежду, что связывающее меня и его прошлое имеет для него хоть какое-то мизерное значение, которого хватит, чтобы оправдать его нежелание увидеть мой труп в деревянной коробке.       Он задолжал мне хотя бы это за те годы, что я провела за бережным взращиванием ненависти к нему.       – Ты знаешь зачем, – кидает он. Лишенный всяческих эмоций голос оседает на моих ребрах разочарованием, но я отталкиваю его, вышвыриваю обратно, как протухшую склизкую клубнику, и продолжаю ждать финального удара.       – Знаю? Я ничего не знаю, Денис. Все, что ты мог от меня получить, уже получил, – даже больше, чем тебе когда-либо было нужно. Давлюсь словами, выталкиваю их через силу. И все – не те. – Где он был, я тебе сказала, так что можешь спокойно спать ночью и не беспокоиться за мою жизнь. Ты ничего не потеряешь, когда от меня решат избавиться. Я о себе могу позаботиться.       – Как позаботилась о матери?       Удар прилетает с той стороны, откуда никак не ждала. Раскурочивает моментально, оставляя задыхаться в резко поднявшихся по горлу слезах. Меня, кажется, начинает трясти, все тело идет крупными трещинами от груди и до кончиков похолодевших пальцев.       Я обнимаю себя за живот, не давая себе рассыпаться – не здесь, не так!, – хватаюсь за ткань купальника, упрямо выскальзывающую из под пальцев скользкой змеей и не дающую вцепиться себе в кожу или прямо в чужое горло.       Это так ты сочувствуешь, Денис?       – Ты ничего не знаешь обо мне.       – В тебе не может быть ничего такого, о чем мне хотелось бы знать, Вероника, – отвечает он с какой-то новой интонацией, медленно растягивая слова, словно резинку, чтобы отпущенная на свободу, она нанесла мне максимальный ущерб.       – Конечно, ты ведь уже знаешь все, что тебе нужно, да?       Давай. До конца.       – Да.       Я разворачиваюсь излишне резко, и слегка поскользнувшись, в последний момент избегаю неожиданной – издевательской – попытки меня поддержать.       Ой, извини, я, кажется, втоптал тебя в грязь. Давай отряхну пыль с рубашки?       – Не смей меня трогать, – выплевываю через плечо едким концентратом злобы. И тут же на лицо вылезает неестественно широкая улыбка, когда вижу подходящего Яна. Он пытается прочитать ситуацию, замирает в нерешительности шагах в пяти, не сводя настороженного взгляда вовсе не с меня, но с Дениса.       – Наконец нашла, господи, – к нам подбегает невесть откуда взявшаяся Инга.       – Просто Вероника, – отвечаю на автомате, и только после этого отвлекаюсь от Яна и могу по достоинству оценить не на шутку взъерошенную Ингу, перекрученные лямки ее лифа и как-то кособоко надетые трусы. К ней магнитом притягивается сначала Гордей с беспорядком в волосах, наведенным явно кое-чьими пальцами, а потом все остальные.       Пока они принимаются обсуждать что-то, чему со свойственным на чужие жизни пофигизмом не пытаюсь уделить внимания, почти бегом подхожу к Яну, тем самым прокладывая необходимое мне расстояние подальше от Дениса.       Как же так вышло, что восемь лет назад его нахождение рядом превращало меня в спутанный ком беспокойных чувств и будоражащего томления, а теперь отталкивает так далеко, что мне скоро понадобится ракета?        Его присутствие веет горячим ветром на мои только что вылизанные взрывом внутренности, и без того саднящие обидой и яростью.       Мне хочется верить, что неотступное чувство затянувшегося на горле ошейника и не сходящая на нет внутренняя дрожь лишь результат моего взвинченного состояния, а не его взгляда в спину.       – Прости, что так убежала, – выскакивает само собой, стоит подойти достаточно близко к новому знакомому. Ян дарит мне всепрощающую, яркую и совершенно незаслуженную улыбку.       – Не бери в голову…       – Бери в рот, легче сплевывать, – опять выскакивает слишком быстро. Пока брови Яна медленно ползут вверх, давая мне прекрасную возможность залиться краской стыда и спрятать лицо в ладонях, я пытаюсь вернуть в порядок сознание и использовать собственный мыслительный процесс, а не записанные на подкорку фирменные фразы Наташи.       – Давай для сначала кофе выпьем, – громкий смех Яна действует на меня как ледяной душ, и я вздрагиваю, через силу отрывая ладони от щек. – Дашь мне свой номер?       Злоба беснуется внутри и обращается на всех, кто заслуживает этого меньше всего. На в который раз извинившегося за свою выходку Ярослава, не посланного нахуй только потому, что Яна вовремя вклинилась с просьбой заказать ей салат. И на нее, когда этот же недоеденный салат она изящным пальчиком пододвигает Ярославу.       На потрясающе жизнерадостную Ингу и обнимающего ее Гордея, зацелованного в щеки и губы только при мне больше десяти раз.       На Яна, зачем-то присевшего на борт в поисках незамысловатой беседы, и в итоге, получив мой наспех продиктованный номер, не справившегося даже с простой задачей отвлечь меня от внутреннего взрыва, учиненного Денисом. Думать о том, что он и не должен мне ничего, а уж тем более помогать разбираться с неприятностями, я и вовсе не спешу.       Ярость душит и самого Дениса в моей голове, опутывает щупальцами кровожадного спрута и уничтожает его до состояния пыли, растирает в ничто, развеивает по летнему ветру эмоций, разогнавшихся за целый день до немыслимой скорости и растянувших тормозной путь с первых минут заката, когда мы все распрощались, и до поздней ночи, пропустившей меня через мясорубку пережитых эмоций и, наконец, швырнувшей в глубокий сон.       Ярость на маму, не выдержавшую потери папы и не захотевшую бороться за собственное здоровье хотя бы ради меня. Ради меня? Кто захочет бороться против стремительно захватывающего сознание недуга и физической боли ради постоянного разочарования?       Отчего-то любые мои действия в один момент стали восприниматься мамой как серьезные косяки, требующие немедленных карательных мер. Тройка в школе, протертые на пятке колготки, не вымытая сразу чашка, упавший с фикуса лист сразу после влажной уборки и недосоленный суп – все приобретало масштабы стихийного бедствия, ограниченного лишь стенами квартиры и границами моего тела.       Его ломало и крутило сначала после очередного спущенного на меня приступа гнева, а потом оно стало предупреждать о предстоящей сцене фантомными болями сразу везде и непонятно где одновременно.       Легко обернуться назад и, разобрав все причины, следствия, подсказки и красные флажки, собранные за много лет, определить учиненные мамой скандалы в разряд психического недуга, а позже – наркозависимости.       Но для девчонки, едва задувшей пятнадцать свечей на торте и наивно загадавшей «найти папу и хоть одного настоящего друга», иметь дело с кинутым ей в голову ботинком или обвинениями в тупости, когда вместо трехпроцентного молока купила полуторку – это все равно, что оказаться по макушку в бочке со скорпионами. Каждый находит место, куда еще не впился другой, и пускает яд упреков под кожу. Оставляет его там гнить неуверенностью в себе, разлагаться обвинениями и распадаться на подтверждения, что, да, действительно бестолковая, плохо учусь, не могу купить требуемое, относиться к вещам бережно и вообще – зачем я тут?       Папу я тогда не нашла, зато ввязалась в драку, попала в больницу вместе с Наташей, где в узком пространстве палаты мы и связались быстро, крепко и необратимо. Жизнь щедро подарила мне друга.       В шестнадцать я попросила у свечей «помочь маме и дать мне сил справиться с ней», а спустя полгода она чуть не сожгла меня заживо, швырнув в меня зажженной ароматической свечой с ненавязчивым запахом ванили.       Маме становилось только хуже, зато резерв сил у меня действительно открылся – и одна его треть ушла на попытки игнорировать странное поведение Макарова Дениса, вторая – на ведение открытых боевых действий против него, а третья на неожиданное перемирие с ним же.       Семнадцатилетие выдалось богатым.       У свечей я просила «избавить меня от всего этого». Что подпадало под эту расплывчатую категорию у меня не было ни малейшего понятия, но смертельная усталость, нервное напряжение и ожидание опасности со стороны мамы, давно ставшее патологическим, сделали свое дело – я заебалась настолько, что мне было наплевать, что станет со мной, с мамой, с этим миром.       По традиции, желание исполнилось по-своему и частично – в части «избавить меня».       От матери, наконец помещенной в больницу под постоянное наблюдение врачей, и вместо поздравительной речи шепнувшей мне ласковым голоском: «Ты напоминаешь мне обо всем, что я потеряла. Ты мне не нужна, ты мое наказание. Я жалею, что родила тебя, и желаю тебе жариться в пекле всю твою жизнь.»       Я жарюсь, мам. Чего-чего, а дочернего послушания у меня не отнять.       Избавила от Дениса, в один день покинувшего город и не предупредившего об этом ни заранее, ни объяснившего позже, и захватившего с собой какую-то из частей моего сердца, отвечающую за доверие.       От одиночества, когда активизировался Женя и всеми правдами и неправдами окружал меня вниманием, заботой, пониманием и помощью, давал деньги на больницу для мамы и отказывался принимать копейки моей зарплаты официантки в оплату долга, торгуясь вместо этого на поцелуи.       Он, наверное, шутил. Или нет – между очень серьезным взглядом и подрагивающими уголками губ я не знала, каким сигналам верить, а на какие даже внимания обращать не стоит. Я никогда не понимала его юмора и его приступов смеха от шуток, воняющих откровенной жестокостью или извращенностью, и вызывавших у меня лишь отвращение.       Отвращение. Отрицание. Ярость.       Слишком много вязкой грязи внутри, куда никак не пробиться нормальным чувствам. Эта жижа внутреннего мира забивается под ногти, пачкает и царапает пальцы, которыми я пытаюсь разгрести конфликты, чтобы освободить место хотя бы для маленького лучика света. Оптимизма и надежды.       И никак не получается понять, с чего надо начать? Где копать: в изъеденной червями комплексов голове или в пробитой чужими неоправданными ожиданиями дыре между ребер?       В итоге так и стою день за днем, год за годом, напрасно перепачканная, но не то что приблизившаяся ни на шаг к сказочному понятию внутреннего баланса, а отдалившаяся от него еще на два десятка.        И этот внутренний надлом не покидает меня даже на работе, уже не отвлекающей, как прежде, а наоборот раздражающей. Впервые хочется послать клиентов куда подальше, плюхнуться на кресло в кабинете-аквариуме и сидеть, ожидая неизвестно чего. Круга спасения или петли кончины.       Они приходят вместе, рука об руку, с первой волной злобы одним утром, стоит посмотреть на календарь в углу монитора. В течение дня гнев во мне разгорается по мере движения солнца по небосводу, приближающему рабочий день к концу, и выходит на финишную прямую в ближайшем к салону баре уже в вечерних сумерках.       Я пью стопку за стопкой в надежде забыться нахрен, выбросить из головы портрет, глядящий откуда-то с недр памяти с любовью и нежностью. Была ли она такая, или мое засохшее без материнской любви сердце просто выдает игру воображения за воспоминание?       С повышением степени опьянения меняется и лицо – уголки губ уже вовсе не подняты в улыбке, а опущены вниз, продолжаются глубокими морщинами, и вот это уже остро заточенный серп брезгливого разочарования.       К моменту, когда меня начинает мутить, а вид очередной стопки вызывает бурный протест желудка и жалких остатков еще кое-как функционирующего сознания, мамин голос звенит в ушах пронзительным писком, ввинчивается в виски болью, впивается ядовитым жалом в саднящую грудь, и наконец плюхается в живот клубком склизких червей.       Жмурюсь, сильней, еще, но она все смотрит, ждет чего-то, не уходит, стоит над душой бесплотным призраком, который ни выгнать, ни забыть не получается.       – С днем рождения, мам, – выплевываю я и хватаю стопку.       У меня проблемы, реальные, непонятные мне самой, щедро навешанные на мои ребра теми, кого считала самыми близкими людьми. Теперь – в пьяном угаре, в яростной боли – в один ряд с мамой и Денисом встает папа.       Он ведь жив.       Да? И где он? Где был последние тринадцать лет, какие дела могут быть настолько важными, чтобы не найти минуты послать нам с мамой – мне – хотя бы короткое сообщение.       Жив. Не ищите. Мне не до вас. P.S.: не мусорите на улицах и не забывайте всегда улыбаться!       – Угостить? – раздается рядом и повторяется спустя несколько секунд. Заторможено реагирую, поворачиваю голову и пытаюсь разглядеть лицо стоящего рядом… парня? Мужчины? Его черты путаются, переплетаются и уплывают куда-то в мрачную духоту зала, лишая возможности нормально его рассмотреть.       – Угостить тебя? – повторяет он еще раз, пока я пытаюсь проморгаться. Оказывается, что не только его лицо, но и даже очертания погруженного в полумрак зала растекаются, раздваиваются, как при каком-то спецэффекте.       – Добрый вечер. Не надо, спасибо, – кое-как двигаю языком, вообще без уверенности, что соберу подобие нормальных слов, но получается неоправданно четкая речь.       По бедру вдруг расходится щекотка, прекращается и снова начинается несколько раз подряд. Пытаюсь почесать ногу и деру ногтями ткань юбки, пока не задеваю уголок телефона, еще в начале дня положенного в карман и благополучно там забытого.       Достать его из обтягивающей юбки оказывается той еще задачей. Сидя я умудряюсь только вывернуть пальцы, засунув их в узкий карман, поэтому встаю, с опозданием понимая, что степень моего опьянения уже давно перевалила за отметку «Прекращай!».       Наконец достаю все еще вибрирующий телефон, из раздвоенных нечетких букв на экране складывая имя Наташи.       – Да? Привет?       – Вероник, они в клубе, – подруга часто дышит в трубку, говорит быстро и скомкано, и я ничерта не понимаю из сказанного. Ни самих слов, ни тем более их смысла. Какое там, когда приходится крепко держаться за стул, чтобы покачивающийся пол не уплыл из под туфель окончательно.       – Чего?       – Те типы, о которых мы говорили, помнишь? Я обещала тебе сообщить, если их увижу. Я сегодня в Леди, они вот пришли минут двадцать назад.       – Типы? – изо всех сил принимаюсь разгребать вязкую субстанцию разбавленных алкоголем выводов. Спустя два нетерпеливых «ты тут?» и одного раздраженного «Да что с тобой?» наконец хватаюсь за кончик маячащей прямо под пальцами ниточки. Кажется, даже слегка прихожу в себя. – Твою мать!       – Если хочешь поглядеть на них, подваливай. Что у тебя там за шум? Ты гуляешь?       – Я в баре. Скинь мне адрес клуба, я приеду, – каждое слово приходится выговаривать с усилием.       Наташа надолго замолкает. Приходится проверить на экране, не сбросила ли она вызов. Наконец она снова говорит. Лучше бы не говорила.       – Ты пьяна?       – С чего ты взяла? – слишком быстрый скомканный ответ с капитально зажеванными согласными вызывает у подруги череду крепких высказываний. – Да, немного, дальше что?       – Поверь, ты можешь распоряжаться своей печенью, как вздумается, но сюда тебя в таком состоянии не пустят. Даже если я поручусь, – сурово добавляет она, считывая мою еще не оформившуюся до конца мысль. – Блять, из всех дней!       – У мамы день рождения, Наташ, я сдохнуть хочу, – вылетает из меня откровение, по пути обжигая язык ударом плетки.       – От отравления алкоголем? – хмыкает Наташа, но как-то совсем не весело у нее получается.       Она могла бы легко меня раздавить. Одного слова бы хватило, одного намека, полунамека на жалость и сочувствие, я бы рассыпалась по затоптанному полу и смешалась с грязью под ботинками снующих во все стороны людей.       Вместо этого она влепляет мне отрезвляющую пощечину. На коже тут же расползается горячий след будто от ладони, а вовсе не нагретого экрана телефона. Пальцы на сером корпусе сжимаются сами собой.       – Вышли адрес.       – Приведи себя в порядок сначала. На входе скажи, что ты ко мне, я договорюсь. И… Советую тебе привести компанию. Позвони Денису. Так будет надежнее.       – Адрес, – отсекаю и остервенело тыкаю в экран, попадая на красный круг лишь с третьего раза. В сообщениях замечаю одно новое и открываю.       Я написала Лёве сразу после конца работы с просьбой зайти к нему на работу, но не получив ответа, приняла волевое решение напиться вусмерть и с привычной недальновидностью сделала только хуже.       Не понятно, что кружится сильней – голова или душное, пропитанное табачной дымкой помещение, и кто в кого врезается первым – люди в меня или я заваливаюсь на них безвольным мешком костей. Когда я добираюсь до туалета, настоящим чудом кажется, что я до сих пор стою на своих двоих и даже не шатаюсь.       Холодная вода кусает лицо и руки неприятно, вовсе не принося облегчение, смывая с ресниц тушь, а с щек – пот. С ощущением внутреннего жара сложнее, как будто у меня резко подскочила температура, и тут не помогает ни пара расстегнутых пуговиц на строгой белой блузке, ни брызнутая за шиворот вода.       Определить, что более абсурдно: совет позвонить Денису или то, что на какую-то ненормальную секунду я всерьез раздумываю над этим, я не могу ни выйдя из грязного туалета уже более твердой походной – по крайней мере мне хватает маневренности ни в кого не врезаться, ни окунувшись в августовскую духоту улицы, не отступившую даже с приходом темноты.       Глядя на зажженные фонари, выделяющиеся на фоне ночной синевы неба пятнами растекшейся краски и охраняющие четырёхполосную дорогу высокими старожилами, ощущаю досаду: сколько часов я угробила в этой дыре, истязаясь осточертевшими вопросами?       Почему, будучи тринадцать лет отрадой для матери, я вдруг впала в немилость? Почему стала ее наказанием и разочарованием?       Где я так жестоко ошиблась, что она едва могла выносить меня рядом с собой? Неужели, будучи сильно похожей на папу и совершенно не похожей на нее, я так сильно напоминала ей об утрате, что один взгляд в мою сторону приносил ей боль?       Боль, не облегчаемую истериками и отступающую только под ударной дозой метамфетамина.       – Уже уходишь? – в догнавшем меня мужчине с трудом узнается расплывающееся у бара пятно, или что-то похожее, тоже с темными волосами. Пожимаю плечами, вызывая такси и не слушая вопросы сбоку. Опять вопросы, будто без них голова не кружится и не постукивает болезненным пульсом в висках.       Хоть на эти у меня есть ответы, но рассказывать о своем имени, возрасте, а также придумывать ответы на никчемные пикап подкаты я не спешу вплоть до того момента, пока не подъезжает такси.       – Давай хоть провожу? – тип наклоняется ко мне, когда я уже села на заднее сиденье желтой шкоды. Вторгается в мое личное пространство, раскрытое ударной дозой все еще не выветрившегося алкоголя.       – Куда?       – А куда ты едешь?       – В стрипклуб, – смешок срывается с губ надрывным, и уж чего я не ожидаю от себя, так это идиотизма слишком смелых слов, не поддающихся ни какому-либо объяснению. – Вы со мной?       Попытки заговорить мужчина бросает почти сразу, поняв всю их бесплодность на четвертой, окончившейся моим хмурым взглядом в его сторону. По лицу, на которое периодически падают лучи проносящихся фонарей, даже кажется, что он жалеет – только не ясно, о моем импульсивном приглашении или своем не менее странном согласии.       От нечего делать и в попытке отвлечься от старых русских песен из радио копаюсь в телефоне. Отвечаю на запоздалое приглашение Лёни извинением и с удивлением понимаю, что провела в туалете бара по меньшей мере пол часа, поливая себя водой и подпирая спиной темную плитку стены в поисках отрезвления.       Оно находит меня само в минуту, как захожу в крупное здание, и метко бьет по затылку ясностью происходящего перед черным стеклом двери, наполовину открытой и пропускающей в светлый коридор красный свет. По соседству с ней нездоровой зеленью сверкает крест аптеки.       Только в черно-красной проходной, похожей на портал в другой мир, но вовсе не пугающий, а обещающий сладкое забытье, я вспоминаю о своем спутнике. Он молча следует за мной, не скрывая заинтересованности в окружающей обстановке и всяческой ее потери ко мне. Даже особо не прислушивается, о чем я говорю с охраняющим вход огромным мужчиной в строгом костюме.       Услышав имя и фамилию Наташи, он сначала просит взглянуть на мой паспорт, едва обращая внимание на попытку моего спутника показать собственный, и только окинув меня оценивающим взглядом с оттенком неодобрения, пропускает без очереди.       – С кем ты тут встречаешься? – вопрос спутника не преследует цель получить ответ, потому что с первым шагом вглубь роскошного бархатного уюта, пропитанного сексом и похотью, он заметно включается в тягучую, влажную атмосферу и напрочь забывает обо мне.       – С подругой, – получив подтверждение, что он меня даже не слышит, со спокойной совестью оставляю его одного и пускаюсь в обход столов.       Девушки танцуют везде – все разные и одновременно одинаково красивые. Сверкают блестки на глазах и белье, скользят колени и не скрытые стрингами ягодицы по лакированным круглым столам и сценам, выгибаются спины и раздвигаются стройные ноги в туфлях на немыслимых шпильках.       По количеству народа, куда меньшему, чем позволяет густое и теплое на ощупь пространство, и заметно более представительного вида, фраза Наташи о том, что этот клуб я бы не потянула, приобретает куда более глубокий смысл.       Искушенная, знающая себе цену публика, наслаждающаяся коктейлями за баром и завораживающими видами умелого танца, никуда не спешащая в откровенном желании схватить за жабры каждую секунду пропитого-прожитого-проплаченного в этих стенах момента и вытянуть из неё максимум, сильно отличается от того сброда, который мне приходилось обслуживать у Лёши.       Там спешили, бежали, уединялись на приват, не дождавшись даже конца коктейля и песни, а девушек не стягивали прямо со сцены только благодаря постоянно дежурящей охране. Здешняя бдит не менее зорко, но и местная публика никогда не опустится до низости схватить танцовщицу, если та не проявляет благосклонности. И девушки это знают – отрабатывают самозабвенно и на полную, в абсолютной уверенности в собственной безопасности.       Поэтому натолкнувшись взглядом на приведённого с собой типа, в числе первых стоящего у сцены, не могу не понять его восхищения. Оно более чем понятно и даже правильно в потрясающей атмосфере живой эротики, влажных смелых фантазий, блестящих взглядов и обхватывающих пилон тонких пальчиков с рубиново-красными ногтями.       И это хорошо – наслаждаться блестящим фанатиком, пленящей картинкой. Не добираться до изнанки завораживающей вселенной – вовсе не сладкой лакричной конфеты.       Бесконечные тренировки и репетиции, зачастую изматывающие диеты и малоприятное правильное питание, жёсткая конкуренция и неизбежные в женском коллективе конфликты, процент с заработка, капающий вовсе не в твой в карман, иногда страшно неудобная одежда и – всегда – приносящие физические муки туфли.       А уж об осуждении со стороны и говорить не приходится, ведь подавляющее большинство не только мужчин, но и женщин (они даже чаще), ставят танцовщиц в стрипклубе и проституток на общую строку синонимов.       Некоторых можно разве что суками назвать, например ту, что однажды намазала маслом пилон, чтобы проучить соперницу, а результатом стал не просто урок, а перелом ключицы.       Человеческая подлость достигает невероятных высот, когда дело доходит до осуществления больших амбиций, получения влияния или увеличения заработка. Забываются человечность, доброта и сочувствие, и невинная на вид фея, извивающаяся на сцене в ореоле чувственной загадки, без проблем поставит подножку другой, если в том будет выгода, или подсыплет слабительное в стакан с водой.       Моё умение танцевать стало известно Лёше благодаря случайности, – мы с Наташей дурили перед сменой. Всю горечь соперничества я ощутила сполна, когда по гримерке пополз слух – ложный и я до сих пор не знаю кем сочиненный – о моем скором присоединении к команде на сцене, при том что я и не думала менять ставку бармена на должность танцовщицы.       Легкие угрозы, недоброжелательные взгляды, пара «случайно» разбитых бутылок дорогого алкоголя, вычтенных из моей зарплаты в конце месяца, вылитый мне в сумку лубрикант с ароматом апельсина, – они стали не главной причиной моего категоричного отказа, но одним из аргументов.       Пишу Наташе сообщение и отправляю как раз когда передо мной по бару шествует одна из девочек и забирает из моей руки пятихатку, протянутую вслепую.       – Спасибо, – она изящно наклоняется с ровной спиной, кладя ладонь аккурат около моего стакана с соком, и декольте оказывается чуть выше моего лица, а задница – на обозрении всех, сидящих по мою левую руку.       – Не трать на меня время, детка, я тут по делу, – улыбаюсь ей, и ее ответная улыбка, подчеркнутая темной винной помадой, становится на один градус теплее.       – Не слышала про совмещения приятного с полезным?       – Слышала, но никогда не пробовала, – теперь уже смеюсь в открытую под влиянием смешинок в темных глазах и ощущением лёгкости.       Как так вышло, что самое искреннее спокойствие, приближенное к отметке нормы, я могу испытать только в грязных гаражах и сервисах или в окружении полуголых тел и дымки эротики?              – Главное – найти свое место в этом мире, и неважно, где оно будет и что ты будешь там делать, – мама бережно провела ладонью по моим волосам, убранным заколками около висков, прежде чем игриво дёрнуть за одну пушистую прядь и встретиться со мной в зеркале веселым взглядом. Мне было так легко, так хорошо! Хотелось встать с табурета и кружится вокруг своей оси, раскинув руки и громко смеясь. Улыбка мамы стала ещё шире, будто она без труда поняла мои мысли.       – Но при этом не забывать о своих ценностях и о том, что каждое твоё решение и выбранное тобой место приведет к последствиям. Увы, не всегда хорошим. В этом искусство правильной жизни. Совершённые ошибки должны быть исправлены. А несовершённые нужно предвидеть и избегать. Баланс, – добавил папа, поцеловав сначала меня в макушку, а потом маму в порозовевшую щеку. У меня в груди что-то взрывалось, требовало выхода, такое яркое и красочное, как настоящий салют. Я вскочила с ногами на табурет и обняла их обоих за шеи.       А мысленно обещала им и себе, что однажды обязательно найду свое место.       Нашла?       Смешно до усрачки.       – Пошли, – Наташа появляется невесть откуда, как джинн, и тут же ведёт меня по стеночке прочь из зала в подсвеченный неоновыми красными нитями коридор со множеством дверей. Открывает одну из ближайших.       Первым делом в нос ударяет резкий запах лака для ногтей и духов. На столах валяется очень много барахла: от всевозможного макияжа, кисточек и тюбиков, до предметов нижнего белья и чулок, а стулья увешаны цепочками, ремнями, на паре даже ошейники и наручники.       – Ты кого привела? – первым делом интересуется Наташа, плюхаясь на стул перед зеркалом с лампочками по краю и смиряя меня недовольным взглядом.       – Ты про мужчину?       – Полагаю, что да, раз мне Тим люлей прописал, что я какой-то сброд сюда тащу. Я договаривалась о двух серьёзных людях, а этот выглядит, как заморыш. С меня ещё спросят за это.       – Если штраф, я сама оплачу, мой косяк.       – Да ещё и в таком виде, – её тон и взгляд мрачнеют по мере того, как она инспектирует мой изрядно помятый, но все же офисный наряд, а при виде собранных в пучок волос её подчеркнутые темной помадой губы и вовсе поджимаются в тонкую нить. – Блять, мне проще тебя переодеть в один из сценических костюмов, чем выпускать обратно в таком виде.       – Больше половины мужиков тут в костюмах, а женщинам нельзя что ли, – бурчу обиженно. Даже не просто видно, а ощущается, что мой сухой образ в царстве кожи, страз и ажурных чулок смотрится максимально нелепо, как чесночная гренка посередине тарелки с суши. Наташа серьезно качает головой, запуская маятник своих сережек-нитей.       – Почему же? Можно, если хочешь привлечь побольше внимания. Как я понимаю, задача у тебя сегодня противоположная. Твои ребята сидят за первым столом. От главной сцены справа.       Наташа принимается поправлять волосы и макияж движениями отработанными, но слишком дергаными, тем самым выдавая всю степень нервозности. Она передается мне с осознанием, что из-за меня у неё могут быть неприятности с работой на которую, по большому счету, очень непросто попасть. А потерять – раз плюнуть.       – Наташ, я посмотрю одним глазом и уйду.       – Телепузика своего захвати.       – Слушай, ты сказала привести компанию, – пытаюсь защититься неуклюже, словно прикрываюсь ладонью от пущенного в меня кирпича тяжелого взгляда.       – Я говорила про Дениса.       – А я не слышала эту часть. К тому же какая разница, кто? Мужик и мужик.       – Как его звать хоть? Ты где его нашла?       – Не знаю, в баре прицепился. Ну я и предложила присоединиться.       Всем своим видом, передергиванием плеч и сморщенным носом демонстрируя, что она думает о моем спонтанном знакомом, Наташа кивает на дверь.       – Иди. Их двое. В рубашках, один с галстуком в полоску. Постарайся все же быть незаметной, насколько это возможно. Распусти волосы. Мне все это очень не нравится.       Её настороженность и досада ловко проскальзывают в щель не успевшей закрыться за мной двери, вьются у моих ног чешуйчатой рептилией и сопровождают весь путь до указанного стола, исподтишка цепляясь за каблуки и сбивая шаги и дыхание, перебирают сквозняком распущенные по плечам волосы.       С определенного момента вмешиваться в чужие жизни мне стало неприятно и вызывало бурный протест, и неважно, шла ли речь о ненавязчивом «как дела?» тому, с кем едва общалась в школе, или о выслушивании бесконечного потока жалоб на жену/парня/детей/тёщу/ту суку/оператора банка, от коротающих вечер в Лёшином клубе гостей. Словно смотрела кино, снятое совсем не для меня. Зайцем проскальзывала в зал, в то время как остальные платили за билет дружбой, участием и сопереживанием.       Со временем с обязанностью слушать, тесно сцепленной с работой бармена, все же получилось смириться – через силу и дискомфорт. Но заставить себя отвечать чем-то большим, чем участливая улыбка поверх протянутого стакана, так и не смогла. По крайней мере вслух.       Вот и сейчас, украдкой поглядывая в сторону обозначенного Наташей стола, не могу отделаться от ощущения, что ворую по крупинкам чужие жизни.       Денис бы сейчас от души посмеялся над моими претензиями, и был бы абсолютно прав.       Мужчины выглядят вполне обычными, что-то обсуждают в расслабленных позах, с расстегнутыми сверху рубашками, а узел упомянутого Наташей галстука одного из них фривольно ослаблен и болтается на уровне груди.       Чего я хотела? Что мной двигало, когда сломя голову и пьяная поехала в незнакомое место, вместо того, чтобы проспаться? Так и не определившись с ожиданиями от этой затеи по дороге, я надеялась, что они станут яснее сами при взгляде на загадочных людей, которые вроде как обсуждали однофамильца папы и тезку мамы. Проявятся, как дорожный указатель, с большого расстояния укрытый сизым предрассветным туманом.       Но они так и остаются загадкой до сих пор. Ясно становится только то, что, какими бы эти ожидания ни были в подсознании, они не оправдались.       Мне хватает минут двадцати, чтобы всмотреться в мужчин, поглощенных разговором ровно настолько, чтобы оставалась возможность жадно облизывать взглядами красавицу, искушающую их прямо с круглого стола.       Ничего не значащие детали цепляются за взгляд, едва видные в интимном полумраке. Они поблескивают золотом широкого обручального кольца или выделяются ровным белым шрамом прямо поперёк густой брови. Прячут за собой эмоции и истории, минуты радости и боли, часы и дни существования, но так и остаются для меня ничего не значащими мелочами жизни посторонних людей.       Наверняка папа не мог их знать. На врачей они не похожи, а с другими за пределами нашего города он и не общался, когда ездил на всевозможные семинары и конференции.       В итоге потерянно оглядываюсь, не понимая, что делать дальше со своим разочарованием и остатком ночи. Забрать телепузика и идти домой? И узнать его имя было бы, наконец, неплохо.       Уютный алый кокон, пропитанный запахами дорогого парфюма, табака и тел, окутывает со всех сторон, обещая забвение. Ехать домой сейчас – сродни прыжку с нагретого тропическим солнцем песка в арктическую прорубь.       Возвращаться в гадко ухмыляющуюся реальность, поджидающую прямо за дверью домой. В невыносимо тесную удавку духоты и необъяснимого беспокойства. В сны, за последние месяцы потерявшие последние крупицы адекватности, зато вышедшие на новый уровень по появлению там Дениса.       Даже когда его не видно, присутствие ощущается изумрудным оттенком темноты, скользит по воздуху тонкой струёй сигаретного дыма, оседает на коже живота влажностью долгого выдоха, оставляющего в качестве мучительного подарка влагу на трусах и россыпь мурашек под грудью.       И в тот же миг, точно в то же место впиваются ледяные клыки, выдирают крупные куски плоти, разбрызгивая вокруг тёплую кровь и слезы.       Мои слезы. На моей подушке. Только в одиночестве и под покровом ночи. Будто глумливая насмешка полетевшей к чертям психики: не хочешь плакать в требующей этого ситуации – даже на похоронах родителей пожалела слезинку – рыдай по ночам во сне. Оплакивай все свои потери хотя бы там.       Когда-то мама говорила, что первые два года без папы я кричала во сне. Вспомнить это у меня не вышло, да и приписать подобное к ее фантазиями получилось бы очень легко, задумайся я об этом раньше. Мне снилась его смерть, которой может и не было вовсе?       Все скрыто в таком далёком прошлом, что мне должно быть плевать на вопросы об этом, и тем более на ответы, лежащие прямо сейчас передо мной на расстоянии десятка метров темноты. Возможно. А, может, это мои обычные, основанные на пустоте надежды.       Я вдыхаю поглубже и делаю необдуманный первый шаг в сторону заветного стола. На втором меня резко дергает куда-то в сторону, а третий и последующие получаются скомканными и торопливыми, потому что приходится бежать за кем-то, схватившим меня за локоть и грубо потащившим за собой.       – Пойдём.       Узнаю голос Дениса, темные волосы на повернутом ко мне затылке, и от неожиданности продолжаю семенить следом ещё половину просторного зала, не в силах совладать с ошеломлением.       – Хватит! – придя в себя и отринув откровенную наглость Дениса, дёргаю руку и слышу треск рвущейся по плечу ткани. – Я уже говорила, чтобы ты не смел меня трогать.       – Сама же ты не выйдешь, – цедит, обернувшись, Денис, но смотрит вовсе не на меня, а на тот же самый стол, что занимал мое внимание чуть раньше.       – Ты что тут делаешь? – произносим одновременно и скрещиваем непримиримые взгляды. Только вот моя растерянность по всем фронтам проигрывает его гневу, сверкающему в глазах жаждой расправы. Он вытягивает из меня силы, расползается по телу неожиданной вялостью и полным отсутствием желаний.       – Пойдем, – повторяет Денис, оглядев меня с ног до головы и запнувшись сначала о плечо и разорванную ткань, потом запутавшись среди распущенных волос у лица.       Я точно так же путаюсь в его, слегка растрепанных, как после быстрого бега. В сети вен, выступающих на руке резкими синюшными змеями, когда он запускает пятерню в волосы и ещё сильнее их ерошит жестом не то отчаяния, не то стремительно покидающего терпения. Путаюсь в его длинных аристократичных пальцах, которыми он дергает ворот черной рубашки и расстегивает две пуговицы сверху. Спотыкаюсь о взгляд, брошенный через плечо, как подлая подножка, уже на выходе из клуба. Спотыкаюсь о бордюр и еще раз – о порог его машины.       Рядом с ним я только и делаю, что спотыкаюсь, словно только вчера научилась ходить и жить, а сегодня разнервничалась и снова все забыла.       Оказавшись в вакууме салона машины, окружённая запахом кожи, чистоты и табака, в секунду осознаю свою ошибку. Даже рука дергается к ручке, но замирает с щелчком блокировки дверей, так и не коснувшись заветного пластика и оставив в теле ощущение звенящего напряжения. Чтобы куда-то деть руку, так и протянутую в воздухе, хватаюсь за ремешок сумки на коленях и что есть сил сжимаю.       – Ты больше не можешь жить в своей квартире, – Денис не спрашивает, не уточняет и даже не приказывает. Лишь ставит в известность как о чем-то уже давно решенном.       Оборачиваюсь я медленно, всем телом, покупая себе время на выбор подходящей реакции. Ткань юбки скрипит о кожаное сиденье и придаёт ситуации ещё больше идиотизма. А иначе назвать подобное заявление и язык не повернется.       Едкие ответы пытаются пролезть по горлу, цепляются мелкими чешуйками за нёбо и прыгают по языку насмешливыми «Да что ты?» и «Это кто сказал?», но так и остаются похороненными под слишком тяжёлым, без тени юмора взглядом Дениса.       – Из-за той девушки?       – В числе прочего, – Денис медленно кивает, пуская тени от подсветки приборной панели плясать по лицу, заострять скулы и скрадывать острый блеск в глазах, скользящих по моему лицу в поисках реакции.       А я никакой выдать не могу, пока мысленно выстраиваю лестницу из причин отказа. Дойдя до ступени, где расположился Денис со своей манерой распоряжаться моей жизнью по собственному усмотрению, резко выдыхаю через нос, несдержанно роняя кроху по-настоящему испытываемого гнева.       – Я не буду искать новую квартиру, разрывать действующий договор…       – Это не твои вопросы.       – … и пересматривать свой бюджет только потому, что тебе что-то взбрело в голову и кажется правильным.       – Безопасным.       – Называй, как хочешь, Денис. Однозначно нет. К тому же, если этой барышне захочется ещё раз со мной поболтать, она и на Тимбукту меня отыщет. Я не боюсь, – предпочитаю не замечать его презрительный взгляд, упавший мне в живот вместе с кляксой вязкой, с трудом проглоченной слюны. – Проблема не во мне, а в том, что ты ищешь своего брата, а я привязана к тебе потому, что хочу узнать о судьбе папы...       – Вероник, – окликает он совсем тихо на фоне моего негодования, и я тут же притихаю настороженным зверьком, трусливо отвожу взгляд в сторону окна.       Я слышу его дыхание и задерживаю собственное, чтобы иметь с ним как можно меньше общего. Воздуха, пространства. Безнадежности. Именно её концентрат с глухим шлепком плюхается на разделяющую нас коробку передач, когда он снова окликает меня.       – Ник.       Взвиваюсь резко, со взрывом в голове и скребнувшими по сумке ногтями. Сызнова открытая одним словом, звуком сквозная рана в груди саднит, извергается кровью и яростью на слишком неожиданный удар, нанесённый исподтишка и так подло тем, кто собственноручно перечеркнул все хорошее, что когда-то было между ним и мной.       Заталкиваю это имя, – не мое, – обратно ему в глотку одним взглядом, не найдя подходящих слов, едких в достаточной степени, чтобы восстановить справедливость. Неистово хочется сделать так же больно, прямо сейчас, укусить в ответ, но я просто не могу найти ничего достойного в разворошенных мыслях.       Только ощущение настоящего надругательства над прошлым, совершенного на моих глазах.       – Ты можешь пойти ко всем чертям, я никуда не перееду, – медленно, чуть ли не по слогам, отвечаю, впервые за встречу не отводя взгляд. Наоборот вызывающе смотрю в его лицо.       Он вдыхает. Медленно, со свистом, сквозь стиснутые зубы, и кладет руки на руль. С сухим звуком проводит по кольцу и сжимает, заставляя кости на тыльной стороне ладони выступить четвёркой забытых под кожей спиц. А на него с руля смотрит точно такой же дикий, задыхающийся в молчаливом рычании ягуар.       – Если ты приехал, чтобы сообщить мне о скором переезде, то зря потратил время. Открой машину, пожалуйста.       Теперь ягуар смотрит на меня. Скользит с лица вниз, умело выискивая наиболее уязвимое место для нападения. Снова застревает в разошедшемся плечевом шве рукава, который тут же хочется подтянуть, пришить, приклеить, лишь бы закрыться. Он словно читает мысли и сжимает зубы так резко, что по салону разносится одиночный костяной стук.       – Зачем ты сюда приехала?       – Не твое дело.       – Вероника, мать твою…       – Что мать мою? Опять посочувствовать утрате хочешь? Стадия слез в программу включена?       В этот раз он даже не шевелится, молча переваривает щедро выплеснутый ему в лицо цинизм, и когда я уже не жду ничего и молча откидываю голову назад, он, наконец, приходит в движение и открывает окно. Тянется к бардачку и, будто и не заметив моей отчаянной попытки вжаться в сиденье и отвести колени как можно дальше к двери, достает пачку сигарет.       Сбежать не получается ни отвернувшись, ни открыв окно со своей стороны. Горький дым гуляет по салону, оседает на коже, заглядывает в сумку и под одежду в поисках чего-то лакомого, сокровенного. Я едва нахожу сил сидеть ровно и молча ждать конца этой извращенной пытки, когда больше всего хочется вырвать сигарету из длинных пальцев и растереть на сухие крупинки.       – Эти люди опасны, – говорит Денис, стряхивая хлопья пепла за окно и глядя прямо перед собой. – Если бы они увидели, что привлекли твой интерес, закончилось бы это серьёзными неприятностями. Не только для тебя.       – Они не увидели.       – Это мы ещё посмотрим. Блять, – он вымученно жмурится и надавливает костяшкой большого пальца на переносицу, все еще зажимая указательным и средним почти выкуренную сигарету. – Я просил тебя просто жить как раньше, ничего не предпринимать. Неужели это настолько сложно?       – А тебе? – жду, когда он посмотрит на меня, но он следит за отброшенным в окно окурком, предлагая мне довольствоваться лишь своим затылком и собственным гневом. Он ведь знает мое отношение к мусору и, не удивлюсь, если сделал это назло. – Скажи я тебе сидеть на жопе ровно, пока я ищу Женю или, например, твою маму, сидел бы?       – Моя...       – Знаю. Моя тоже. Но ты представь, – удовольствие, с которым я наблюдаю за его медленным поворотом головы и выступившими желваками, не назвать иначе, как садо-мазохистским.       Ему больно – мне хорошо – мне больно – мне хорошо.       – Не сидел бы.       – Тогда...       – Не сравнивай. Я могу за себя постоять в отличие от тебя. Что и откуда тебе о них известно?       – Я ничего о них не знаю! – восклицаю совершенно не сдержано, впервые за весь разговор не успев выставить ограничитель на шкалу эмоций и выпустив слишком много искреннего одним залпом. Поэтому следующая ложь идёт очень складно. – Я уже была тут и случайно услышала их разговор. Там звучала наша фамилия, и я подумала, что речь о папе.       – Фамилия ведь такая редкая, – язвит он.       – Я не говорила, что права, – на этот раз выдерживаю его презрительный взгляд без труда. – Сегодня я пришла, чтобы присмотреться, но я их никогда не видела прежде. И я бы ушла ни с чем. Но тебе, похоже, что-то да известно.       – Никто из этих людей не имеет отношения ни к твоему отцу, ни к моему брату, – вдруг говорит он, вынимая новую сигарету и небрежно откидывая коробку на торпеду, и она улетает почти под лобовое на пару с моим удивлением. – По крайней мере, напрямую. Я предлагаю тебе сделку.       На его барабанящие по рулю пальцы мы смотрим вместе. Я – чтобы не потерять связь с реальностью, больше похожей на слишком хорошо продуманный план, а он – раздумывая, что готов отдать взамен получения желаемого.       И оба будто не замечаем яркого металлического запаха вовсе не от моей прокушенной до крови губы, а от выставленной ловушки, уже готовой оттяпать мою занесенную ногу.       – Какую?       – Я говорю тебе, что знаю о них, а ты переедешь, куда я скажу. Без глупостей, без споров, без вопросов.       Он прячется за пеленой новой сигареты, давая мне время погрузиться в поиски подходящего отказа. Перебирать их один за одним, неотрывно рассматривать его профиль и разбирать по теням, по дрожанию ресниц и вдохам, но так и не понять, с какой стороны выпрыгнет очередной подвох.       Если разочарование уже давно стало частью моей жизни, то почему мне настолько страшно угодить в его силки? В конце концов, это будет уже не первый раз.       – Я согласна, – кидаюсь в это болото с головой, обещая себе обязательно разобраться с последствиями с минимальными потерями. Денис кидает на меня долгий взгляд, но, судя по расслабившимся губам, не находит ни в лице, ни в сжавших сумку пальцах желаемых для себя ответов, и делает глубокую затяжку.       – Те, кого ты видела – владельцы крупных компаний по сборке и поставке медицинского оборудования в стране и за её пределами. Процесс долгий, трудоёмкий, отличное прикрытие для нелегальных перевозок партий с... лекарствами.       Его короткая заминка лишает воображение простора одним уверенным вбросом адреналина в кровь.       – Запрещенными? Наркотики?.. И папа?.. – истончаюсь, срываюсь вниз вместе с севшим голосом. Денис качает головой, в последний момент не давая рухнуть в пугающий вывод.       – Нет, его связь с лекарствами установлена не была, он имел дело сугубо с оборудованием. Он же хирург?       – Кардио, да. И что? Зачем обсуждать папу за спиной, если они сотрудничали? Или сотрудничают до сих пор?       – Ты правда думаешь, что твой отец уже покинул эту стезю? – он издевательски кривит губы, поворачиваясь ко мне. – Ты действительно настолько наивна или просто не способна подумать?       Мне становится нечем дышать в потоке задетого самолюбия, мощного настолько, что тело реагирует болезненным сопротивлением, напряжением в каждой мышце, болью под ногтями, которые я неосознанно запустила в ладони.       – Иди ты к черту, Макаров, – выплевываю со стойким ощущением дежа-вю, едва справляясь с дрожащим голосом, и совсем не справляясь с его невыносимым присутствием, запускающим мне под кожу новую порцию пренебрежения. В поисках спасения хватаюсь за ручку.       – Они не ищут твоего отца, он нужен только тебе. А им нужен Женя. И поэтому ты, Вероника, будешь нужна им, – замечаю, что он собирается сказать что-то ещё, но так и замолкает.       – В качестве наживки? – впериваю взгляд в Дениса резко, со звуком удара выскользнувшей из пальцев ручки двери, и метко добиваю ядовитым плевком. – Как и тебе. Шпионы ебаные.       – Все зависит от того, кто первым его найдёт, – он продолжает плавно, будто вовсе не услышал ни моих слов, ни треска моей выдержки, полностью уходящей, чтобы не сжимать демонстративно ручку, пока он не снимет блокировку, а просто сидеть ровно. – Если это буду я, от тебя не потребуется ничего.       – А если нет? Пойду плясать у них под окнами, перетягивая внимание на себя и давая тебе время?       – Плясать или нет, решать тебе, но суть ты уловила верно. Этот вариант развития событий обсудим, если мне не повезёт.       – Так вот какая роль отведена мне в твоём плане? Пушечное мясо. Прекрасно. И даже логично, – добавляю тише, снова касаясь двери, в этот раз с твёрдым намерением делать что угодно, лишь бы выйти. – Открой дверь, я хочу домой.       В глубине души я жду его сопротивления, хоть малейшего повода, чтобы сорваться и высказать уже в открытую свою ненависть. Жду одной искры, которой хватит, чтобы выжечь остатки моих моральных сил.       Чтобы не смогла даже думать ни о чем ближайший час болтания в шумном поезде метро.       Тихий щелчок в двери передается в пальцы слабым импульсом.       – Завтра утром я скину тебе адрес новой квартиры.       – Не трудись, – распахиваю дверь, но дышать легче не становится.       Денис вдруг хватает за голое плечо и, – успеваю лишь вздрогнуть всем телом, – мгновенно отдергивает руку, словно его ошпарило так же, как меня. Нервно подтягиваю рукав, бережно укрывая свежий ожог тканью, но он все равно саднит под кожей выжженными отпечатками чужих пальцев.       – У нас был договор, так сдержи свое слово, – Денис едва не рычит мне в след, когда поскорей выскакиваю из машины.       – А ты давно научился держать свое, Денис? – оборачиваюсь со стойким ощущением, что стремительно вырываюсь вперёд за каких-то пару шагов от финиша в начатой неизвестно кем и зачем гонке. – Ты мне обещал сказать, что знаешь о них. Но ты ведь рассказал не все, да? – он щурит глаза, но даже упавшие от густых ресниц тени не укрывают вспышек догадки, разочарования, гнева, одну за одной взрывающихся в его зрачках слепящим блеском. – А я обещала переехать, но не сказала, когда. Детали очень важны, да? – добавляю мстительно, наклоняясь, чтобы лучше его видеть и не пропустить ни одной эмоции, ни одной крохи его сути, проявляющей себя во всех красках.       А он сияет яростью, взрывается и выгорает так смертоносно, что нас обоих душит угарным газом.       Поддаваясь порыву, пробираюсь обратно в машину, встаю коленями на сиденье, а руками – на панель около ручника, и приближаюсь вплотную к его лицу. Именно так, чтобы вдохнуть, собрать, слизать оттуда всю бушующую там ярость, выгрызть до последней крошки то, что полностью принадлежит мне.       И для этого мне даже не нужно залазить обратно в салон. Лишь наклониться чуть ниже и выхватить приоткрытыми губами еще немного ненавистной горечи.       Наконец напитавшись этим запахом озона, ослепляющими молниями и громом шумного выдоха сквозь сжавшиеся зубы, оставляю все это себе на память и закрываю дверь демонстративно медленным жестом, кинув на Дениса последний многообещающий взгляд.       Потому что если я не смогу избежать твоей ловушки, Денис, я утащу тебя в нее следом за собой.