Перезаряжай

      Втягиваю воздух до тех пор, пока во рту не ощущается вкус подпаленного фильтра с нотками моей ярости, и перекатив на языке горячий дым, скидываю сигарету во встроенную в ручку двери машины пепельницу. И только после этого отвечаю молчавшему всю последнюю минуту Гордею.       – Это можно сделать другим способом.       – Денис, – нотки нетерпения в голосе Гордея прослеживаются и по телефону. – Ты переходишь всяческие границы. Она не давала тебе согласия.       – Давно ты заделался моралистом? – спрашиваю со издевкой в голосе, сдерживая порыв добавить комментарий про передачу излишней правильности воздушно-капельным путем.       Ничего не имея против Инги, я тем не менее нахожу крайне раздражающей её привычку все делать по правилам. Сам Гордей правильностью не отличается, но иногда эта черта в нем вылезает в самых неожиданных ситуациях, да так, что никакими средствами обратно не засунуть.       – Иногда не мешает помнить, что мы цивилизованные люди с правом на личное пространство, – не менее язвительно отвечает Гор и тяжело вздыхает, заготавливая новую порцию нотаций, которую у меня выслушать нет никакого желания.       – Иногда не мешает об этом забыть, когда ситуация того требует. Завязывай с поучениями.       – Охуенная у тебя логика, Дэн. Боюсь предположить, что ты будешь делать дальше. Утащишь её к себе в квартиру и привяжешь к батарее, пока все не уляжется?       Я благодарен за то, что он не рядом и никак не увидит, как я вздрогнул от мгновенно возникшей в голове картинки Вероники. Вовсе не связанной, а свободной, пришедшей, чтобы в очередной раз пустить мне в кровь яд своей злости. Память услужливо подсовывает вид ее хмурого лица с прищуренным взглядом и распущенные волосы, в которые хочется запустить руку и пропустить между пальцами, накрутить и слегка потянуть.       Прежде она всегда носила короткие, – тогда они забавно пушились на концах, делая её похожей на одуванчик. Я набрался смелости потрогать их лишь однажды, когда она уснула рядом и съехала по спинке дивана мне на плечо. Накручивал на палец и гладил, как идиот, пока случайно не разбудил, увлекшись и погрузив в облако волос всю ладонь и даже нос.       А теперь я готов смеяться над этими сопливыми нежностями, а волосы её бы сжал в кулак покрепче, только чтобы грубо запрокинуть голову себе навстречу и заглянуть в её лживые, нереально красивые, уничтожившие меня когда-то глаза.       Гордей одним махом перерубает ощущение ускорившегося потока крови по телу и метко окунает в прорубь реальности.       – Мы найдём твоего брата и без крайних мер, тем более он уже показался. Оставь Воскресенскую в покое. Мы и так уже сделали достаточно того, за что она тебя возненавидит. Я бы точно тебе въебал за такое.       Я искренне благодарен ему за то, что он пытается разделить со мной ответственность за то дерьмо, что я творю собственноручно, а он пачкается исключительно из соображений дружеской помощи.       – Она может, – ухмыляюсь довольно, не сводя взгляда с выхода из комплекса. Единожды увидев, как Вероника стремглав бросается от меня прочь и исчезает за поворотом, оставив недоуменного Гордея смотреть себе вслед, я чётко понял, что второй раз такого не допущу.       И что скучаю по временам, когда она преследовала меня по школе, как саранча, и довела до того, что я боялся зайти в мужскую раздевалку и даже там увидеть тощую фигуру, сверкающую на меня гневным взглядом из угла.       В отличие от тяготеющего к пафосу Жени, так и не простившего отца за решение перевести нас из элитной и бестолково дорогой школы в двух часах езды каждый день в обычную, я находил её простую обстановку и людей приятными. Тут было в разы меньше тех, кто считался с кошельком отца и положением успешного юриста, построившего успешную компанию из ничего и на тот момент уже расширившего сферу своего влияния за пределы нашего городка.       Я и Женя должны были продолжить его дело, о чем он не единожды нам говорил, при этом даже не трудясь узнавать об оценках, наших собственных желаниях и интересах или как прошел день. Ему было не до этих тривиальных мелочей наших жизней, а плотный рабочий график даровал нам с братом конкретную свободу в действиях и времени. Со стороны жаждущих свободы подростков это было раем, а с точки зрения взрослых – попустительством к воспитанию и полной безответственностью.       Мне казалось странным, что такого распиздяя как Жентос можно рассматривать наследником чего-то большего, чем чайная ложка. С другим родителем ему бы приходилось постоянно сбегать на тусовки через окно, тайком приводить кого-то в дом, а потом огребать за найденный розовый лифчик в одном из ящиков его стола.       К счастью для него, отец по ящикам не лазил. К сожалению для меня, некоторые ящики у нас с братом были общие.       Образумить его у меня не выходило, а на моё недовольное «возьмись за голову уже» он дибильно хихикал «за головку».       А потом вдруг резко переменился. Просто в один момент вся спесь ушла, пафос сменился на вдумчивость, а высокомерная ухмылка – на нервно поджатые губы. Я долго думал, что дело в благотворном влиянии нашей одноклассницы Инги, с которой он стал по многу и часто общаться.       Ошибся я только в имени, Инга была вовсе ни при чем.       С Вероникой я ни разу не общался лично за два года совместного обучения, поэтому только по слухам и насмешкам ровесников знал о ее дружбе с отбросами и бомжами. Это звучало по меньшей мере странно. Не применимо к этой тихой девочке, скромно глядящей в учебники и нервно одергивающей свою юбочку в клетку или манжету белой блузки, отвечая у доски. Отвечала она, кстати, всегда образцово, и в один момент я поймал себя на уверенности, что школу она закончит с отличием.       Смешная, немного нелепая, вся какая-то взъерошенная с этими короткими пушистыми волосами, не доходящими и до острых плеч и постоянно выбивающимися из под заколок. Она молча сносила все нападки сверстников, отвечая одним лишь взглядом настороженно сощуренных глаз, чем вызывала у меня лишь приступы небрежной жалости.       Женя с неё не сводил взгляда на уроках, приглядывался на переменах, поднимал упавшую ручку, заставляя её нервно улыбаться и практически шептать робкую благодарность. Я не мог понять, что же такого он там видит в этой девочке, что так крепко его схватило, и стал приглядываться сам.       – У неё отец пропал, – сказал как-то Женя за обедом в столовой, ковыряясь ложкой в супе, который к концу перемены так и останется нетронутым. – Как думаешь, она была такой забитой и до этого? Мне кажется, она интересная.       – Твоя последняя интересная оставила в ванной свою помаду, – ответил я с неожиданной резкостью. Слова брата неприятно задели, и он словил перемену моего настроения мгновенно, тут же нахмурившись.       – Не в том смысле. Как человек. Что-то в ней такое...       Я тогда посмотрел на него иначе. Увидел искренний интерес, идущий куда дальше обычной похоти. И дальше – больше.       Вероника как назло через Ингу начала общаться и с Женей, а тот тащил меня везде с собой, не оставляя выбора, кроме как тоже приглядываться.       Она была на своей волне, застенчивая, да и вообще говорила мало, зато метко и по делу. Стал ловить себя на схожем с братом поведении: смотрел, слушал, изучал. Пугался всего, что она вызывала во мне, и с каждой встречей толкало меня к ней сильней, грозя задеть брата ударной волной.       Потом всего за год что-то случилось, она из спокойной и холодной стала дерганной, нервно поправляла волосы, все так же упорно выскакивающие из под заколок. Стала отходить все ближе к Жене или Инге, будто боялась меня.       Между делом Инга рассказала, чем именно Вероника заработала слух о дружбе со шпаной, про драку и защиту Наташи, и меня капитально переклинило. В ее прищуре я стал замечать то, что раньше укрывалось за предрассудками и навешанным на неё ярлыком общественного мнения: презрение, злость, брезгливость. Гордость.       Она не замечала моего восхищения, как и я сам заметил его слишком поздно.       Растущие к ней чувства Жени были тем расстоянием, которое приходилось прокладывать между Вероникой и самим собой.       А она – ни с того ни с сего! – принялась рывками его сокращать, бездумно и с неожиданной для нее наглостью. Я откровенно думал, что к концу года чокнусь, потому что ощущение преследования не покидало даже в одиночестве, а мысли о том, что я совершенно не знаю ее другую, под этой гипсовой маской спокойствия, только подстегивали интерес.       Самое худшее, что она могла сделать – это продолжать охотиться за моим спокойствием из моих же мыслей, одновременно лишая покоя Женю.       Но она его будто перестала замечать вовсе, и он же не слепой, все прекрасно видел. За всю жизнь мы с Женей, прежде вполне дружные между собой, не конфликтовали столько, сколько сцеплялись из-за Вероники за пару лет.       Она – за мной. Он – за ней.       Я выбирал его. Каждый раз твердил себе детское, незрелое «он заметил её первым». Лишал себя желанной возможности подойти и спросить, что же творится в ее непонятной голове, когда она так тоскливо рассматривает кружащиеся за окном крупные хлопья снега.       Её поведение швыряло меня из огненного горна взгляда, сверкающего вызовом, в ледяную пещеру неожиданного равнодушия, по бесконечному кругу провокаций, по которому она следовала за мной по пятам, но стремглав убегала, если я вдруг развернусь.       Змеиная подлость во мне проснулась задолго до того, как я нашёл в себе сил в этом признаться: эти догонялки были отличным прикрытием, чтобы тянуть её к себе. Убегать, чтобы догоняла, убеждая и её и Женю, что это все её капризы, а вовсе не мои происки.       Но мне каждый раз не хватало одного импульса, крохи смелости, чтобы успеть схватить её прежде, чем она даст деру. Телом она стояла совсем рядом – только руку протяни, а мысленно она была недосягаемой вселенной, закрытым ларцом с чудесами.       А я не знал, как не дать ей ускользнуть, каким разговором увлечь и шпилькой приоткрыть тщательно оберегаемый внутренний мир. Как донести немую просьбу просто побыть рядом и дать нам обоим передышку от притворства.       Потому что с каждым её взглядом из под ресниц и нервно закушенной губой становилось яснее, что в этой игре маску ношу не только я.       Её упала неожиданно, без предупреждения, и раскололась с таким грохотом, что затрясся даже мой мир, едва задетый по касательной её отчаянным взглядом, прежде чем она выбежала из актового зала, прямо с кольцами обмотанных вокруг запястий новогодних гирлянд и исколотыми в кровь ладонями.       Я сорвался следом за ней бездумно, на инстинкте, давясь собственным сердцем, раздувшимся в груди до противоестественных размеров и не дававшим дышать ни пока бежал до раздевалки следом за Вероникой, ни когда изо всех сил прислушивался к тишине за дверью, прерываемой едва слышными всхлипами и чем-то, похожим на надломленный вой полуживого волчонка.       Упирался лбом в холодную стену около двери и едва не заходился воем сам, понимая, что, как бы ни хотелось просочиться в кабинку и помочь ей хоть чем-то, – я не имел на это права. Не спустя многие месяцы изощренных догонялок, после которых она наверняка приняла бы любую мою попытку помочь за издевку.       У неё не было ни одного повода мне верить и, тем более, доверять.       Уже позвав Ингу и поджидая за углом коридора, когда она выведет из раздевалки бледную как смерть Веронику, глядящую прямо перед собой опухшими покрасневшими глазами, я определил для себя одно: что бы там ни было, как бы это ни сказалось на отношении ко мне Жени, и так уже изрядно испорченном, оставаться в стороне я не хочу. Не могу. Потребность узнать её ближе стала болезненной занозой, засевшей в голове.       А потом я попытался с ней поговорить, успокоить и поддержать. Подошел на перемене, выбрал наобум какие-то слова про паршивых родителей и проблемы в семье, которые бывают у всех, что все пройдёт и нет неразрешимых ситуаций, что есть ещё надежда найти её пропавшего отца. Не знал, с чего начать разговор, и как лучше показать, что я хочу быть рядом с ней, когда это необходимо.       Всю неудачу выбранных слов я осознал только когда она одним ненавидящим взглядом уничтожила мои ожидания её робкой благодарности и вспыхнула гневом, как факел. Она непередаваемо яростным тоном послала меня в задницу с рекомендаций засунуть туда же свою жалость и напоследок врезала мне учебником физики в грудь, прежде прижатым к животу на манер щита.       У меня ушёл не один день беспросветных дум, чтобы на смену разочарованию и растерянности от её реакции пришло радостное осознание, что все это было не напрасно. Вероника показала себя настоящую.       Маски больше не было, как бы она ни пыталась собрать и налепить обратно её неровные осколки все следующие недели. Гипсовые кусочки просто отказывались держаться на ненадежной субстанции из стыда и растерянности.       Уверен, узнай она сейчас, что я установил отслеживающую программу в ее телефон и камеру на лестничной клетке, удар книгой показался бы мне розовой мечтой. А я бы, как конченный шизик, получал от её ярости неправильное, изощренное удовольствие, и находил бы все новые способы вынуть её эмоции, чтобы тут же жадно проглотить.       Мои действия воняют манией преследования, ловко прикрытой желанием обеспечить Веронике безопасность, и от этого самому тошно. Потому что моё искреннее желание защитить её наслаивается на болезненную потребность узнать всю её за те годы, что я упустил.       И выбрал я для этого самый низкий способ из всех возможных.       – Делай, как знаешь. Но я бы на твоем месте притормозил, – с громким вздохом Гордей возвращает меня на парковку. Я притворяюсь, что не заметил предупреждающих ноток.       – На соседа что-то есть? – спрашиваю, нервно хватая пачку сигарет.       – Чист. Не попадался, не выделялся. Ничего особенного, кроме чрезмерной любви к доте, пончикам и вечерним беседам с миловидными соседками, – Гордей смеётся, не скрывая провокации. Почти ведусь, но тут замечаю выскочившую из дверей Веронику, и смешок Гордея становится фоновым шумом. Телефон около уха вибрирует.       >> Каток в Марьино.       Не могу сдержать довольной ухмылки, пока эта лиса оглядывается по сторонам и шустро идёт в сторону метро. Ловко, ничего не скажешь и даже не придерешься. Так бы она выделывалась, заметь меня получасом ранее на верхнем ряду трибун?       Понимаю, что у Вероники чего-то не хватает, только когда она едва не сталкивается с другой девушкой, и та роняет большую спортивную сумку, по форме напоминающую ботинок.       – Никаких камер в квартире, согласен, снаружи пока хватит, – задумчиво говорю и мягко трогаюсь с места, соблюдая расстояние. Ничтожное, но мне оно кажется невозможным, когда хочется посадить её к себе в машину и спрятать от всего мира. От соседа и – в первую очередь – от своего брата.       И от собственной ярости, уже давно сроднившейся, плотно сросшейся с её именем у меня в груди так, что не разорвать.       – Не уверен, что хочу знать твой план. Постарайся не усложнять.       Впору рассмеяться в голос и броситься яро твердить, что усложняют как раз все вокруг кроме меня.       Да только правда останется со мной. Будет преследовать призраком давно совершенной глупости, тянуться шлейфом преданного доверия и катиться головами, на которые я готов наступить, чтобы оградить Веронику от того дерьма, которое всю жизнь плескалось совсем рядом с ней. Незримое и отравляющее ее жизнь болото чужой лжи, о котором она даже не подозревает.       – Обещаю, буду пай-мальчиком, пап, – отстраненно отвечаю, больше сосредоточенный на дороге.       – Лучше бы ты молчал, – хмыкает Гор и отключается, будто знает, что я преследую ее, и не хочет выступать молчаливым соучастником подобной наглости.       Когда я затеял поиски брата, предварительно собрав нужные в органах и узких специальностях связи, уже ставший мне другом Гордей взялся мне помочь, хотя сразу предупредил, чтобы на многое я не рассчитывал, и реальных шансов найти Женю, мастерски спрятавшего все свои следы, критически мало.       А присоединившийся позже Ярослав сразу пошёл в твёрдый отказ, потому что «каким бы неебическим айтишником я ни был, дым руками ловят только долбоебы. Дайте мне хоть что-то!».       Как оказалось, все это было собачьей брехней, и в течение месяца Ярослав выяснил, под каким именем Женя покинул страну и что отправился он сначала в Саудовскую Аравию, потом в Китай, а следом в Африку, где его спутанный маршрут и канул в никуда. Вылезла очевидность того, что Женя не просто поехал отдохнуть или сменить обстановку, а продуманно спрятался.       Теперь мои попытки его достать уже больше года не приносят ничего – зацепки и вновь найденный след дают нулевой результат. Десятки раз перепроданные билеты, поддельные и краденные документы, похожие люди, повторяющиеся имена, полностью потерянный след. Если бы это не я был тем, кто пытается его отыскать, то такая изворотливость вызвала бы во мне только искреннее восхищение.       В родном городе про него говорили совсем мало, но и то было прямым ударом по осознанию, насколько же тупо я умудрился потерять Веронику, толком не успев её обрести. Хотя до последнего пребывал в твёрдой уверенности, что вот-вот смогу назвать её своей.       Говорили о его сожительстве с ней, но об их ребёнке в семнадцать – ни слова, что значило, что об этом не было известно ни одной живой душе, иначе такая новость до сих пор полоскалась бы по дворам и ставилась в дурной пример подрастающему поколению.       У них получилось сохранить свой секрет, глубокий и личный, а вот что о нем узнал я, походило либо на нелепую ошибку в точных расчётах, либо на досадную насмешку судьбы.       Так же, как мне когда-то рвало крышу рядом с ней от плавящего кости удовольствия взаимопонимания, без нее меня косоебило ощущением потери чего-то очень важного. С годами разлуки разлом в груди вовсе не затянулся, как я того ожидал, а только расширился, а злость на неё плотно сплелась с чувством вины, пришедшим однако гораздо позже.       Уезжать, ничего не сказав, было совсем не сложно. Я жаждал разорвать всяческие связи с этим местом. Покинуть город и никогда больше не видеть ее было единственным моим желанием на тот момент. Вырвать если не из памяти, то хотя бы из груди шматок мяса, неожиданно оперившийся чувствами, не нужными, как оказалось, никому.       Даже мне самому.       В теле ворочался урод предательства, задевал острыми рогами каждое место на коже и сердце, которого случайно касалась Вероника пальцами, пушистыми волосами или проницательным взглядом.       Я не мог думать адекватно. Да вообще никак не мог, целую неделю после того, как случайно увидел на Женином столе справку с именем Вероники и сведениями о восьмой неделе беременности. В том же состоянии неадеквата покупал билет. Благо, мне уже исполнилось восемнадцать, что гарантировало полную свободу передвижений.       Но все шло не так. Я видел ее силуэт на перроне, черты лица в попутчиках в поезде, в самолёте. Будучи на грани помешательства, вырывал из себя этот клубок привязанности снова и снова, а он возвращался упругим мячиком и вдалбливал лезвия предательства ещё глубже в тело.       Я винил её, злился, задыхался от разочарования в том единственном человеке, которому безгранично верил. Уехал, не разобравшись ни в чем. Перед глазами все стояла справка с синими кругами-треугольниками печатей, а в голове вертелось предательски-обиженное «она ничего не сказала».       Да и что тут вообще можно было сказать, даже найди она в себе смелость?       Я и ты – друзья, а с твоим братом я сплю и теперь ношу его ребёнка.       И самое паршивое, что я не сделал ничего, не показал никак, что она уже давно мне не просто друг. И потом даже не было логичным винить её за то, что не догадалась о моих чувствах сама. Потому что как долбоеб себя повёл именно я.       Но винил её все равно.       Мысли об этом каждый раз вызывали сначала горький смех и желание напиться вусмерть, а потом жуткое похмелье с утра.       Три года успокаивал себя: ещё немного и пройдёт, мне ведь всего двадцать один, вся жизнь впереди. Меня отпустит, и запах мяты в чае перестанет вызвать уютный, хмурый образ с прищуренными глазами и тупую боль в грудной клетке.       Намного позже я решил копнуть чуть глубже своих обид. Тогда-то я и догадался, что за полотном своих неебически задетых нежных чувств я нахуевертил такого, что не могу разгрести до сих пор.       И вторым, кто ответит за то, что он не смог сделать ее счастливой, будет мой брат, заботливо указавший мне направление для первого шага в пропасть и в итоге нагнувший нас всех.       Первым за это ответ понёс я ещё тогда, в день своего отъезда в восемнадцать. Потом три года отрицания. Еще два – на поиски информации. Потом два – сожаления.       Казню себя ежедневно за свой идиотизм, потому что большего за её сломанную моими и Жениными руками жизнь я не заслужил. Этот говнюк вряд ли решит взять на себя хоть какую-то ответственность за это. Тем более, что после всего он решил просто забиться в какую-то глухую нору.       А я буду продолжать загонять себе под ногти иглы раскаяния, подвешиваться на крюки самобичевания, растягиваться на дыбе ярости до хруста костей и выдержки. Но я вывернусь наизнанку, чтобы хотя бы сейчас исправить перед ней свои ошибки.       Я должен был быть рядом с Вероникой, когда ей не хватало денег на лечение матери. Я должен был держать её руку на похоронах.       Я – как друг. Не он – как любовник.       Сейчас она стоит около пешеходного перехода, провожает рассеянным взглядом машины и не подозревает, что преданный ею и ей человек следит за ней прямо в эту минуту точно так же, как и последние годы, прикрываясь тонированным стеклом машины и спинами профессиональных детективов.       Словно трусливая гиена, выжидающая издалека, чутко ловящая каждый оттенок эмоций на почти бесстрастном лице, изредка собирающихся на переносице бровях и нервно поджатых губах.       Бесстыдно трогаю ее взглядом, исследую почти не скрытое шортами и свободной майкой тело, как всегда идеально собранные волосы, и хочется выть волком-собственником, запертым в клетке на замок собственной ярости. Провести по золотой цепочке на шее и нырнуть в ямку между ключиц сначала пальцем, потом кончиком носа.       Вдохнуть. Обнять.       Получить подтверждение, что я не потерял её навсегда, хоть она и доказывала это во время всех наших последних встреч. Метала молнии презрения, шипела ядовитой змеей и тут же нападала, отравляя наркотиком своих эмоций. Словно живая питарда. Девочка – разряд. Девочка – оголенный нерв.       Я и сам рядом с ней таким становлюсь, реагирую на любой её вброс нездоровым желанием вырвать еще что-нибудь особенно едкое с острого язычка и получить хоть один повод сорваться и спросить, наконец, спустя столько лет то, о чем даже думать страшно, и уж тем более получить ответ.       Почему? Почему ты выбрала его?       А в одиночестве варюсь в киселе воспоминаний её сверкающего непокорностью взгляда и рычащего «Ты можешь пойти ко всем чертям, я никуда не поеду!», брезгливого «не смей меня трогать!» и моего яростного, но так и не сказанного вслух «Хватит уже корчить из себя правильную!».       И впрямь хоть к батарее привязывай дикарку.       Ещё в школе я понял, что стопроцентное руководство к действию для Вероники – твёрдый запрет. И от обратного – вели что-то сделать с нотками авторитета в голосе и тут же будешь отправлен нахрен.       Единственное, что могло переплюнуть ее яростное сопротивление чужими указаниям – её же собственные недостатки. Она так стремилась быть идеальной, сильной, бороться с любой своей слабостью, что ради победы могла наступить на горло даже собственной гордости.       Я это понял во время наших уроков вождения.       И зная эту её черту, придумал целый разговор, как преподнести необходимость её вынужденного переезда так, чтобы не пришлось ловить его обратно, запущенным пружиной ее протеста мне в лицо.        И напрочь обо всем позабыл, когда пришлось срываться из офиса с произнесенным в трубку Славой «у нас проблемы, она в клубе», метаться из ряда в ряд на забитой вечерней дороге, наплевав на добрую половину правил, и, наконец, лицезреть, как она с решительным видом учительницы идёт к тем людям, от которых ей надо держаться так далеко, как это вообще возможно.       Думал, что закину её на плечо и по-дикарски уволоку оттуда, даже если придётся терпеть истерику и попытки сопротивления. Но она удивила и села в машину образцово покладисто.       Да только ее неожиданное послушание не помогло. Взвинченный до предела по дороге до клуба и окончательно взбешенный её потерянным видом брошенного котенка, как только щёлкнул блок на дверях, я как-то совсем неправильно преподнес ей свою просьбу рассмотреть перспективу переезда.       С ней рядом даже простая задача думать приобретает максимальную сложность и превращается в практически невыполнимую.       Неосознанно сжимаю руль и отпускаю, только когда она исчезает из вида на лестнице под красной буквой М.       Желание быть ближе к ней ведёт меня по петлям дорог и развилок тщательно затоптанного понятия о ебаном личном пространстве. Спустя полчаса и заезда в спорткомплекс, я непрерывно жму на звонок около металлической черной двери.       Когда я успеваю подумать, что она может быть на работе, Наташа открывает дверь, всем видом показывая, что никого не ждёт. Ее брови взлетают вверх, тогда как глаза спускаются до самых ботинок, прежде чем подняться и окончательно застрять на моем лице.       – Денис? Нихуя себе сюрприз, – выдыхает она, хмыкнув, и ловко ловит пушистую кошку, скользнувшую мимо её ног на лестничной клетку.       – Ты не изменилась, – следую её примеру забыть про приветствие и возвращаю её же кривую ухмылку.       – А надо было? – она фыркает и отходит вглубь квартиры, как бы разрешая зайти, но и ясно давая понять, что и свалить могу хоть прямо сейчас. Отчего-то такой приём куда приятней, чем деланое гостеприимство. – Я сама только вернулась, минут двадцать как. Чем обязана? Кофе будешь?       В тон равнодушия хозяйки, почесывающей кошку за ушами, квартира веет ненавязчивым уютом, заливает прохладным светом ламп-таблеток узкий коридор и щекочет взгляд серебром волнистых линий на обоях.       – Да. Надо поговорить о Веронике.       Наташа резко тормозит на пороге кухни и разворачивается. Не врезаюсь ей в спину только благодаря дистанции в два шага. Вся спесь слетает с ее лица шелухой, захватывая с собой и равнодушие, и являет расширившиеся от страха глаза.       – Что с ней?       – Все хорошо, – на попытку успокоить её Наташа с сомнением кривит брови, будто мы оба думаем о том, что на самом деле у Вероники все плохо. – Она жива и здорова.       Эта более правдивая версия принимается с благосклонным кивком и теряется в последующем стуке засыпаемых в машину зёрен кофе.       – Не понимаю, что тебе может быть нужно от меня. По моим сведениям ты знаешь о ней чуть ли не больше, чем я. Я считаю своим долгом сказать, что с твоей стороны это свинство, так лезть в чужую жизнь. Но я благодарна, что ты пытаешься обезопасить ее. Она сама отказывается это понять и принять.       – У неё есть на это все причины, – пожимаю плечом, не подавая вида, что удивлён услышанной благодарностью. Прежде Наташа никогда не снисходила до подобного проявления благоразумия, чем изрядно бесила и без того не любивших её сверстников.       – Как и у тебя, да?       – Что у меня?       – Есть причины о ней беспокоиться, – её проницательный взгляд через плечо твердо выдерживаю, глазом не моргнув, и она щурится. – И дело не в твоем брательнике.       – Что ты знаешь? – напрягаюсь пружиной возведенного затвора. Наташа пожимает плечами.       – Что вы с ней заключили сделку и на пару взялись за его поиски. Вероника не хочет его видеть.       – Она мне сказала. Держать его подальше от неё, – поясняю и забираю чашку с ароматным чёрным кофе. Наташа хмыкает, и я опережаю: – Тоже есть причины, да?       Пока потихоньку пью очень крепкий кофе, – наверное, она выкрутила колесико концентрации на максимум, – Наташа ставит на стол плошку с печеньем, спихивает со стула кошку и садится, подпирая подбородок ладонью и пристально глядя мне в лицо.       – Из вас двоих братьев я никогда не могла определить, кто не нравится мне больше.       – До сих пор? – уголок моих губ ползёт вверх, выдавая усмешку.       Ничего нового я не услышал – Наташа действительно всегда относилась ко мне и Жене одинаково паршиво. Да и вообще ко всем, кроме умудрившейся подружиться с ней Вероники.       – От тебя зависит. Скажи мне, чего ты добиваешься на самом деле?       – Вообще-то я пришёл сюда задать вопросы тебе.       – Не услышала ни одного стоящего моего внимания. Меньше щелкай клювом, – крохи прежнего веселья в ее глазах меняются на жёсткую металлическую стружку, и она пытается ею разодрать моё совсем не напускное спокойствие, чтобы заглянуть глубже. Потому экономлю её усилия и отвечаю максимально честно и при том смазано.       – У меня много причин, и не все из них тебе или кому-либо другому будет приятно услышать. Но ты можешь мне поверить, что я действую в интересах Вероники. Я не доставлю ей неприятностей.       Достаточно тех, которые она уже таскает на своих плечах. И как бы мне не хотелось верить её бравому виду и утверждениям, что она может о себе позаботится, – все вокруг кричит об обратном.       Она не смогла позаботиться о своей матери, о самой себе, о своём ребёнке. Да даже собака, подобранная ею несколько лет назад, умерла через три недели. Насколько бы ни было грустно это признавать, но некоторые люди не созданы для заботы о других. Таким бы самим выжить и не загнуться в переменчивом мире.       – А Жене ты их доставишь?       – Тебя это волнует?       – Нет, мне просто любопытно, – вслепую забирая свою порцию кофе и хватая круглый крекер, она выглядит спокойной, но в прищуренных глазах плещется открытое недоверие. – Какая судьба уготована твоему брату?       – Пока это открытый вопрос. У нас много нерешённого с ним.       На этот раз она долго думает, перемалывает мой ответ, но решает и его принять с тем же медленным кивком. Приятные изменения, если вспомнить все отрицающую взбалмошную девчонку. Эдакую нигилистку, принципиально спорящую даже в заведомо проигрышной ситуации. Я все же поспешил, заявив на пороге, что она совсем не изменилась.       – Ты правда поможешь ей найти отца? – наконец, спрашивает Наташа. Сама же ловит себя на нервном постукивании пальцами по кружке и крепко её сжимает.       На вызывающее поведение Наташи в школьные времена Вероника всегда лишь закатывала глаза, не вступала в полемику и отмахивалась от её не самых приятных выходок неодобрительно поджатыми губами, но молча. Но стоило ей услышать хоть одно плохое слово о Наташе за спиной, Вероника тут же бросалась вперёд и яростно атаковала, грубо требуя, чтобы никто не смел судить совершенно незнакомого человека по себе и собственным низким стандартам.       В школе на не учащуюся с нами Наташу нападали постоянно, выбрав её в качестве штатной груши для битья. Вероника защищала её каждый раз, изумляя меня своей самоотверженностью, ведь своим поведением перетягивала огромную массу грязи на себя. При чем делала это с той степенью осознанности, которой может похвастаться не каждый взрослый человек.       Сначала я удивлялся суждению Вероники о Наташе, потом молча принимал, тем не менее не особо доверяя ему и списывая его на наивность и попытки выдать желаемое за действительное.       И только сейчас признаю, что она была права. Уже тогда смогла увидеть в Наташе ту глубину, на которую другие не осмеливались заглянуть под страхом быть растерзанными стальными зубьями её детдомовских повадок и скверного характера. Как оказалось – напрочь показного и больше похожего на защитный панцирь.       – Может, я использовал имя её отца для получения желаемого, – роняю, поддаваясь нездоровому желанию стать хуже ещё хоть в чьих-то глазах, когда в своих уже – ниже некуда.       – Ты, конечно, не самый лучший представитель рода человеческого, Денис, но ты слишком правильный, чтобы опуститься до таких грязных приёмов. Тем более с ней. Её такой ход раздавит, и ты это знаешь, – добавляет она хлестким ударом, приносящим гораздо больше боли, чем удовольствия от этого смелого знаешь. Даже кофейная горечь не заглушает ту, что поднимается желчью правды по горлу.       – Я не знаю ее.       – Денис, я тебя умоляю, не надо делать из меня идиотку и разводить на эмоции и истории, – вдруг выходит из себя Наташа и повышает голос. – Что тебе нужно знать?       А я и сам не знаю. Чем дышит, как живёт и о чем плачет.       Плачет ли вообще? На моей памяти был всего один раз, и тот за дверью туалета в раздевалке, куда я был готов биться грудью и лбом, если бы это могло помочь. Ей – справится со сжирающими изнутри страданиями и удушающими рыданиями, мне – сблизиться с ней, пусть даже на мизерный миллиметр.       – Что там за история с её матерью? – наконец выхватываю один из множества вопросов, логично решая, что хоть с чего-то надо начать распутывать упущенные события, теперь скомканные в безобразный клубок, в центре которого кроется уязвимая девочка, когда-то позволявшая ласково называть себя Никой.       И мне придётся взять под контроль свою задетую, саднящую гордость, набраться терпения, чтобы освободить её оттуда, если не хочу разом перерубить пополам её вместе со всеми страхами, болью и недоверием.       Терпение никогда не было моей сильной стороной и давалось через усилия. Воспитывалось отцом намеренно, и братом – неумышленно. Усилие молча проглотить осуждение моей несдержанности, ещё немного на заглушение протеста и детской обиды на родительское пренебрежение, чуть больше на слепленное в маску спокойствия лицо.       Ещё и ещё, пока разом не срывало замок с клетки самообладания, и мечущийся там зверь не вцеплялся в молотящееся сердце, пробивая на пот и слизывая кожу с костяшек наждачным языком ближайшей стены или боксёрский груши.       Зверь, приманенный опущенным в землю взглядом с непролитыми слезами или тихим, с нотками стыда произнесенным «чуть не пришибла сковородкой».       Только у неё получалось дарить мне ощущение безусловного, ослепляющего и оглушающего счастья. И ей же удавалось выводить меня из себя до предела за рекордное количество секунд. В такие моменты она славливала моё состояние и сама начинала метаться, переживать, хватала в тиски беспокойства широко распахнутых глаз.       И раз за разом приручала.       Успокаивала коротким неуверенным прикосновением, утешала пониманием пугающе проницательного взгляда. И все это только для того, чтобы спустя несколько месяцев вырвать у меня из груди сердце и всяческие понятия о доверии и дружбе, симпатии, заменив их на чёрную дыру патологической озлобленности, ярости и презрения, так и не нашедших выхода за все последующие годы.       – Ничего там хорошего. Я не имею права... – Наташа спотыкается, закрывает ладонями лицо, но в щели между пальцев я вижу, как она жмурит глаза. – Ненавижу, Денис. Я ненавижу эту женщину. Лучше уж быть сиротой и не знать, кто тебя родил, чем вот так. Что ты знаешь?       – Что умерла от передозировки, – слова даются с трудом, впервые сказанные мной вслух, как гранитное надгробие ещё одного тяжелого момента, пережитого ею без меня.       Наташа должна бы осудить мой интерес гневной речью. Заявить, что я и сам уже все знаю. Вместо этого она качает головой и обессилено опускает руки на стол очень медленно, как занавес в театре, пока ладони не ложатся на стеклянную столешницу, отгораживая настоящее от прошлого невидимым тяжелым бархатом.       – Да, так и было. Все шло относительно стабильно, ничего особенного, а потом все как-то наслоилось разом: ухудшение состояния Анфисы, твой отъезд, плюс к этому Анфиса догадалась её коньки на помойку выкинуть, да и с отцом, так и не найденным, неопределённость оставалась. Верке было тяжеловато со всем этим справиться. Не знаю, в курсе ли ты, что она упорно отказывалась сдавать мать врачам, даже когда у той случались приступы психоза, – горькую усмешку даже нет надобности прятать – Наташа смотрит в одну точку на стене широко раскрытыми глазами, напрочь забыв про меня. – А тут... будто сдалась. Нашла лечебницу и отправила её туда. Работала, чтобы обеспечить матери нормальные условия, брала деньги у твоего брата даже, но в упор отказывалась её навещать. Даже я ходила, чтобы посмотреть, насколько все... плохо или хорошо. Не знаю, чего ожидала там найти, но уж точно не вида совершенно счастливой Анфисы. Блять, я ни разу ее такой не видела дома! Ни одного раза! Улыбки этой! Счастливейший человек! – губы Наташи складываются в оскал, а пальцы с резким звуком проезжаются по стеклу ногтями, сжимаясь в кулаки. – Веронике я не сказала об этом. И была готова её отговаривать от визита, чтобы не увидела этого всего, если она вдруг надумает.       – Не надумала, – уверенно говорю в повисшем молчании, без умысла поторопить, совсем тихо. Но не так безжизненно, как выходит у Наташи.       – Не надумала. Делала вид, что не переживает вовсе, что верит во врачей, и вообще что все будет заебись. Но вид был такой... будто внутри что-то ломалось. На первом курсе в новогодние каникулы ей разрешили забрать Анфису домой. А там она ввела себе убойную дозу какой-то хуйни и откинулась прямо на диване в гостиной, пока Верка готовила обед.       – Самоубийство?       – Откуда я знаю?! – Наташа вскакивает, и ей вслед возмущенно звенит подскочившая ложка на столе. Не выдержав даже секунды этой игры на и без того натянутых нервах, кладу ладонь поверх. – Меня там не было! Никого там нахуй не было, когда она нашла свою мать мёртвой с ебаным шприцом в руке! Она до сих пор от одного их вида сознание теряет! И мне, честно сказать, глубоко срать, нарочно ли она это сделала или ошиблась дозой, – её движение головой и оскал обращаются на меня вызовом, открытым желанием получить повод поспорить, орать в голос, но я ей его не даю своим тяжёлым молчанием.       Внутри отвратительно и одновременно тоскливо, как будто осталась пустошь раскаяния и сочувствия, выжженная подробностями почти неизвестной мне ситуации. И там, над бескрайней пустыней сострадания, на которое я не знал, что до сих пор способен, сверкают и громыхают новые молнии ненависти к самому себе.       Вдруг из-за спины раздается тихое шипение, одним махом срывая занавес и возвращая в реальность. Наполовину скрытая стеной морда кошки являет лишь один глаз, но и в том неприязни достаточно, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке. А вот Наташа неожиданно смеётся, хоть и немного хрипло после всплеска эмоций.       – Ты опять воюешь? И по какому только принципу ты их выбираешь? Иди спи, задница.       – Она вернула долг Жене? – спрашиваю, не задумываясь, все еще глядя на кошку, и оттого не сразу ощутив неладное.       – Что ты сказал? – на перекосившемся лице Наташи борются желание вышвырнуть меня прямо сейчас и сожаление, что не сделала этого ещё на пороге, когда была возможность захлопнуть дверь мне в лицо.       – Я не собираюсь что-то с неё спрашивать, – поспешно говорю, слишком поздно понимая, насколько мелочно звучал мой вопрос. Особенно когда это последнее, что я имел ввиду.       – Только попробуй! Лучше уж с меня потребуй.       Она отворачивается и обхватывает себя руками. Кошка забегает на кухню взъерошенным комом беспокойства в точности с тем, что Наташа положила мне в грудь своими словами. Кошка минует меня по периметру гарнитура и принимается виться под ногами хозяйки, никак не реагирующей и будто вовсе не заметившей.       – Насколько я поняла, он отказался брать с неё деньги. – Киваю больше самому себе. Хоть в этом благородство проявил, обычно ему не свойственное. Хотя Вероника всегда оказывала на него неожиданный эффект. – Мы с ней жили на эти деньги первое время, когда переехали. Которые она скопила для оплаты долга, я имею ввиду. Она сняла нам квартиру, оплачивала еду. Ехать сюда подбила её я, не имея за душой нихуя, и без неё никуда бы и не вылезла из своей дыры. Не знаю, чем я думала. Со стороны выглядит, будто использовала её.       – Если вы обе знаете, что это не так...       – Не так!       – Давно тебя стало волновать, что о тебе думают другие? – в тоне звенит скептицизм. Наташа волчком крутится, с лихвой обливая меня презрением, но возмущенный мяв снизу перетягивает часть гнева на себя.       – Иди отсюда, Мик! – рассерженно цедит Наташа и тут же поднимает кошку, утыкаясь лицом в длинную шерсть на загривке. Хочется засмеяться и, как в кино, воскликнуть драматичное «женщины!», но ограничиваюсь лишь опущенным в чашку взглядом.       Кофейные разводы пересекаются и расходятся, сливаются с другими или резко обрываются. Прямо как человеческие жизни. И все тем или иным путем исчезают за размытым крестом.       Вопрос лишь в том, одиночной линией туда доберёшься или тесно сплетенной, сросшейся с другой.       Или по дороге растеряешь всё и будешь через силу доползать до конца, таща за собой ошметки оборванной связи, роняя режущие остатки давно атрофированных чувств себе под живот, чтобы напоследок посильнее по ним поелозить и так и сдохнуть с распахнутой грудиной, изрезанными внутренностями и пустотой в том месте, где положено быть душе.       – Ты так и не ответил. Ты поможешь ей найти...       Мелодичная трель звонка вклинивается в её вопрос и увлекает в коридор, прекрасно прикрывая мой облегчённый вздох.       Пусть у меня есть ответ на ее вопрос, принимать его и, тем более произносить я сам до сих пор не готов, тем более говорить его посторонней Наташе.       Что уж говорить о Веронике, чей мир и вовсе разлетится вдребезги под прессом такой правды.       Уже сто раз пожалел, что вообще заикнулся про её отца. Повёлся на надежду получить её сотрудничество по доброй воле. Справедливая сделка, изначально основанная на лжи и моем эгоизме. Мог ведь заставить её сотрудничать и иначе, не упоминая отца: угрозами и шантажом от неё можно получить что угодно, если они направлены на её близких, на ту же Наташу. Верный способ заставить непокорную Воскресенскую Веронику плясать под свою дудку, а заодно дать ей повод довести ненависть ко мне до точки невозврата.       Да только я скорей удавлюсь, чем позволю ей снова исчезнуть из моей жизни.       Даже если она будет ненавидеть меня ещё сильнее.       Когда я слышу из коридора её голос, первую секунду кажется, что я свихнулся, и мозг играет со мной злую шутку.       – Привет. Мне Женя звонил. Стоять, Мышь, – её негромкий, хрипловатый голос лупит меня аккурат в лоб с силой бейсбольной биты, и моя голова даже откидывается чуть назад. Из прихожей раздается какая-то возня и недовольное мяуканье.       И второй волной в груди взрывается ярость, приманенная именем брата с её губ. Конечно, я уже знаю о его звонке, но за то, что Вероника мне о нем не потрудились сообщить за целый день, мне хочется рычать и крушить все вокруг, тогда как здравый смысл посмеивается в уголке, нисколько не удивлённый её выходкой.       – Ты что тут делаешь? – Наташа звучит изумленной. – Что... Женя звонил? Когда?        – Утром. Я была за рулём. Чуть не устроила массовую аварию. Это было ужасно, Наташ, – относится ли её расстроенный тон к факту звонка или неудачному моменту, по бесцветному голосу не понять. Я же ощущаю лишь болезненный узел в животе при мысли, что он подверг её такой опасности.       – Так он все же жив... – ни в голосе Наташи, ни в ответном молчании не слышно даже тени торжества или радости, скорей похоронная тишина. А я замер, даже движением боюсь выдать свое присутствие, лишь смотрю в коридор неотрывно, где совсем рядом за поворотом стоит Вероника. – И что он сказал?       – Что узнал о том, что я его ищу. Спрашивал, как живу. Напомнил, что предлагал мне ехать с ним, – её голос подскакивает возмущенно, прежде чем упасть ещё ниже прежнего. – Я надеялась, что этого не случится. Что я и он... Что же я наделала...       – Вероник...       Появляюсь в коридоре одновременно с предупредительным окриком Наташи, видимо вспомнившей, что они не одни.       И только оказавшись под прицелом изумленного взгляда Вероники, метко выбивающего сердце из моей груди, осознаю, что выскочил с кухни не чтобы сбежать отсюда. А чтобы лишить её шанса сказать то, что мне не предназначено.       Потому что если откровения, то только осознанные. Гордей прав, у Вероники уже достаточно причин возненавидеть меня ещё сильнее. Нет нужды добавлять к ним ещё и подслушивание её откровений с подругой через стену.       Она ведь так и не простила моего отъезда, извиняться за который уже и смысла нет. Как и ей за жестокое двуличие.       Пока она растерянно ищет подсказку, что делать дальше, скользя взглядом умопомрачительно глубоких карих глаз по моему лицу, словно мы опять делим на двоих салон машины, я позволяю себе насладиться отсутствием между нами темного стекла.       Без преграды не протянуть руку оказывается почти невозможно, и я сжимаю кулаки, беря под контроль свои совершенно неуместные желания. Поправить белую лямку майки, чтобы спрятать выбившуюся из под неё бежевую. Распутать прядь волос, обвившуюся вокруг сережки-капли, и исследовать пальцами всю мочку с ещё двумя гвоздиками. Почувствовать резкое отторжение и успеть отступить прежде, чем её терпение сдетонирует и разнесет меня в щепки.       Я стою столбом, понимая, что сейчас самое удачное время попрощаться и уйти. Однако мои ноги будто вросли в пол.       Вероника переводит взгляд на Наташу, осматривает её с ног до головы, и я только теперь замечаю, то, на что прежде и внимания не подумал обратить: на Наташе надет короткий домашний халат.       Вероника прижимает к груди кошку, как щит, вызывая у меня смешное чувство ревности к животному. Когда я уже жду её попытки прикрыться за вопросами к Наташе, она пронзает меня насквозь копьем прямого взгляда.       – Я не вовремя?       – Я всегда тебе рада, но предупреждение бы оценила, – отвечает Наташа, небрежно качнув головой и посмотрев с неё не меня и обратно.       – Оно было, – Вероника наконец смотрит на подругу и протестующе открывает рот, когда Наташа жестом законной хозяйки забирает у неё зверя и уходит в комнату, бурча что-то про ебаные правила и беззвучку.       Панический взгляд Вероники застревает на двери в комнату, скользит на картину с букетом около неё, рвано скачет по каждому цветочку белой сирени, давая себе время раздуть гнев, а мне – возможность морально подготовиться к вот-вот обращенному на меня недовольству. И все равно оно влетает в мою защиту со звоном встретившего преграду меча.       – Теперь ты и её решил в это втянуть? – она дальновидно понижает тон до угрожающе низкого, многозначительно кивнув на дверь позади меня.       – Что в этом плохого? – уклоняюсь от пущенного вопроса, прислоняясь плечом к стене и скрестив на груди руки. Вероника шумно выдыхает через нос, глядя на меня разъяренным быком.       – Всё.       Меня тянет вперёд, и я делаю шаг. Всего один. И сразу торможу свой глупый порыв, вставая на месте и не давая Веронике просочиться сквозь входную дверь, – так она вжалась в неё спиной. Но, спохватившись, она встает прямо и расправляет плечи.       – Он сказал тебе, где находится? – стараюсь вложить в голос максимум равнодушия.       Невыносимо поднимать его в каждом разговоре, и ещё хуже понимать, что на другие темы я права не заслужил. Когда-то она делала точно так же: тащила в наше уединение третьего, на утёс на окраине города, нашу гостиную или обочину пустой дороги, будто боялась оставаться со мной наедине слишком долго.       И если мне теперь придётся каждый раз смотреть на её резко сузившиеся глаза и защитно выдвинутые вперёд плечи, на изготовку к немедленной атаке – значит, буду стискивать зубы и смотреть-смотреть-смотреть.       – Нет. Я бросила трубку, – заявляет она гордо, поднимая голову выше, открывая шею для когтей моих упреков.       У меня их так много, что можно составлять список, но вот незадача – к разговору с Женей не относится ни один из них. И даже к ней самой – лишь несколько. Остальная сотня уже давно порвала на части меня самого сворой оголодавших псов. И один исподтишка вгрызается в мягкое тело совести прямо сейчас напоминанием о прослушке на её телефоне.       – Я бы поступил так же, – под её настороженным взглядом пожимаю плечами, вдруг ощущая странную потребность оправдать свое нахождение здесь. – Я приехал сюда...       – Да? – она склоняет голову к плечу и вспыхнувшей улыбкой – по-настоящему очаровательной – пережигает все нити моего мыслительного процесса, который так и остаётся барахтаться в ямочках у нее не щеках. – Зачем? Расскажи, мне очень интересно.       Меня влечет к ней. Тащит вперед магнитом этой уничтожающей улыбки и желанием бережно коснуться щеки, вдохнуть общий на двоих воздух.       Я оказываюсь около неё раньше, чем её улыбка истаивает, стекает уголками вниз и замирает там тонкой поджатой линией-росписью в собственном бессилии. Стою уже вплотную к ней, окутываю собой, но все так же на расстоянии короткого коридора, спасающего не то её от меня, не то наоборот.       Неожиданное продолжение впивается мне в грудь медленно, по сантиметрам-слогам, остро заточенным и брошенным с отработанной меткостью.       – Тем более убедившись заранее, что я на льду.       – А ты всерьёз уверена, что мир крутится вокруг тебя, да? – коротко смеюсь, отлипая плечом от стены, когда мысленно уже схватил ее за плечи и встряхнул, чтобы перестала делать вид, будто не понимает, что весь мой чертов мир действительно вернулся на её орбиту ровно в тот момент, когда она вышла из автосалона мне навстречу каких-то полгода назад.       Или всерьёз не понимает?       Как и я, что этот самый мир никогда с неё и не уходил.       – Последнее время ты с завидным упорством пытаешься меня в этом убедить, хотя и я и ты знаем, что тебе важен лишь ты сам, – выплевывает Вероника, презрительно поджимая губы и выделяя последние слова выразительным змеиным шипением.       Это вскользь оброненное «я и ты» растаскивает самое правильное «мы» по краям коридора, располовинивает мое сердце на две части и тычет мне одну под нос с едким «на, гляди, что с тобой стало, слабак!». А вторую Вероника и не замечает под своими ногами, иначе бы не упустила шанс хорошенько по ней потоптаться, после чего вернуть с той же самой очаровательной улыбкой.       – Зачем тебе Женя? – вдруг отмирает Вероника и, наконец, встаёт прямо, встречая мой давно заготовленный ответ поднятым лицом.       – Чтобы отписáл мне свой пакет акций компании отца. Отец разделил его между нами, и пока контрольный – не в моих руках, совет директоров сильно ограничивает мои полномочия.       – Он не отдаст, – роняет небрежно. – Попросит у тебя что-то взамен. Скорее всего вовсе не то, с чем тебе будет легко расстаться. Не факт даже, что ему будет это нужно. Чисто из принципа.       – Я что-нибудь придумаю, – отмахиваюсь с той же небрежностью, с какой она только что полоснула по моему самолюбию.       А ты неплохо его изучила, да? А он рассказал тебе, как подглядывал за тобой на переменах? Или как подглядывал я?       С каждой секундой тяжелей выносить её сощуренный взгляд, остро подцепляющий все слои налепленного на лицо равнодушия, пренебрежения и уверенности в каждом слове, когда на самом деле внутри – сплошь сейсмическая активность неопределенности.       В настоящем, будущем. Даже в прошлом слишком много не закрытых дверей-вопросов. Ведь мой брат действительно не потребовал с неё возврата долга.       – Чем ты с ним расплатилась? – поддаюсь импульсу броситься вперёд, словно учуявший слабость зверь, у которого больше может не быть шанса оставить шрам желанной жертве.       Моё нападение неожиданно попадает точно в цель. Настолько, что Вероника вздрагивает всем телом, глядя на меня резко распахнувшимися глазами. В шоколадной радужке сверкают осколки боли, и она часто-часто моргает, прежде чем поджать губы в тонкую нить и отвернуть лицо в сторону, а руками обхватить себя за локти.       Признает поражение так открыто, что надо бы ликовать, но чувствую я себя проигравшим по всем статьям гадким подонком. И мне незамедлительно хочется подойти, утешить и извиниться. Но я словно снова оказываюсь в своих пятнадцати, где она скорей врежет мне первым попавшимся под руку предметом, чем примет мои слова за чистую монету.       Из комнаты выходит Наташа, и, не отрывая взгляда от телефона, встаёт точно между нами к Веронике лицом. Очередная преграда среди прочих, но едва ли её мне будет преодолеть сложней, чем ту пропасть, что пролегла между нами бездонными последствиями моих импульсивных, неверных решений.       Заколачивать свои истинные чувства я научился уже давно: сначала убойными дозами алкоголя, потом ароматами не тех женщин и одержимостью учёбой. Дальше – работать, погружаться в контроль за исполнением поставленных задач, когда и так уверен в выполнении, хвататься за порой совсем невыгодные сделки. Дёргать Гордея, Яра и Славу, уже давно варящихся если не в одной кастрюле со мной, то на соседней конфорке плиты поисков брата.       В щелочной среде моих обид, вины и злобы не выжить ни одному живому существу. Мне порой кажется, что и самому мне не выбраться оттуда. Однажды я уже достиг дна, но тогда меня за шкирку вытянул тот, от кого ждал меньше всего: отец. Влепил отрезвляющую пощёчину брезгливым, хлестким и так вовремя оброненным «Жалкое зрелище, а не сын, матери было бы за тебя стыдно».       Я не знал, что задыхаюсь, пока случайный поток воздуха с призрачным ароматом мяты не свалился прямо мне на голову, не врезал по макушке старой обувной коробкой, не прошелестел по щекам фото карточками и не зацепился за плечо совсем невесомым голубым платком. Так и не выкинул. Сантиментальный ребёнок, не мужчина.       Жалкое извинение вместо сына.       Думать об их ребёнке невыносимо и сейчас, и будет через хуеву тучу лет: слишком много вопросов, боли и потери. Или убийства. Как бы я ни рыл землю носом, узнать о судьбе ребёнка Вероники и Жени так и не смог, и только спустя почти три года смирился, что они слишком хорошо спрятали все. Что бы там ни случилось.       Понятно было только, что ничего хорошего, помимо того факта, что она спала с ним.       Мою непоколебимость во мнении, что Вероника не стала бы делать аборт, была железной, подкрепленной твердолобым и уверенным «потому что я её знаю!».       Знаю?       Знал ту, кто бережно охранял свою боль за стеной отчужденности. Кто смело повесил на меня гордый ярлык своего друга. Кто неуверенно открывался день за днём, оперялся дивным золотым пухом и учился расправлять крылья навстречу доверию.       И я их обрубил.       Я должен был остаться тогда, поддержать, а не бросать её с ребёнком. Должен был образумить Женю, избегающего меня, – ладно, меня, черт со мной, – но даже её он стал сторониться! Надо было трясти его, отрезвить оплеухой, а не отворачиваться, оберегая ложно смиренным «разберутся сами» собственные раненные чувства.       Смешно. Загнать меч себе в живот собственноручно, чтобы избежать удара от кого-то другого.       Меня снова привлекает уже знакомое шипение, но на этот раз кошка прячется, – как назло, – за ногами Вероники. Та смотрит себе под ноги, удивленно подняв брови, а потом на меня, но сразу отводит глаза, будто один взгляд в мою сторону жжёт ей роговицу.       – Не обращай внимания, она не укусит, – успокаивает меня Наташа. Не сразу сопоставляю сказанное с кошкой.       Смешно думать, что ещё минута моего присутствия в этом доме, и укус этого комка шерсти – последнее, что будет меня беспокоить. Потому что кто-то другой уже вцепился в меня своим гневом и обидой так, что не отбиться, не стряхнуть.       Поэтому без лишних объяснений прощаюсь и покидаю квартиру. Вот бы пройтись по лестнице неопределенных чувств так же легко, как по ступеням с седьмого на первый, а в конце просто выйти на свободу, оставив все неразобранное за закрывшейся тяжелой дверью подъезда.       Спрятать машину, припаркованную прямо под окнами Наташи, даже не думаю. Интересно посмотреть, сколько Вероника будет прятаться за подругой, зная, что я не уехал.       Но она снова удивляет меня и, едва докуриваю вторую сигарету, выходит, – точнее выбегает, – из подъезда, быстро оглядываясь по сторонам. Она бегом кидается мимо детской площадки, мазнув по мне взглядом, но как будто не заметив на фоне грязно-желтой краски многоэтажки.       Коварная мысль, что она выбежала за мной, проскальзывает в грудь юркой змеей и тут же вцепляется, грубо отрывая от сердца новый шматок разочарования.       Ты ведь ей не нужен. Давно пора смириться. Слабый сопляк.       Догоняю её даже раньше, чем веселенькая радужная площадка остаётся позади, и разворачиваю к себе за локоть, только теперь полностью оценивая её вид.       Взгляд растерянный, испуганный настолько, что становится ясно, – она действительно меня не заметила. Даже сейчас бегает им по моему лицу, но не шипит, не дергает руку, как обычно, и это пугает еще сильнее, вынимает сжавшееся сердце прямо через горло и плюхает под ноги в липкую лужу страха.       – Отпусти, пожалуйста.       Тихая просьба действует наоборот. Страшно, что она рухнет без поддержки, и так едва не вися у меня в руках. Беру её за оба локтя, полностью поворачивая к себе. Извращенно наслаждаюсь каждой секундой её слабости, её послушным разворотом, пока есть возможность сжать пальцами острые локти и скользнуть немного выше.       Всего сантиметр, но ее кожа обжигает нагретым металлом и приваривает меня к себе, наказывая раскаленной болью за упущенные семь лет.       Своей слабостью, показанной на секунды, она выворачивает меня наизнанку, и я сам не замечаю, что начал дышать теми же рывками, что и она. Приходится приложить усилия, чтобы не терять голову среди догадок о причинах её состояния, – неоформленных, но жутких.       – Вероника, что случилось?       – Мне нужно идти. Отпусти, – она приходит в себя неожиданно, взгляд обретает острую чёткость и больно режет по моим рукам, заставляя нехотя разжать пальцы и тут же стиснуть кулаки, бережно сохраняя остатки её тепла на ладонях. Стряхнув моё прикосновение, она снова смотрит куда-то сквозь мой лоб, наверное в ту дыру, которую прострелила своим едким «убедившись заранее, что я на льду».       – Что случилось?       Повторяю вопрос дважды и сую руки в карманы джинс, перебирая варианты. Каким-то мистическим образом все роятся вокруг имени брата. Когда она снова смотрит четко мне в глаза, я уже на пределе и комкаю ткань карманов кончиками вспотевших пальцев, из последних сил удерживая выражение спокойствия на лице.       – Подбросишь до станции? – вдруг спрашивает она и тут же поджимает губы с видом сожаления о сказанном. Только гордость не даёт забрать слова назад. Да и попытайся она, я бы не отдал. Вырвал бы обратно из её рта. Взглядом, словами, собственным языком и полученной следом пощечиной.       – Куда тебе нужно? – киваю и первым иду в сторону машины, подавляя желание обернуться и проверить, что она идёт следом. Её шагов совсем не слышно, и ненароком думается, а не оставила ли она обувь у Наташи, выбежав в такой спешке.       – На станцию, – повторяет она из-за спины так тихо, словно отстала метров на пять, но в открытую мной машину садится сразу же, будто шла по пятам. Ощущаю её настороженный взгляд через лобовое, пока обхожу капот, и игнорирую, уже заводя мотор. – Тут десять минут. Я покажу.       Нервозность Вероники давит мне на щеку её непрерывным взглядом. Я сразу же твердо решаю, что довезу ее до конечного пункта, где бы он ни находился, и надеюсь, что хотя бы сейчас она не будет со мной спорить. Потому что если она думает, что я доброшу её на станции и пущу в общественный транспорт, особенно учитывая её состояние минуту назад, то у меня и нее назревает серьезная проблема.       У меня так точно, и не имеет никакого значения, куда ей вдруг резко понадобилось.       – Куда тебе надо ехать, Вероника? – усталость в голосе мне совершенно не нравится, и я тут же трогаюсь с места в попытке оставить её позади. А она догоняет быстро, запрыгивает в открытое Вероникой окно и устраивается у меня между ребер тупым грузом. – Конкретно. Куда?       – В... область. Домой, – она нервно убирает выбившиеся из хвоста волосы за уши, решая не спорить.       Её смирение пропитывает салон так же, как едва уловимый сладкий запах, который не под силу отнять даже вездесущему ветру, играющему с её волосами у ушей и моими у лба. Но я все же напрягаюсь тем сильней, чем ближе подъезжаем к станции, и слежу боковым зрением, как Вероника провожает взглядом забор с виднеющимся в его дырках перроном.       Спустя бог знает сколько секунд тяжелой тишины ее тихий выдох бьет мне по мозгам ощущением короткого, но яркого победного салюта.       – У тебя разве нет дел? – спрашивает она странно спокойным голосом, особенно когда более привычным и логичным было бы открытое нападение и требование остановить машину немедленно.       Звонок, именно в этот момент ехидной трелью рассекший моё многозначительное молчание, вызывает у Вероники усмешку, и она отворачивается к окну, своеобразно отгораживаясь от происходящего.       Её реакция мне только на руку, потому что имя Славы на экране ещё ни разу за последние полгода не заканчивалось положительными новостями и заранее вызывает у меня болезненную гримасу.