Перезаряжай

      В себя прийти никак не получается. Хочется импульсивно распахнуть дверь и выскочить из машины, да пусть даже на ходу, лишь бы избавиться от стойкого ощущения собственной беспомощности перед неправильностью происходящего.       Оно накрыло одной бесконечной секундой, сбило с ног вместе с вышедшим из кухни Наташи Денисом, прихлопнуло меня его тяжёлым взглядом и схватило за горло руками, сжавшимися при виде меня в кулаки. Уже далеко не в первый и, уверена, не в последний раз, ему хочется придушить меня за то, что делаю все не так. Ведь моя ложь о местонахождении на катке вскрылась от одного лишь касания остро заточенной случайности, благодаря которой я и он по киношному стечению обстоятельств оказались в одном месте.       Знай он, что я поеду к Наташе, – точно бы не сунулся. Вот так, совершенно по-дурацки, я попалась в ловушку собственной лжи.       Воспитанная мамой патологическая потребность угодить всем вокруг очень нравилась Жене, но теперь выходит мне боком каждый раз, когда вместо ожидаемого Денисом послушания и человеческого сотрудничества я с извращенным удовольствием делаю все наоборот.       Какое нахрен сотрудничество, когда оба только и мечтают оказаться на противоположных сторонах города, стóит лишь оказаться в одной комнате.       Словно вернулась в школьное время и вместо того, чтобы подойти и напрямую спросить, какого лешего он опять на меня злится, холодно глядя через весь класс, я предпочитаю отмалчиваться и исподтишка рыскать взглядом по его лицу в поисках подсказок и задыхаться от обиды.       Выходит, аттестат, медаль и знание школьной программы я получила, а вот хваленую мудрость зрелого человека так и не обрела.       Утешает только то, что и в нем я её не вижу. Как и желания рассказать причину, по которой при виде меня его руки неизменно сжимаются в кулаки.       Точно как сейчас, пыльцы сжимают руль до побеления костяшек вот уже последние полчаса, как он закончил короткий телефонный разговор, ограничившийся его долгим молчанием, несколькими «понял» и брошенной в конце благодарностью.       А я все проматываю в голове события последних часов, крутящиеся там не хуже кадров из приставучего клипа. Хочется скомкать все последние минуты в неприятно потные ледяные ладони и швырнуть в пламя сызнова разожженной обиды. Умело. Точно. Больно до темноты в глазах.       Чем с ним расплатилась ты?       Молчать, прятать взгляд и не показывать того, что наверняка светится в глазах стыдом. Что должно проливаться горькими слезами по щекам и шипучим ядом по губам.       Остатки моего проданного достоинства.       И это ощущение неспособности на что-то повлиять усилилось в десятки раз полчаса назад, когда моё спонтанное желание позвонить бабушке закончилось десятком вызовов, так и оставшихся без ответа.       Первый раз за последние пять лет она не ответила на звонок. Казалось бы мелочь, но она напрочь лишила меня остатков спокойствия, основную массу которого незадолго до этого забрал с собой Денис, поспешно покинув квартиру, а предварительно выпотрошив всю меня прямо на плитку у порога.       – Я могла бы и сама, но спасибо, – произношу как можно нейтральней, стараясь соблюсти приличия, встающие мне поперек горла спазмом. В меня тут же ударяет короткая, точная молния взгляда Дениса, словно они и ему надоели до чертиков.       – Что за срочность? Мне показалось, что ты никуда не собиралась, – роняет небрежно Денис и теперь смотрит строго перед собой, иногда соскакивая к зеркалу заднего вида и снова вперед.       – А мне показалось, что мир не крутится вокруг меня, – отзываюсь легко и с неожиданной улыбкой, погасшей прежде, чем искоса взглянувший в мою сторону Денис успевает её заметить. Но желание язвить оказывается на лопатках под совестью и послушно сходит на нет. – Лидия Викторовна не отвечает на звонки.       Только произнеся вслух, понимаю, насколько глупо это звучит. И со стороны совершенно не оправдывает того факта, что я судорожно сорвалась в область поздним вечером.       – Проблемы со здоровьем? – спрашивает Денис с неожиданным пониманием. Мелькнувшее беспокойство на его лице смотрится совсем чужеродно, и я не даю себе шанса его рассмотреть. Вместо этого с повышенной пристальностью изучаю номерной знак машины впереди, где в восьмерке и девятке мне чудатся нацеленные на меня три дула пистолетов: беспомощность, безвыходность и отчаяние.       – Да. Вдруг что-то случилось, – добавляю, стараясь не показать на лице или в жестах того страха, что проедает дыры внутри жадной крысой.       – Ты не можешь знать заранее, что случится, не страдай, – вздрагиваю, как от хлесткого удара по свежей ране. Я действительно благодарна, что мы уходим на поворот, и все внимание Дениса сконцентрировано на дороге, а не на моей попытке сдержать стремительно подступающие слезы.       Но они тут же испаряются, так и не пролившись, когда у меня звонит телефон, и имя бабушки на экране швыряет меня из нахлынувшего облегчения в яму ужаса за ситуацию, в которой я оказалась из-за своей паники – теперь совершенно бестолковой.       – Здравствуйте! У вас все хорошо? – спрашиваю с ходу, усиленно вслушиваясь в шуршание пакетов в динамике и довольно бодрый, чуть надтреснутый голос.       – Здравствуй, Вероничка. Всё хорошо, а что такое? Ты ведь по вечерам не звонишь.       – Вы трубку не брали, и я... напряглась. – Облегчение доходит до отметки головокружения. Прикрываю глаза, устало откидывая голову назад и стараясь не думать, как мне теперь выпутаться из идиотской ситуации, поджидающей за гудками окончания вызова.       – Ты по вечерам после девяти мне никогда не звонишь, – повторяет бабушка и звенит монетками смеха. – Поэтому я даже не подумала взять телефон в магазин. Как твои дела? Здорова? Работаешь?       – Да. Вам что...       – Ничего. Ничего не нужно, не волнуйся за меня, – она наверняка улыбается, а меня кусает чувство досады на собственную предсказуемость. Словно я машина и следую командам установленной программы, безнадёжно устаревшей и не обновляемой. – Приезжай, как сможешь, я всегда тебя жду. Ты дома уже?       – Нет. Я выходная сегодня, и...       Заминку она считывает по-своему и, будто на расстоянии подловив мой короткий взгляд в сторону водительского места, понимающе мычит.       – Ты занята, я не вовремя позвонила. Ты не одна?       Тут же убавляю громкость на минимум, но судя по недовольно опустившимся вниз уголкам его губ, Денис все прекрасно слышит.       – Ладно, раз у вас все хорошо, тогда я отключаюсь. На неделе к вам заеду. До встречи.       Денис дожидается, когда я уберу телефон, снова откину голову назад, и только потом спокойно падает голос, разворачивая машину на обратный курс.       – Ты все так же стараешься её навещать?       Удивление, что он помнит бабушку, отпускаю прочь из головы, откровенно не желая вспоминать те несколько раз, – шесть раз, – когда Денис ходил к ней вместе со мной. Он каким-то образом очаровал её настолько, что ещё целый год после его отъезда мне приходилось отбиваться от навязчивых сетований, куда же пропал этот «приятный молодой человек», судорожно переводить тему или сбегать к не звонящему телефону или не кипящему чайнику.       Беда в том, что, оставаясь для Дениса практически незнакомым человеком, бабушка уже тогда знала о нем слишком много вещей, которые теперь похоронены внутри меня под грудой переломанных надежд.       Слишком много чувств, прикрытых опущенным взглядом, нервно закушенной губой и тихим, беспомощным «он уехал», когда хотелось вцепиться себе в волосы и орать до хрипа, до крови по надорванному горлу. Он бросил меня. Бросил!       Бросил!       Выкинул, как никчемного котёнка, с которым развлекался, играл в искренность и тешил свое самолюбие моим идиотским доверием, пока к тому было настроение. Пока не наскучило настолько, что даже до прощания не снизошел.       – Ты уверена, что у него ничего не случилось? – заданный в который раз вопрос отправил меня в новое путешествие по очередному кругу ада.       – Нет, я не уверена.       – Ты звонила?       – Ему не до меня, – соскочить с вопроса получилось совсем не ловко, как хотелось, а с предательской дрожью в голосе. – Он уехал учиться в другую страну, – добавила громче и впихнула ей в руки ее любимое печенье курабье, пресекая попытку всплеснуть ими и прийти в ужас от моих стремительно подступающих слез.       – Вот как! Ну… Дело хорошее, порадуйся за человека. И пример бери. Тебе тоже тут делать нечего. Богом забытое место. Тоже уедешь со временем, и там, глядишь, встретитесь.       – С Богом? Мне рановато, – ухмыльнулась ломано, а внутри все скручивалось от боли, тянуло и дергало невыносимым ощущением предательства, словно нарывом прямо на сердце. Оставалось только разобраться, Денис ли меня предал отъездом, или я сама себя беспричинными надеждами, что у меня и него, – у нас, – могло получиться что-то настоящее.       – Мне показалось, что вы хорошо общались.       Я отвернулась к окну, скрывая сбежавшие по щекам слезы, и ответила почти не слышно.       – Мне тоже.       Встряхиваю головой и ловлю вопросительный взгляд Дениса на собственном лице. Красный глаз светофора пристальным свидетелем наблюдает, как я вскидываю одну бровь, и резко даёт добро на вопрос переключением на зелёный, минуя неуверенный жёлтый.       – Что?       Он усмехается непринуждённо и легко, только вот по газам даёт так резко, что мою голову грубо откидывает назад. Обязанность дать ему хоть какие-то объяснения давит на меня с тяжестью стремительно темнеющей голубизны неба, с неумолимостью прячущегося за горизонт бледного солнечного диска, с каждым новым километром проносящихся мимо пустырей и жалкого подобия на лес, вынуждает нервно сжать пальцы на ремешке сумки и признаться, прежде чем струшу.       – У нее больше никого нет кроме меня. Она сама отказывается ходить на обследования, даже когда становится хуже со здоровьем. Ужасное пренебрежение.       В виске появляется и тут же гаснет короткая вспышка головной боли, как подтверждение того, что откровенно наплевательское равнодушие бабушки к своему здоровью на самом деле не слабо выводит меня из себя и действует на нервы.       – Говорят, что в других нас раздражает больше всего то, что мы отказываемся видеть в себе, – он улыбается одними уголками чётко очерченных губ, но выходит вовсе не весело или грустно, а презрительно.       – Или если отказываем самим себе в том, что чувствует и делает кто-то другой. Ты в это веришь?       – Это не чудо, чтобы верить или нет. Это факт, который есть вне зависимости от того, признаешь ты его или отрицаешь. Я не говорю, что к шестидесяти ты не будешь избегать больниц.       – Надо быть ненормальным, чтобы чувствовать себя комфортно в больницах, и возраст не имеет значения. Я уже сейчас их...       – Объяснимо, – он подхватывает мою споткнувшуюся мысль без усилий, почти рефлекторно, как когда-то меня саму на каменистой дороге у утёса. Хватает за локоть крепко, но бережно, не давая упасть и разбить колени о щебень. Только смотрит с незнакомым прежде холодом, как бы напоминая, что о прошлом пора бы забыть.       – С детства нам говорят, чтобы мы ценили то, что имеем, ели меньше сладкого и берегли зубы, не курили ради лёгких. А мы не ценим, пока не теряем, – в голос липким слизняком влезает тоска и заставляет поморщиться. – Потом одни начинают ценить, когда все уже почти упущено, а другим хватает глупости сдаться и признать, что уже поздно бороться, и делают вид, будто ничего не происходит.       – Не глупости. Это усталость, – поправляет Денис, скосив взгляд на чёрный циферблат часов, где под иглами-стрелками серебрится название Омега. С центра руля скалится такой же блестящий ягуар.       Он определённо добился многого, но я хорошо, даже слишком хорошо помню, что он вовсе не собирался принимать на себя управление компанией отца. И либо передумал, либо добился всего своими силами.        – Моему отцу и пятидесяти нет, – я аж вздрагиваю от неожиданности и тут же одергиваю себя, что это простое совпадение. – А вёл себя не лучше твоей бабушки, когда начались неприятности. Мне пришлось шантажировать его, чтобы не угробил себя окончательно и взял длительный отпуск.       – До сих пор так?       – Нет. К счастью, ему понравилось отдыхать, и конфликты на эту тему отпали сами собой.       – То есть ваши отношения наладились?       Мой вопрос сводит на нет все попытки вычеркнуть давние события из памяти и разговоров. Очевидно, это бесполезно, когда прошлое – единственное, что связывает двух людей, запертых в узком пространстве салона автомобиля и неблагоприятных обстоятельствах.       Денис долго молчит, кладет локоть в проем открытого окна и держит руль лишь указательным и средним пальцами. Абсолютное расслабление и контроль прослеживаются в позе, чуть откинутой назад голове, в лениво скользящем к зеркалам взгляде, задевающем меня вскользь дуновениями пыльного ветра.       Неожиданно для себя тоже расслабляюсь и даже прикрываю глаза, только сейчас понимая, насколько я устала от этого бесконечного дня, наконец сдавшегося на милость неуютных, совсем бесцветных сумерек.       – У нас много разногласий, как и всегда, и отношения не самые тёплые, – раздается сбоку, когда я уже и не ждала. Смотрю я на него лишь слегка повернув голову и наполовину опустив веки.       – Ты убедил его отдохнуть. Это о многом говорит, если вспомнить, что раньше вы совсем не общались.       – Я угрожал, что если он не свалит в любой отель на любом пляже или в любые горы, то может забыть о дальнейшем сотрудничестве. Он спорил, – Денис неодобрительно хмурится. Невозможно понять, осуждает ли он собственный ультиматум или же упрямство отца, несомненно им унаследованное. – Так что если это и говорит о чем-то, то только о его приоритетах не в пользу любых семейных связей.       – Чем плох страх потерять дело всей своей жизни? Хуже, когда вообще ничто не может мотивировать. Когда ничего важного в мире не осталось, и держаться просто не за что. Он ведь уже лишился вашей матери и хорошо, что не... – слишком увлекшись, забываюсь, и спохватываюсь лишь от льдинок слов, так и растаявших на языке и теперь стекающих по горлу вязкими сожалениями.       Их отец мне был плохо знаком по нескольким мимолетным встречам у них дома, когда этот деловой и вечно занятой человек куда-то спешил, кому-то звонил и даже чай пил, не отрывая взгляда от разложенных по столу листов.       Деловой, собранный, отстраненный и не имеющий ничего общего с тем мужчиной, что жил в семейных фотоальбомах. С фото он улыбался ласково и открыто, а на красавицу жену смотрел с проникающим до сердца восхищением и улыбкой чистой нежности.       – Надеюсь, ты не собираешься извиняться, – отзывается Денис, в отличие от меня совершенно не тронутый неожиданным поворотом разговора, и ещё раз смотрит на часы.       – Высади меня на...       Он пресекает попытку сказать, даже не дослушав, одним резким движением головы.       – Избавь меня от спора, Вероник.       Наверное, он неимоверным усилием воли удержал повисшее в воздухе продолжение, что он и без меня задолбался. Оно должно бы прозвучать вслух, но прослеживается только в тихом долгом вдохе, в полуприкрытых на мгновенье глазах, в руке, взлетевшей к вороту рубашки и грубо его одернувшей, и даже поджатые губы не дают усомниться, какие именно слова должны бы оттуда упасть прямо на чёрную резину коврика рядом с моими туфлями и очевидно обманчивым «спорить я и не собиралась».       Ещё как собиралась, но вместо этого усталость накатывает новой волной такой силы, что приходится прикрыть глаза и наконец расслабить пальцы, уже измучившие ремешок сумки.       Одной, маленькой сумки.       Подскакиваю на месте и резко хватаю губами воздух, прежде чем отчаянно выдохнуть.       – Коньки! Я забыла коньки в ледовом, – поясняю на короткий брошенный в мою сторону вопросительный взгляд злым голосом. Словно это Денис виноват.       Слишком занятая досадой на свою забывчивость, не замечаю ни ещё одного долгого взгляда, брошенного исподтишка, ни изогнувшихся в злорадной усмешке губ Дениса, наверняка готового от души проехаться по моей рассеянности.       Но он не прерывает молчания ни заезжая обратно в город спустя полчаса, ни десять минут до моего дома, растянувшихся на немыслимую длину уже давно безвкусной, липкой и неприятной тишины.       И если следовать его примеру, молчать и не выискивать судорожно тему для разговора совсем не сложно, то не ерзать и не хватать телефон с будто застывшим на экране временем становится практически невыполнимой задачей.       Чем дальше, тем невыносимее дышать одним воздухом на двоих с ним. Задыхаться в равнодушии, вспоминать снова и снова сжимающиеся при виде меня кулаки и метаться внутри себя беспокойной лисицей, смутно чующей приближение беды, тогда как в давящей тесноте автомобиля сижу я прямо до боли в хребте и не отрываю взгляда от отражения собственного лица в окне.       Я ненавижу его. И уязвимость, что он вынимает из меня щипцами похуизма и насмешки над той, кем я стала, и той, кем была когда-то.       Эта уязвимость, взявшаяся неизвестно из какой глубины моего раскуроченного внутреннего мира, прорастает из груди колючим чертополохом, струится по венам ядом, отравляя и не убивая, впивается мне в горло клыками ярости и заставляет давиться-давиться-давиться собственной никчемностью.       Ведь я даже не смогла вытерпеть и часа в молчании и завела откровенный разговор, за что теперь невыразимо стыдно. Мне не нужно его гребаное понимание. Мне глубоко плевать на его отношения с отцом.       В следующий раз, прежде чем заговорить с ним на тему, отдаленную от погоды или Жени меньше, чем на сотню световых лет, мне надо будет хорошо подготовиться к последующему самобичеванию.       Обсуждать и анализировать других всегда проще, чем окунуться руки в собственную грязь, запускать пальцы в комки копошащихся червей своих обид и уязвленной гордости, поэтому имя Жени неожиданно приобретает лёгкость и необходимость буйка для меня, заплывшей слишком далеко в глубину и напрочь забывшей об обитающей там акуле.       А он не торопится, будто нарочно притормаживает на моргающий зелёный, отработанным жестом прикуривает сигарету и вдруг молча тянет упаковку мне.       И я готова рвать на себе волосы и орать, чтобы он проваливал из моей жизни хотя бы сейчас, если не сделал этого раньше. Сколько лет я была под колпаком? Сколько лет моя жизнь принадлежала вовсе не мне?       Он не должен знать, что я курила.       Потому что он этого не видел. Не мог. Его не было рядом ни одного раза, кроме единственной – самой первой – сигареты, одной на двоих. С разделенным на двоих теплом губ на тонкой бумажке, с непрерывным взглядом глаза в глаза. Откровенным, вызывающим и вывернувшим наизнанку до такой степени, что меня должно бы до сих пор трясти от одного только запаха табака.       От ебаной уязвимости, впитанной через кожу вместе с теплом чужих губ на тонком фильтре.       – Приехали, – вздрагиваю, резко смещая рассеянный фокус со стекла на вид знакомого подъезда за ним. Зачем-то провожу пальцами по ручке, прежде чем резко дёрнуть и выйти из табачной духоты в другую – летнюю, верно поджидающую в изголовье кровати на слишком тёплой подушке, набитой вместо синтепона множеством кошмаров.       Сложнее всего оказывается не обернуться, чтобы убедиться, что ощущение забытого между лопаток взгляда мне вовсе не чудится, и пройти до подъезда неспешным шагом. И только зайдя в квартиру и устало прислонившись к двери спиной, осознаю, что ни один из нас не попрощался. Этот простой факт оказывается последней песчинкой, проломившей и без того хлипкий пол моей выдержки, пробитой событиями дня.       До ванной комнаты я дохожу, зло скидывая с себя одежду прямо на пол темного коридора и яростно сдерживая проклятые, абсолютно беспричинные слезы.       Жить как прежде уже не получается. Как ни делай вид, что мир вокруг не изменился, да и во мне не поменялось ничего, весь этот фасад рассыпается сухой трухой, стоит лишь вспомнить о любом из братьев или встретиться с Наташей, теперь одним своим присутствием напоминающей о давно ушедших временах, когда я пыталась бороться за остатки своей семьи и привязанности. Подруга неизменно довольно грубо пытается встряхивать меня, подбадривать, но при это не реагировать слишком остро, когда я в который раз перестаю её слушать на середине рассказа и ухожу в собственные мысли.       Не замечать, что её терпение истончается, становится все сложнее, особенно когда её сверкающий взгляд пронизывает насквозь гневным осуждением. Будто ещё немного моего молчания, чуть-чуть невнимательности, капля рассеянности, и мне прилетит отрезвляющая пощёчина.       И ведь сработай она, я бы сама щеки подставляла или даже хлестала себя собственноручно, лишь бы вернуться в безопасную раковину прежней жизни, где нет призраков, восставших из могил, выползших из прошлого и окружающих со всех сторон в плотный кокон отчаяния и страха.       День за днём раскладывая прошлое и настоящее на минуты, а себя – на нервные клетки и ошибки, я изо всех сил пытаюсь не погрузиться в анализ своей жизни. Я прикрываюсь единственным, что кажется адекватным и непоколебимым в стремительно надвигающихся на меня переменах.       Папа.       Мне плевать какой ценой, но теперь я готова искать его, даже если ради этого придётся продать остатки разъебанной души. Единственное, за что надо держаться – крохи, оставшиеся от достоинства, что папа в меня вложил мудрыми словами, бесконечным терпением и всезнающим взглядом. Хоть их я смогу показать ему, гордо вручить при встрече, когда получу ответ всего на один вопрос, волнующий меня и теперь не выходящий из головы, словно прилипшая на изнанку черепа жвачка.       Почему ты не вернулся?       А потом череда ответов, достойных сюжетов второсортных сериалов, фильмов и романов с нелепыми поворотами и непередаваемо тупыми героями. Похитили, держали в плену, амнезия, несчастный случай. Или даже стыд, что не смог избежать неприятностей и вернуться из этой гребаной аптеки, куда пошёл только лишь ради меня.       Он сможет спустя столько лет посмотреть мне в глаза?       Куда мне деваться от собственного чувства вины перед ним, спрятанного на многие годы на самое дно души, лишь бы с глаз подальше? И как отводить взгляд от того, что раньше было крошечным семечком, а теперь, во влажной темноте игнорирования разрослось, раскинуло широкие колючие ветви во все стороны и пустило мощные корни ненависти к себе самой?        Он умер, но все ещё жив.       А я все ещё виновата в том, что он ушёл.       И в том, что он не найдёт живой собственную жену.       А я смогу посмотреть в его глаза?       В баре душно, влажно, воняет пролитым пивом, дешёвыми сигаретами и духами, пóтом и чем-то подгоревшим на кухне. Я упорно прихожу в эту помойку который день. Сливаюсь с внешней грязью, в ней прячу собственную, все уродливые нарывы сомнений и страхов, наверняка видные невооружённым глазом каждому, кто потрудится задержать взгляд.       Вместо того, чтобы порадоваться, что никому до меня нет никакого дела, я трачу время и силы на самую идиотскую деятельность из всех возможных. Проебываю свое время в никуда.       – Опять не пьёшь? – ухмыляется подошедший официант. За последние дни он запомнил меня и отчего-то решил, что моя отстраненность даёт ему право общаться на уровне знакомых и позабыть о чужих личных границах. Молча киваю, и он щедрым жестом ставит передо мной пузатый бокал с оранжевым содержимым и голубой трубочкой. – От заведения. Больно тоскливо на тебя смотреть, – противореча себе же, официант широко улыбается, прямо-таки лучась довольством, и уходит.       Лгать и воровать плохо, Вер, пойми. Мы с мамой не враги тебе, всегда выслушаем и поймём. Даже если тебе кажется, что осудим и поругаем – говори. А я буду тебе говорить в ответ, чего я боюсь, договорились? Это будет честно. И если тебе так были нужны эти сто рублей, я бы и так тебе их дал. Не бери чужое без спроса, а если уж взяла, найди в себе смелость признаться. Надо жить по совести.       Как у такого человека родилась такая вот дочь? Он не кидал чек мимо урны, наставлял на добро, взаимовыручку и честность, неизменно оставлял сдачу официантам и продавцам. А я лицемерила, стащила у него сотку для корма бездомным кошкам, пренебрегала чужой жизнью и продавала собственное тело. Едва ли на фоне этого можно гордиться, что мусор мимо урны я тоже не кидаю, когда по остальным пунктам провалилась с оглушительным треском.       И ведь найти его я действительно хочу, увидеть, насколько он изменился, убедиться в здравии.       Увидеть, не открывая собственного рта, пряча взгляд, не выпячивая своих грехов. Я не готова ещё и к его разочарованию в себе. Только не к его.       Славу я замечаю случайно, скользя взглядом по разношерстной толпе, и его ответный, остановившийся на мне, ясно говорит, что появился он тут не случайно. Он рассекает толпу с непоколебимостью ледокола, и с его же равнодушием не замечает заинтересованных взглядов ближайших женщин. Он садится за стол напротив меня и с расслабленным видом откидывается на деревянную спинку стула, глядя на меня с лёгкой насмешкой в глазах и полуулыбкой на губах.       Наше взаимное молчание длится ровно столько времени, чтобы две официантки, подошедшие одна за другой, были отправлены восвояси отрицательным покачиванием головы. Слава смиряет оценивающим взглядом все, начиная с моего лица с вопросительно поднятой бровью, до скрещенных на груди рук, и даже стоящий рядом с моим телефоном бокал не оставляет без внимания. И во всем сквозит прохладное неодобрение учителя, пришедшего на воспитательную беседу с нерадивым учеником.       – Добрый вечер, Вероника, – его тон только подтверждает цель его прихода и едва не вызывает у меня гримасу. – Ты чем руководствуешься в жизни?       – Чем-то не тем, очевидно, раз ты проделал такой путь, чтобы это обсудить. Добрый, – натянуто отзываюсь, оставив попытку прочитать по его лицу причину его приезда или хотя бы намёк на то, чего он от меня ждёт после странного вопроса. Тут же с досадой опускаю взгляд, словно бабушка снова напоминает о синдроме ученицы и патологической потребности соответствовать чужим ожиданиям, тогда как я не хочу – не хочу! – им соответствовать. – А чем вызвано твоё желание залезть в чужую голову?       – Желание, – Слава морщится, будто вместо слова перекатил на языке горькую таблетку. – Мои желания никак не пересекаются с содержимым твоей головы. Считай это научным интересом человека, понимающего все положительные стороны и необходимость чувства самосохранения.       Слава бы должен увидеть брошенный на него вскользь взгляд исподлобья, недовольный и ясно показывающий, что он может уехать с этой темой туда, откуда приехал, а точнее от кого, но он отворачивается к бару аккурат в момент, когда я поднимаю лицо.       – У тебя с личной жизнью все совсем паршиво, что ты приехал обсудить мои жизненные взгляды и принципы? – преувеличенно любезно спрашиваю, склоняя голову вбок, стараясь сойти за непосредственного любопытного ребенка. – Ты сам нашел в себе склонность к заботе о моем здоровье, или кто-то… помог?       – Боже упаси от такой помощи, – его взгляд в упор неожиданно парализует предвестником удара, и никакая ухмылка его не маскирует. – Мне хватает того, что я сам видел.       – Дай угадаю: лучше бы не видел.       – Излишне самоуверенная ты, Ве-ро-ни-ка, – намёк на улыбку сглаживает ничем не прикрытый упрек.       – Хочешь сказать, что я не права? Ты знаешь что-то, что тебя беспокоит, и считаешь необходимым вмешаться. Помочь, наставить, совет дать. А что тобой движет, Слав? Сострадание? Совесть? Зашкаливающее чувство ответственности или жалость?       – Тогда скажи, с чего мне испытывать по отношению к тебе хоть одно из перечисленных чувств?       – Лично я не вижу ни одного повода, но мало ли, чего творится в твоей голове. Может, так впечатлился обмороком, что не можешь теперь ночью спать, за здоровье моё переживаешь. Инга сказала, что ты меня донёс до её дома. Спасибо за это, – вворачиваю между делом.       – Трогательное беспокойство о моем сне, признателен, – становится неуютно под его непрерывным взглядом, казалось бы участливым, но одновременно холодным, словно исподтишка завернутое в вату лезвие. – Про Ингу ты не зря вспомнила. Ты её чуть до инфаркта не довела. Дважды. Как ладонь?       – Зажила. Ты извини, но мне с трудом верится, что ты сам пришёл о моем здоровье справиться, да ещё и в... – многозначительно обвожу взглядом пропитанный жёлтым светом ламп бар. – Инга отправила?       – Ну во-первых, у Инги есть свои ноги и куда больше свободного времени, – взгляд Славы по моему примеру приходится вокруг. В бледном освещении мне чудится мимолетная гримаса отвращения. – И второе: отправь она кого-то, это был бы не я. А я, хочешь верь, хочешь нет, пришёл просто справиться о твоём состоянии, не более. Твой обморок действительно слегка встряхнул.       Неуютная ночь пробивается через открытую очередным посетителем дверь, скользит по полу и укладывается у ног неприятным сквозняком, заставляя детским движением скрестить ноги под стулом. По рукам рассыпаются мурашки недоверия к Славе. К его теперь подавляюще искреннему взгляду, вдруг слишком открытому и без тени насмешки. Под таким не то, что открыться хочется, да о здоровье своём рассказать, а наоборот – закрыться на все створки, замки и засовы, и носа не показывать.       Когда внутри меня начинают оборонительно щёлкать те самые замки, вложенная папой совесть тут же беспощадно разжимает их и оставляет висеть бесполезным грузом.       – Я в норме, спасибо. Мой тебе совет: не трать свое время на подобные визиты. Ни смысла, ни желания. Так зачем?.. Или напиши, если вопрос прямо покоя не дает, у Инги есть мой номер.       – Я тебя услышал... – Слава прерывается, взглянув на бар, и кивает в ту же сторону, неодобрительно сдвинув брови. – Ты его знаешь?       Оборачиваюсь следом и без труда нахожу объект вопроса. Мужчина с пышными, ужасно неопрятными усами и в объёмной рубашке в клетку не сводит взгляда вовсе не с меня, хоть именно так кажется на первый взгляд, а откуда-то чуть выше моей головы. Учитывая, что там только стена, а во взгляде мужчины отсутствуют какой либо намёк на осмысленность, безразлично пожимаю плечами.       – Нет, не знаю. Сомнительная публика тут тусуется.       – Тогда почему другое место не выбрать для отдыха? В этом городе есть приличные заведения.       Я открываю рот, чтобы ответить честно, но вместо этого невесело смеюсь. Едва ли ему будет настолько же интересно слушать, что мне в приличных местах делать нечего, насколько мне – стыдно признаваться.       – Я тут не отдыхаю, Слав, – выдаю самую безопасную и безликую часть правды, чтобы не было за что уцепиться.       – А что? Чтобы проебать жизнь и отвлечься, тоже можно найти место и деятельность поприятнее. Ты с Денисом на связи?       Лёгкий разряд морозного тока прошивает ударом по спине, пробегает по рукам и, не находя выхода, остается одиночным уколом между ребер.       Это совесть покоя не дает. Сама мысль, что мне может быть стыдно перед Денисом, вызывает резкий протест, но усмирить её никак не выходит, особенно когда невольно смотрю на молчащий телефон. Немой свидетель нескольких нарочно пропущенных звонков от Макарова.       – Нет. Едва ли мне есть, что с ним обсуж... – короткий смешок Славы пропитан издевкой, рубанувшей по недосказанной лжи остро заточенным топором. – Что смешного?       – Ничего. Смех – это просто одна из защитных реакций. Очень не люблю малодушие. Давай я просто сразу признаюсь, что знаю про брата Дениса, его поиски и твоё в них участие. Нет нужды что-то сочинять, окей?       Погружаюсь в раздумья, дотошно вылавливая из памяти все моменты взаимодействия со Славой. Посиделки за чаем его сестры, злосчастная аптека, аквапарк... Получается, Слава не просто член семьи Инги и Гордея, но ещё и как-то связан с Денисом? Теперь все их взаимодействия выглядят куда более настораживающими.       – Очаровательно, – тяну я, вальяжно откидываясь на спинку стула и не скрывая издевки. – И какая у тебя роль? Друга Дениса или его... помощника? Коллеги?       – Скорей второе.       – А Гордей? Ну конечно... – поражённая догадкой и собственной слепотой, тру лицо ладонями. – Кто ещё может оказаться полезным в поисках человека, как не следак. Кто ещё в этом замешан? Ярослав?       – А вот это уже не мне с тобой обсуждать, куколка, – он хрипловато смеётся, когда я строю гримасу, чем привлекает внимание едва ли не половины публики. При чем если женщины смотрят все с тем же откровенным интересом, то взгляды мужской половины далеко не такие тёплые.       – Тебе нельзя появляться в таких местах. Слишком хорош. Выше этого сброда.       – Ты тоже не того ранга, к которому сама себя отнесла, основываясь бог знает на чем, Вероника.       – Ты ничего обо мне не знаешь, – ощетиниваюсь совершенно неожиданно для себя и стараюсь вложить во взгляд максимум презрения – с этим даже нет необходимости притворяться. – Не тебе теперь говорить мне про излишнюю самоуверенность.       – Она хороша, когда оперируешь достоверными фактами, – он указывает на себя пальцем. – И она смешна и нелепа, если ты опираешься на предположения. Зачастую неверные, – он многозначительно вскидывает бровь, кивая на меня. – Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.       – Вряд ли ты знаешь хоть что-то из того, что я действительно скрываю, – позволяю себе кривую ухмылку, ни на секунду не искреннюю. Потому что вспоминаю долгие шушуканья Славы с Наташей в аквапарке, а уж она-то знает мои секреты и все оттенки грязи, наполняющей меня изнутри. Хоть и уверена, что разбалтывать Наташа ничего бы не стала, в горле становится настолько сухо, что больно не то что говорить, но и глотать.       Отпиваю оранжевую бурду, отдающую апельсиновым соком, и брезгливо морщусь от щедрого количества водки. От мерзкого ощущения выжигания желудка алкоголем отвлекает Слава, облокотившийся на столешницу и слегка подавшийся вперёд с видом гендиректора за столом переговоров, решившего перейти к сути встречи.       – Откровенно говоря, у меня к тебе просьба.       – Да?       – Не кошмарь Дениса, – на мой недоуменный взгляд Слава морщится с видом сожаления о начатом разговоре или же моей несообразительности, но все же продолжает. – Он хочет тебе помочь. Откровенно говоря, в последнее время я бы поставил его здравомыслие под сомнение. Он в своих решениях руководствуется... чем-то не тем.       – Я не понимаю, – честно признаюсь голосом неожиданно севшим и режуще хриплым. Приходится прокашляться и сделать еще пару больших глотков, пока Слава раздумывает над дальнейшими словами.       – Слушай, я не собираюсь ни судить кого-то из вас, ни лезть в то, что меня не касается...       – Вот и не лезь, – роняю равнодушно, когда внутри поднимается бурный протест на столь открытую самонадеянность. Он же продолжает складно, словно и не услышал.       – Но все же прошу тебя проявить к нему хоть немного понимания. Немного, Вероник. Он через многое прошёл, взял на себя ответственность куда большую, чем ему предназначалась. Знаю, что и тебе было непросто. Мы все оступаемся, наверняка ты и сама это знаешь. Не давай старым ошибкам зашорить тебе настоящее. Вы же общались бог знает когда, все уже изменились по десятку раз.       – Да что ты вообще знаешь, Слава, – получается вытянуть имя нараспев, таким снисходительным тоном, каким обращаются либо к несмышленому ребёнку, либо к оторванному от реальности психопату. И пока не представляется возможным понять, к какой группе его отнести. – Люди не меняются. Взрослеют, умнеют, ожесточаются, но не меняются. Если кто-то тебя предал, он сделает это ещё раз. Эта гниль... она не выводима, – добавляю совсем тихо, да только думаю совсем уже не про Макарова.       – Ты хорошо его знаешь? – ляпает он совершенно неожиданно и замолкает, очевидно ожидая от меня ответа на, казалось бы, простой вопрос.       Простой, да со звёздочкой.       Его пристальный взгляд должен бы выцепить мою тупую боль – она наверняка отражается в зрачках тусклым отголоском той тоски, что уже давно свила гнездо у меня в груди. Веточки заблуждений, заботливо сплетенные давно сдохшей синицей влюбленности.       И совсем нелепым кажется ответ, уже сформированный, но царапнувший горло обломанным куском льда.       Очень хорошо знаю.       Потому что нихрена это не правда.       – Плохо. И ты заблуждаешься, он не хочет мне помогать. Выбора просто нет, иначе я с Женей помогать не стану и буду молчать обо всем, что уже знаю или узнаю позже. У нас взаимовыгодное сотрудничество, что называется, – вру, глазом не моргнув.       Но если совсем честно, хотя бы про себя и отведя глаза на секунду: происходящее между мной и Денисом сильно напоминает какое-то психологическое насилие, хотя до сих пор не понятно, чьи нервы уже изнасилованы больше нежелательным присутствием второго в своей жизни.       – Уверена? – спрашивает с ускользающей, лукавой интонацией, глядя с прежней неприятной внимательностью: точно такой же, как в первые минуты знакомства, когда высматривал что-то, понятное ему одному.       – Уверена. Мне нет дела до его бизнеса, акций и контрольного пакета, что и кому достанется.       – Ты уверена, что он не хочет тебе помогать? – с нажимом уточняет Слава и добивается своего раньше, чем я понимаю его цель. Сомнения принимаются крутиться вокруг, словно свора крыс. Не кусают, но нервируют, отказываясь растворяться в алкоголе залпом допитого коктейля.       Слава явно говорит меньше, чем знает, и в другое время мне бы захотелось раскопать причины его поведения и повышенного беспокойства за Дениса. Но сейчас тяжёлая, глухая усталость накатывает волна за волной, минута за минутой странного молчания, режет по глазам неожиданно ярким светом лампы над столом и ритмом фоновой музыки, прежде больше похожей на рассредоточенный шум, а теперь бьющей битом по мозгу.       Попытка глубоко подышать и прийти в себя не приносит ровным счётом никакого результата, и я встаю со стула, чуть качнувшись, и думаю, что надо было не пить, а еще умыть лицо ледяной водой. Но уйти не дает внутреннее ощущение недосказанности и откровенной несправедливости.       Ему можно меня кошмарить, а мне его – нет?       Опираясь ладонями на столешницу, наклоняюсь к Славе, впервые внимательно глядя прямо на него, а не вскользь или мимо. В глаза трудноопределимого темного цвета, вроде как проницательные, но на самом деле не содержащие ни одного правильного ответа на его же собственные вопросы.       И ни одного правильного вопроса.       – Слав, ты бы стал по доброй воле и без выгоды для себя помогать тому, кого ненавидишь? – я не жду ответа, хотя и Слава сам отвечать не спешит. Лишь щурится пытливо, не останавливая попытки выискать что-то у меня в лице. – Денис точно не стал бы. Так что... да, взаимовыгодное сотрудничество. Спроси у него об этом сам на правах... коллеги, – вкладываю максимум язвительности в последнее слово, давая понять, что больше не куплюсь на этот фарс.       Меня начинает заваливать в сторону, но я упрямо стою, игнорируя слишком контрастные пятна коричневого стола, круга желтого света на нем, серого поло Славы и аляпистого плаката с гитарой позади него на стене. Обруч боли опоясывает голову, делая пульс в висках невыносимо сильным, и мне приходится коротко прикрыть глаза, чтобы с ним совладать.       У меня в груди медленно, но неотвратимо поднимается волна бунта на этот странный разговор. Зреет бутон ярости и пульсирует по всему телу, разливаясь по венам ядовитым соком и обвивая сердце жгучими ветвями плюща. И я успеваю только мельком уловить, что мне будет очень стыдно перед папой, но порыва к атаке остановить уже не получается.       – Ты за этим приехал? Поговорить за него? Как самоотверженно. Ты считаешь его своим другом, какая наивность, боже, тебе вообще сколько лет, – теперь мой приступ короткого вызывающего и неуместно громкого смеха приковывает внимание посетителей, но моё направлено только на Славу, занятого все теми же попытками разглядеть что-то в моих глазах. Но теперь я с удовлетворением замечаю на его красивом лице настороженность, углубившую тени вокруг глаз и морщинки у поджавшихся губ.       На этот раз меня его поведение вовсе не напрягает, а откровенно веселит, и я склоняю голову к плечу, шире распахивая глаза и даже немного наклоняясь ближе к Славе.       – Ты что-то ищешь? Скажи, я помогу, – стараюсь улыбнуться очаровательно и красиво, но по-моему на лицо выползает кривая ухмылка издевки.       Слава вдруг напряженно сводит брови на переносице, берет мой пустой бокал и что-то в нем вынюхивает и высматривает, пока наконец не выругивается коротко, но пестро.       – Пойдём на улицу.       От его резкого подъёма ножки стула громко чиркают по полу и слуху. Пока я болезненно морщусь, вытряхивая из ушей эхо звука, он меня не просто ведёт, но практически на себе тащит. Только в третий раз споткнувшись и заметив стены, наплывающие на меня и тут же отпрыгивающие подальше, я с трудом осознаю весь масштаб неприятностей. Меня не на шутку штормит, и мои руки как-то автономно цепляются за талию Славы, пока он сам поддерживает меня за плечи.       – Не отдыхаешь, говоришь? – сквозь зубы цедит Слава и подводит к большой чёрной машине. Мне сильно хочется закрыть глаза, веки наливаются свинцом, но резкое встряхивание за плечи заставляет их распахнуть. – А это тогда что?       – Понятия... не имею. Такое впервые, – собственная речь слышится сборищем нечленораздельных звуков. Я ещё раз предпринимаю попытку справиться с непослушным языком, будто раздувшимся в тесноте рта. – Впервые. Я обычно вообще не пью тут. Бармен... угостил.       – Тогда с боевым крещением тебя.       Только благодаря поддержке Славы становится ясно, что без неё я бы не справилась с непослушными, какими-то слишком длинными ногами, и не смогла бы залезть на пассажирское сиденье. Наслаждение, с которым я откидываю голову назад, неописуемо, и я глубоко вдыхаю. Тут же жалею, потому что тело отзывается легкой волной тошноты.       – Сиди, я тебя запру. Вернусь через минуту. Открой окно. Не засыпай.       Соображаю едва-едва, со скрипом анализируя полученные инструкции. Окно успеваю открыть как раз, как его фигура скрывается за дверью бара, тошнота сходит на нет, а все остальное смешивается в неоформленный шум и бодро выкатывается из памяти.       Вместо этого там звучит гулкое эхо полной бессмыслицы. Не кошмарь Дениса... Не кошмарь... Дениса... Не... Дениса...       Какой в этом смысл?       Звук открывшейся и тут же хлопнувшей двери вмешивается в методичное эхо в голове, теперь больше похожее на успокаивающий белый шум.       – Не спи! – рявкает Слава, да так громко, что если бы не слабость в теле, я бы точно подскочила на сиденье. Сил хватает только чтобы повернуть голову в его сторону и открыть глаза. – Не слышала про бесплатный сыр в мышеловке? Бармен её угостил.       – Я не собиралась пить это, – слабая попытка защититься смешна даже мне, не говоря уже о демонстративно закатившем глаза Славе. Не нахожу ничего лучше, чем напасть на него без всяких логических объяснений. – Странное совпадение. Недели три все было нормально. Ты пришёл, и я вдруг стала не теплее говна.       – Странное, – кивком соглашается Слава, трогаясь с места и вливаясь в вечерний поток машин. – Но удачное. Радуйся.       – Радуюсь, – хихикаю по-идиотски и без повода. Приходится прикрыть лицо руками, но смех никак не получается заткнуть. Пузырьки веселья лопаются в груди, щекоткой поднимаются выше ядовитыми парами и мешают мыслить, дробят содержимое сознания на бесполезные ошметки. – Кошмарить. Что это за чушь? – спрашиваю задумчиво, угомонив дрожь хихиканья в груди.       Мне не хочется думать о стыде за то, какой я выгляжу со стороны сидящего рядом Славы. Ничего хорошего он видеть и не может априори, исподтишка кидая взгляд на то, как в попытке не уснуть я широко открываю глаза. Жалкое зрелище, должно быть.       Не хочу думать, что об этой нелепой ситуации станет известно кому-то за пределами просторного салона автомобиля. Не хочу и сама об этом помнить завтра.       В молчании едем долго. Совершенно не слежу ни за маршрутом, ни за машинами, которые Слава обгоняет в приличном количестве. Красные фары спереди и белые на встречке слепят не хуже потолочных ламп в операционной, и приходится снова закрыть глаза. Надо сказать, так становится куда легче переносить неприятное состояние, головная боль теперь не усиливается, а замирает на одном показателе и размеренно стучит в затылке.       – Ты спросила, стал бы я помогать тому, к кому испытываю некую ненависть, – уже почти уснув, мычу, показывая свое внимание. Но, откровенно говоря, не то что бы меня интересовало, что он скажет, когда так хочется спать. – Видишь ли, я по природе своей привык адаптироваться под условия в определённый момент. И если бы условия того требовали, были какие-то решающие обстоятельства в пользу помощи, и будь у меня возможность, то я бы обязательно помог.       – Условия? Решающие обстоятельства? Выгода решает, Слав, вот и всё. Мы все такие. В той или иной степени, все, – опять изо рта льётся набор звуков, но Слава каким-то образом понимает, потому что раздается его короткий смешок.       – Есть и другая группа. Кто условия подстраивает под себя. Это дает более ощутимые результаты, но такой подход труднее, требует больше усилий, времени, ресурсов. И мороки больше, – добавляет нехотя, уже тише.       – Да в каждом есть и та и другая черты, просто одна преобладает. Нельзя быть чисто белым или чисто чёрным.       – Ты сейчас говоришь о чем-то конкретном?       Приходится снова приложить усилия, чтобы соображать. Выстроить здравую цепочку и без того сложно в затянутом туманом сознании. Учитывая, что пример мне пришёл с Денисом, мысли и вовсе разбежались, как пугливые тараканы.       – Те, кто подминает под себя мир – страшные люди, беспощадные... Они так же и с другими людьми поступают. Идут по головам. Ломают чужие шеи.       – И рискуют больше, – роняет Слава, останавливаясь на красный. Такой же яркий сигнал, какой полыхнул у меня в груди обидой и распахнул мои глаза в презрительном прищуре.       – И ставят себя выше других. Никто и никогда не поймет по-настоящему, что происходит в голове этих людей, никто не догадается до их мотивов. Но знаешь, в чем настоящая опасность таких людей? У них может этого мотива не быть. Они свернут тебе шею только потому, что могут. Всё.       Под конец слабость накатывает с новой силой, укрывает тяжёлым одеялом, подминает под себя горячим телом духоты из открытого окна, и глаз открыть уже не получается. Появляется по меньшей мере идиотское, мимолетное желание защитить от Дениса хоть кого-то, одного, единственного, раз себя не смогла. Свой тихий голос и медленные, тягучие слова слышу, как в сонном, тяжёлом мороке.       – Будь с ним осторожным. Он действительно идёт по головам. Береги свою.       – Денис? Что у вас произошло?       Последнее, на что хватает сил, это кривая улыбка и нелепая мысль, действительно ли он думает, что получит ответ? И ведь получает.       – У нас – ничего.       Убогие голубые обои моей съёмной квартирки кажутся чужими первую минуту, как нахожу в себе сил открыть глаза и почти вслепую выключить сигнал будильника. Потом таким же кажется бледное, неживое лицо, больше похожее на застывшую восковую маску, разве что ещё не покрытую сетью трещин.       Последние события вечера спутались в узел, словно несмышленый малыш поигрался с мотками разноцветных нитей и оставил этот бардак мне. Дёргаю за торчащие хвостики, но никак не могу отделить черное забытие от сине-желтых фантазий, красных снов и серой реальности, которая истончается примерно на утверждении Славы о каких-то известных ему тайнах, и окончательно обрывается с именем Дениса.       Будто все мои программы экстренно вырубило при проникновении опасного, смертельного для всей системы вируса.       Он и есть вирус. Зараза, оставившая после себя неживую пустоту, изматывающую засуху, кислотные осадки и болезнь. Не летальную, а многолетнюю, убивающую потихоньку, методично, но каждый раз не до конца.       Умеют оставить после себя смерть. Укусить и скрыться, будто их жертва не обречена на часы и дни мучений в ожидании кончины.       Умыв лицо, неосознанно тянусь к майке и задираю, скатав ткань точно под грудью. Этого достаточно, чтобы открыть место слева на ребрах, где прячется мой маленький секрет. Где меня однажды сквозь ткань коснулся Денис – самое интимное прикосновение в моей жизни. Именно там затаился мой молчаливый антидот. Мой уничтожающий токсин.       Маленькая красная змея поселилась напротив сердца вовсе не против моей воли. Она подло воспользовалась ее отсутствием, как и всяческих желаний и любой осознанности. Дождалась, когда со мной рядом не останется никого, а от меня не останется ничего, кроме опустошенной оболочки, и выползла из иглы татуировщика, чтобы слиться со мной навсегда.       Вспомнить адрес салона, боль или лицо мастера я так и не смогла, и хоть в нашем городе салонов всего три, я не ходила после ни в один. Обещала себе свести эту гадюку. Планировала, думала выжечь кислотой или сигаретой, но вопреки всем доводам рассудка срослась с ней настолько, что теперь если и выдирать ее, то вместе с мясом, рёбрами и тем, что осталась под ними.       Как же я жалела, что сделала эту глупость, опрометчиво напившись за день до и доведя себя до состояния полнейшего саморазрушения, при том что до этого ни капли алкоголя даже не пробовала. Жалела первую неделю, вторую... Третью.       Отправила мать в больницу, возненавидела покинувшего меня Дениса и смотрела-смотрела-смотрела на маленькую чешуйчатую тварь, нашедшую дом у меня на коже. Как одержимая водила пальцем по изгибам и кольцам той, кем себя чувствовала. С нездоровым упоением и сводящим с ума презрением убеждала себя, что это лишь отражение моей настоящей сущности, а вовсе не напоминание о созвездиях и прохладных, проклятых осенних ночах.       Помнится, что Наташа посмеялась и покачала головой, недоумевая, почему я не выбрала бабочку или цветок: «Ты ж девочка!». И как было бы странно признаваться вслух, что даже нарисованный цветок бы окочурился от кипящего внутри меня ада, а бабочка издохла, едва успев открыть тонкие, хрупкие крылья. Я ведь не цвету, источая дивный аромат и подставляя нежные лепестки чувств солнцу. Я не порхаю игриво и легко, завораживая своим танцем и пестрым рисунком блестящей пыльцы.        Зато жалю и уничтожаю всё, чего, – или кого, – коснусь.       – Наташ, бабочки и цветы – для принцесс.       – А змеи для кого?       – Для других змей.       Услышав дверной звонок, продолжаю методично раскатывать по ноге чулок. К моменту, когда надеваю второй, звонок повторяется ещё дважды, лишая надежды, что кто-то просто ошибся дверью. Одернув строгую юбку и заправив в неё блузку, иду в коридор.       – Кто там?       – Открывай.       Хмурюсь, растерянно взглянув в то место, где обычно располагается глазок, но и без него обладателя голоса не спутать ни с кем. Только один человек умеет настолько нагло отдавать приказы, будто ему принадлежат чужие воля и жизни.       Открывать совсем не хочется, но стоящий под дверью Денис ясно даёт понять, что у меня не получится сделать вид, что я ничего не говорила и вообще уже ушла. С щелчком замка в груди сжимается пружинка нехорошего предчувствия, и волна лёгкого страха юрко проскальзывает в открытую дверь.       Денис не спешит что-то предпринимать, стоя на пороге. Окидывает меня взглядом с пальцев ног до убранных в хвост волос и поджимает губы в тонкую нить. При свете дня и люстры совсем несложно заметить потемневшие глаза, стремительно затянувшиеся грозовой тучей, и мне становится совсем не по себе.       Ощущаю себя в пустоте. Будто болтаюсь в пространстве, подвешенная на собственную растерянность, и никак не могу заставить себя что-то спросить или хотя бы посторониться. Выманенный Денисом инстинкт самосохранения велит вперить в него настороженно сощуренные глаза, чтобы использовать затянувшееся молчание на подготовку к новой битве. Ведь не может такой тяжёлый, зловещий взгляд закончиться мирными переговорами, даже если мне вдруг придёт безрассудная идея выбросить белый флаг.       Сквозняк вьется на пороге и ненавязчиво щекочет ноги, мягко напоминая о правилах вежливости. Не дождавшись реакции, Денис сам мягко отстраняет меня за плечо и входит в квартиру. Нагло вторгается без приглашения, словно знает, что он его не дождется. Не успеваю закрыть за Денисом дверь, как открывается напротив, и Мария Степановна, она же тётя Маша, бодрой походкой направляется к лифтам.       – О, доброе утро, Верочка! – она улыбается как всегда радушно и, кажется, искренне. – Как хорошо, что пересеклись, я хотела вечером к тебе зайти. На работу собираешься?       – Здравствуйте, да. Случилось что?       – О, что ты, нет, не переживай, – она небрежно отмахивается, не понимая, что бездушной мне и мысли такой не приходило. – Это на счёт субботы. Ты ведь придёшь? Максим будет тебя ждать, и Рита приедет, представляешь? Ой! – она замечает Дениса за моей спиной и распахивает глаза шире, недоверчиво глядя с него на меня и обратно.       Тётя Маша похожа на маленькую птичку, суматошную и готовую взять под свое крыло любого, кому нужно внимание или помощь. Поэтому именно к ней я обратилась, когда, придя поздно с работы пол года назад, не смогла открыть дверь в свою квартиру, а слесаря вызывать без хозяйки запрещено законом.       В тот вечер я узнала очень много о ней самой, включая любовь к рыбкам и плетению бисером, познакомилась с её сыном Максимом, в приступе галантности уступившим мне свою кровать, и про дочь Риту, счастливо живущую в Испании с новоиспеченным мужем. Про себя я почти не рассказывала, сводя все ответы к сухим, коротким выжимкам, однако через день испекла торт и в качестве благодарности отнесла соседям.       После этого от тёти Маши стало невозможно отмазаться. То на чай, то погулять предлагает, выказывая интерес к моей жизни, то отчего-то решает позвонить мне в дверь в выходной, чтобы ни с того ни с сего рассказать, как дела у её Максима, и как непросто ему бедному учиться на физика-ядерщика, когда сам он хотел пойти в педагогический на физкультурника. Искренне не понимая, в чем проблема перепоступить, каждый раз сохраняю сочувствующее выражение лица и молчу, тем более что тётя Маша нуждается скорее в слушателе, чем в собеседнике.       И меньше всего мне хочется идти в гости в субботу, о чем я готова сказать прямо сейчас, тем более что и причину отказа придумала ещё неделю назад, как получила приглашение. Тётя Маша что-то улавливает в моем лице и жалостливо изламывает брови.       – Максиму исполняется двадцать два, такая дата! Мы все будем очень рады тебя видеть. И торт...       – Я помню, – перебиваю слишком резко, и обида на точеном лице тёти Маши не заставляет себя ждать. Тут же исправляю оплошность. – Помню, что обещала испечь торт. Максим любит шоколадный, верно?       – Да. Ты чудо, Верочка! До встречи!       Закрыв дверь излишне резко, оборачиваюсь, напрочь забыв про Дениса, так и не отошедшего дальше одного шага, и сталкиваюсь с ним.       – Да господи, – выплевываю недовольно, обходя Дениса прежде, чем он попытается отойти сам. – Что ты хотел?       Он берет меня за локоть и тянет на себя, заставляя по инерции сделать дугу вокруг него, и поворачивает лицом к стене.       Резко становится невыносимо тесно в широкой прихожей, в этой хлопковой блузке. Даже тонкая цепочка на шее душит. А потом вдыхаю глубже и осознаю, что дело вовсе не в этом.       Это пространство сжалось, пропиталось запахом Дениса. Он пробирается в приоткрывшийся рот посторонним вкусом, скатывается в горло уличной свежестью и табачной горечью, прошивает насквозь и пускает по коже рук болезненные мурашки.       Я уже готова вывернуться из хватки, так и оставшейся на локте, когда замечаю на одном из крюков на стене большую чёрную сумку с моими коньками, не так давно оставленную в ледовом, и замираю истуканом.       Секунда. Три. Пять.       Каждую из них мне хочется кричать до сорванного горла.       Вопреки всему, даже теперь не становится стыдно за полное отсутствие гостеприимства. Наоборот, меня начинает всерьёз раздражать присутствие Дениса, которого стало слишком много в моей жизни за последние месяцы. Какое-то безумное количество его настоящего, рядом, в этом теле, с его вечно чёрными рубашками, со взглядом острее копья, уже давно оставившего обломанный наконечник у меня в груди.       Слишком много его присутствия в каком-то шаге позади, когда прежде жил лишь в упрямых воспоминаниях.       – Не стоило, но спасибо, – мельком посмотрев на него через плечо, нахожу его почти вплотную к себе, и резко отхожу, вырываясь из кокона едва ощутимого тепла. Личное пространство возвращаю. Спокойствие в сжавшейся грудине – нет. – Кофе будешь? Только у меня не такой вкусный, как у Наташи, – добавляю нейтрально, так и не определившись, съязвить или подколоть. В конце концов, Наташа такого отношения уж точно не заслужила.       Денис следует молча, на большом расстоянии, а на кухне занимает моё любимое место у окна. Мне даже смотреть не надо на него, и так боковым зрением улавливаю и скрещенные на груди руки, и поворот головы в сторону. Кофе становится моим спасением и возможностью занять чем-то руки, но прежде доведенные до автоматизма движения сбиваются, а руки беспомощно замирают над второй чашкой, так и не получив чёткой команды к действию.       Я не привыкла делать кофе на двоих.       – Ты какой пьёшь?       – Как тебе.       – Как мой ты не будешь, – возобновляю процесс и, за неимением ответа, останавливаюсь на обычном крепком. – Слишком много молока.       – Просто чёрный, крепкий. Без сахара.       Киваю запоздало, словив нелепое «помню» на кончике языка.       Не место в моей голове этим ненужным фактам о нем: привычке пить любой напиток без сахара, аллергии на арахис и дурацкой манере поправлять ворот одежды, когда сильно нервничает или раздражен. Эти факты меня связывают ощущением воровства того, на что я никогда не имела права, хоть когда-то и казалось по наивности, что очень даже имела. Как и на изредка произносимое в отношении меня «малышка» тем самым голосом, от которого сердце резко переставало биться и падало вниз с огромной высоты.       Заблуждения вообще очень коварны. Никого ни к чему не обязывая, они непременно приводят к разочарованию и гневу, которые не утихают даже когда честно напоминаешь себе, что никто не обязан соответствовать твоим ожиданиям.       – Ты рисовала, – вскидываю голову от чашек, над которыми замерла, так и не налив кипяток, и тоже смотрю на нарисованные углем силуэты. Плавные линии, безликие тени, оборонительно отвернутые друг от друга. Наверное, они тоже ищут в тоне Дениса вопросительную интонацию, но, как и я, не находят. Тем не менее киваю, заканчивая с напитками и разбавляя свой щедрой порцией молока.       В тот вечер я перепачкала углем не только весь стол, руки и домашнюю майку, но даже лицо. Потом казалось, что из зеркала на меня смотрит такая же тень, третья, неприкаянная, которой места на бумаге не нашлось.       – Ты стала лучше рисовать.       – Я много что стала делать лучше, Денис.       Рисовать. Готовить. Лгать. Скрывать чувства. Притворяться, что мне не тесно жить в этом мирке рутины, собственных комплексов и презрения к любой слабости. Особенно своей. Особенно когда так велико искушение признаться, что тени вышли на бумагу в день рождения братьев Макаровых два года назад, и посмотреть на реакцию Дениса.       Но я не делаю ничего из желаемого, – не ухожу вон, – и положенного протоколом. Завести беседу и ответить на его короткий взгляд не нахожу ни малейшего желания. Наоборот, сажусь за стол, прячу взгляд в пасмурной серости за окном, совсем непривычной в конце лета, и всерьёз ступорюсь на мысли, что надо будет взять с собой зонт на работу.       И злюсь-злюсь-злюсь. От свалившейся беспомощности, словно каждый раз оказываюсь опрокинутой на спину мягким животом кверху, стоит Денису вломиться в мой день.       Даже Женя на меня такого эффекта не оказывал. Перед ним уязвимости не было никогда. Я была ослаблена съедающей изнутри ненавистью к его брату, связана долгом с ним самим и опустошена презрением к себе, но закрыта на все замки и засовы, яро охраняющая все свои сокровенные тайны и мнимую свободу.       Он не делал мне больно, тогда как я сама истязала себя с потрясающей самоотдачей, хоть инструментом для этого сделала его и его чувства ко мне. Непонятные, ненормальные, изломанные, больные. Такие же, как и мы сами.       – Хорошо погуляла вчера?       Денис склоняет голову набок с видом хозяина, знающего все тайны, и не скрывает желания меня уколоть. Но в этот раз стрела пролетает мимо, – было бы странно ожидать, что Денис ничего не узнает, учитывая, что следит за мной уже черт знает сколько.       – У Славы бы спросил, – возвращаю издевку с процентами кривой улыбки. – Он бы тебе все рассказал. В подробностях. Мне бы тоже у него поинтересоваться некоторыми деталями, – хмыкаю, теперь уже над собой и потерянными воспоминаниями окончания вечера.       – Если ты не знаешь, где проебать время и здоровье, я готов посоветовать множество мест...       – Ещё один советчик.       – Что, в приличные заведения ходить не заточена? – он вскидывает бровь скорее в вопросительном жесте. Выглядят так невинно и вкусно пахнет перемирием, что атакую я молниеносно, не успев и подумать.       – Нет. С Женей переобщалась, привыкла шароёбиться по подвалам. Так что оставь свои места хорошим девочкам.       Удар достигает цели и бьёт неожиданно сильно. Волной смывает мирное выражение лица, подменяя его маской глубочайшего презрения и снова потемневшими от гнева глазами. И мне тут же становится легче дышать без давления его не негативных эмоций.       Все нормально. Только так правильно. Связаться с ним этой грязью, поделиться ненавистью и, наконец, добиться хоть какой-то взаимности, пусть вывернутой наизнанку и запоздалой на семь лет.       – Это все произошло случайно. Стечение нелепых обстоятельств. Есть новости про папу?       Наши взгляды почти сталкиваются, несутся навстречу друг другу, но я успеваю в последний момент вырулить и залететь в спасительные силуэты на стене, лишь бы избежать неминуемых искр очередного презрения. А он царапает мою кожу, пытается их высечь из меня непрерывным взглядом.       – Есть, Вероник, – он шумно выдыхает, поворачиваясь ко мне всем телом и опираясь поясницей на подоконник. Поворачиваюсь и тут же теряюсь в череде пуговок на рубашке. Прыгаю с одной на другую, доходя до самого верха и тут же скатываясь вниз. – Ты мне говорила, что он часто ездил на различные мероприятия, посвящённые медицине, – замолкает ли он в раздумьях, или ожидая ответа, но я подтверждаю в любом случае.       – Да, очень часто. Как правило, в Москву и в Питер, но бывало и в города поменьше. Ярославль, вроде Краснодар ещё. Да много куда.       – Вероник, – на короткое мгновенье создаётся впечатление, что он боится что-то произнести. Пробегает быстрым взглядом по кухне и задерживается на втором стуле напротив меня, но так и остаётся стоять. Разве что чашку отставляет в сторону и оборонительно выдвигает вперёд плечи. Внутренне едва не фыркаю над собственной наивностью: где страх, и где плюющий на чужие чувства Денис? – Твой отец в половине случаев ездил не на симпозиумы. Ты очень многого о нем не знаешь, а то, что знаешь – по большей части ложь.       Пуговки резко заканчиваются, по инерции отправляя взгляд взлететь выше, и я недоверчиво хмурюсь, встречаясь с ним взглядом. А там остроконечными звездами сверкает, вертится и рассекает... злоба. Он решает напасть наверняка, пока я, качаясь на недоверчивом недоумении, не могу найтись с достойным ответом, и твердо кивает.       – Я понимаю, что это звучит, как бред, и не прошу тебя верить мне, – Денис делает короткую, вескую паузу, намертво удерживая мой взгляд, как полудохлого мотылька. Ещё трепыхающегося, но уже без шансов на выживание. А мне так нелепо слышать слово «верить» применительно к нему, что в пору рассмеяться в голос. – Но ты должна это услышать. Заранее понять, что знала о нем далеко не все, и приготовиться к худшему. У него была другая женщина.       Тряска. Мелкий, но ощутимый тремор расползается во всему телу, пока я резко срываюсь куда-то и болтаюсь в полной невесомости, не в силах уложить в голове услышанное. Разбираю по словам, слогам и ощущениям, но не могу понять, что чувствую. Пружинка в груди сжимается одинокой болезненной точкой, и становится больно вдохнуть.       Папин лучистый взгляд и потрясающая, мудрая улыбка. Всегда спокойный голос. Его любовь ко мне и маме. Картинки-ощущения-звуки заполняют голову красочным вихрем, и это «другая женщина» не ложится в эту смесь, как что-то чужеродное, не мое. Исподтишка подкинутая, смердящая гниль.       Мне надо бы вскочить и влепить Денису пощёчину наотмашь, но я не могу даже отвести взгляда от крошечных точек его зрачков. Я не вижу, что его лицо вот уже минуту похоже на бледный, гипсовый слепок с искусно прорезанными морщинками между бровей и у поджатых в нить губ. Не вижу, что ему по-настоящему не по себе.       – Заранее? – наконец выдавливаю с трудом, проталкивая голос в болезненно пересохшем горле, не решаясь произнести роковой, но явно ошибочный диагноз измены. – Ты знаешь что-то ещё?       – Пока больше ничего, но уже ничему не удивлюсь.       – Да откуда тебе... – гнев подкидывает со стула одним прыжком, стремительным ударом по грудине изнутри рассекая насквозь, качает стол и со звонким стуком заваливает мою полупустую чашку на бок. Мне становится плевать на все: его чувства, его ресурсы и наш уговор, и остается важным только одно: защитить папу от этой грязной лжи. – Ты ничего не знаешь! Не смей его судить за то, чего не понимаешь! Он... не мог так поступить, ясно? Ты в чем-то ошибся, Денис.       – Я не ошибаюсь, Вероника.       – Самонадеянный индюк! – шиплю с надрывом, с нескрываемым желанием вышвырнуть его из квартиры.       – Ядовитая змея, – бьёт наотмашь спокойствием, пугающе прямым взглядом, когда я готова взорваться. И единственное спасение нахожу в чашках. Хватаю обе и берусь мыть, наплевав на то, что от моего напитка осталась лишь кривая лужа на столе, а к своему Денис и вовсе едва успел притронуться.       В молчании, слишком долгом и душном, начинаю медленно сдуваться. Утекаю в слив вместе с кофе, побледневшим и разбавленным водой, смешиваюсь с ними, и вот уже не остаётся ничего, кроме желания заглянуть в прошлое и не отпускать папу в то злосчастное утро. Тогда все было бы иначе, и мне не пришлось бы теперь судорожно искать хоть одну крупицу объяснения, как же Денис мог допустить такую жестокую ошибку.       – Ты ничего не знаешь. Не знаешь его, – крик рождается в груди, рвётся вверх, надламывается где-то в горле и выходит на поверхность потусторонне спокойным. – Ты поэтому говорил, что мне может не понравиться, что ты найдёшь? Ты знал тогда?       – Нет. Только предполагал.       В животе будто отвёртка прокручивается, пуская в руки болезненный спазм, и чашка с грохотом падает в раковину. А я смотрю на то, как вокруг поднимаются брызги от бьющей в неё струи, и вдруг успокаиваюсь.       Раз – и спокойна. Как тот, кто решает подыграть психу и притвориться ради выживания или победы, но внутри твердо остаётся при своём мнении. Берусь снова методично натирать прозрачные стенки.       – То есть ты хочешь сказать, что мой отец оставил свою любимую жену и дочь ради любовницы. Так?       Обретя внутренний баланс, какой только возможен при таком количестве внутренних демонов, позволяю себе насладиться этим... спокойствием. Ведь все не так, как он сказал. Не может быть так, но по какой-то причине эта ошибка случилась. Надо лишь дать Денису право на неё.       И я даю. С неожиданной готовностью и вспыхнувшей где-то под горлом искрой радости.       Меня дергает в сторону. Чашка выскальзывает из мокрых пальцев, с грохотом валится обратно в мойку, продолжает лупить по слуху тревогой, которую я от неожиданности не могу найти в себе. Денис хватает меня за локоть и дергает в сторону. Прижимает к стене спиной, нависает вплотную такой сплошной тучей гнева, что сгустившийся предгрозовой воздух трещит сухими разрядами молний.       Моё спокойствие разлетается вдребезги под молотом его яростного прищура, хрустит между нами смертельными осколками-взглядами и не даёт мне – оттолкнуть, а ему – отпустить. Так и стоим у стены, смешивая его гнев с моим испугом в общее надрывное дыхание двух загнанных зверей.       – Не надо делать из меня морального урода, Верони-ка, – кажется, что он наклоняется ещё ниже, чтобы выдохнуть мое имя прямо мне в рот, и я неосознанно задерживаю дыхание, во все глаза глядя на Дениса. Вдохну – и задохнусь на месте.       Старый страх, необъяснимый, но впитанный под кожу... тот самый, давно забытый, он чует хозяина. Резко рвётся из меня ему навстречу, раскурочивая в клоки грудную клетку. Натирает и дерет изнутри, прямо по сердцу и вокруг без разбора, вцепляется в вены тонкими клыками и отравляет кровь. Этот яд не похож ни на что прежнее, презрительное и холодное, испытанное за годы обиды.       Это чистая лава. Горячая, невыносимо тягучая, она расползается от груди выше, вскользь оставляя на языке знакомую лишь из снов горечь чужого поцелуя, а в голове звенящую пустоту, и резко плюхается в живот потоком животного возбуждения.       Я вижу его губы. Только их, ненормально яркие, двигаются и поджимаются, но не разобрать ни слова, пока страх, тот самый необъяснимый и давно уже привычный, трансформируется в животное желание сократить разделяющие нас сантиметры до нуля и провести языком по его шее. Оцарапаться о короткую щетину, собрать вкус кожи, пота, гнева и безумия. И через секунду со всей силы вцепиться зубами и с готовностью глотнуть новой отравы, на этот раз с привкусом металла.       И я прихожу в настоящий ужас, первобытный – когда либо скрыться, либо уже пропасть окончательно. Наверное, поэтому попытка оттолкнуть его получается неожиданно жесткой – я не хочу пропасть еще раз. Толкаю резко, одним движением с силой, которой бы хватило, чтобы сдвинуть и гору.       Но он в очередной раз обыгрывает, предугадывает мои движения и с рычащим ругательством перехватывает запястья на лету, тут же грубо вжимая их в стену у плеч, и оставляет меня в дураках. Мое злобное шипение точным уколом лопает вакуум вокруг меня, подменяя его звуками сирены вдалеке, собственного тяжелого дыхания и двух голосов одновременно.       – Твою мать, Вероника!       – Ненавижу тебя!       Он вздрагивает всем телом. Мизерное расстояние между нами ещё сокращается, не оставляя выбора, кроме как почувствовать каждое его движение и дёрнуться следом, словно созависимому организму.       – Ты хотела правды, я тебе её дал. Имей достоинство теперь её принять.       – Да пошёл ты к черту, Денис! Это не правда, это какой-то бред! Отец любил меня, любил! Я это знаю! А ты... тебе просто нравится, когда вокруг тебя люди страдают. Нравится чувствовать власть над ними, Денис. Ты... всегда таким был.       Он подаётся вперед с глухим рыком, впечатываясь лбом в мой, и мой затылок с глухим стуком бьётся о стену. В живот с размаху бьет новая волна густого, терпкого возбуждения, и запускает по телу мелкую дрожь. Я с трудом сглатываю слюну.       Денис вдруг приходит в себя, резко разжимает пальцы, словно касался кипятильника, и отходит к окну. Оставляет ожоги на запястьях и раздутый нами обоими жар мне одной, разрывает плотно переплетенное дыхание и кажется вынимает из меня кости.       Без стены я бы упала, но она и остатки гордости поддерживают вибрирующее болезненным возбуждением тело. В голове колотится заевшее, стремительно набирающее темп «ненавижу!». Самое правдивое и искреннее, глубокое, что я испытывала за всю жизнь, теперь недальновидно раскрыла тому, кто меньше всего этого заслуживает.       – Он любил нас, – повторяю упрямо. Совсем паршиво осознавать, что убеждаю я в этом совсем не его, а себе напоминаю.       – Я и не говорил обратного, Верони-ка, – теперь он разрывает имя на слоги нарочно, не скрывая вызова. Опрометчиво ведусь, позволяя гневу выжигать меня изнутри, и выпускаю часть наружу полным злобы взглядом. Пусть подавится ею и своей правдой.       И захлебываюсь ею сама же, оставленная наедине со своими захлестывающими эмоциями, и с Денисом, вдруг спокойным настолько, что впервые бездушной машиной оказываюсь вовсе не я. Его потемневшие, залитые чернильными лужами глаза бы убедили меня в обратном, найди я силы в них заглянуть, а не снова повернуться к мойке и незаметно использовать её в качестве опоры.       – То, что я сказал тебе правду, не делает её единственной. Всегда есть неизвестные обстоятельства. Всегда, – в этот момент становится невозможно не завидовать его прохладному равнодушию.       Выдыхаю, сжимая чашку, и средний палец пронзает короткая боль. Вздрагиваю, сжимаю сильней, углубляя боль. Всё же разбила. Чашку и мимоходом свое деланное спокойствие. Теперь притворство потеряло всякий смысл, но я судорожно вцепляюсь в его осколки, лишь бы не оставаться наедине с почти схлынувшим возбуждением.       – Я тебе не верю.       – Правильно делаешь. Не верь мне.       Мой смешок разрезает пространство и тут же возвращается обратно, хлестко ударив по лопаткам.       Он разрешил. Разрешил не повторять когда-то совершенной ошибки, уже оплаченной сполна, но до сих пор сжимающей горло строгим ошейником.       – Можешь быть уверена, я не испытываю счастья от подобных новостей. Ты говорила, что была для отца радостью, и я не собираюсь убеждать тебя в...       Эдакая родительская радость с бантиком.       – Боже мой, – выдыхаю, пораженная вспыхнувшим воспоминанием аккурат в лоб. Острые коленки в капроне, белые кеды, колечки в ее ушах, и выскальзывающий из моих потных ладоней графин... – Она знала.       – Что?       – Она знала. Та девушка. Ночью. Она про это говорила... – как в бреду, судорожно раскапываю воспоминания ночи, уже давно определённой в архив за ненадобностью.       Как она сказала? Сказка? Лирическое отступление? Или дальновидно натянутая тетива смертельного оружия?       Девочка. Выросла. Влюбилась. Оказалось, что была не единственной в жизни мужчины.       Скандал, да не один.       Она знала!       – Что именно она говорила?       – Я думала, что бред, значения не придала, – бормочу, поднимая растерянный взгляд, и мы неожиданно опять оказываемся слишком близко. Не помню, как он обернул меня к себе. Тут же выскальзываю из его рук. – Она же была странная.       – Что говорила? – настойчивей повторяет Денис, опуская уголки уже не таких ярких губ. Сбивчиво транслирую то, что удалось вспомнить. Кажется, что лишь малую часть.       Совпадение. Хочу, чтобы это было так, ещё одна чудовищная ошибка. Денис не отрицает. И не подтверждает, молча слушая, только мрачнеет с каждым словом, и под конец становится больше похожим на мраморное изваяние.       – Ты знаешь, кто она? – неосознанно закусываю губу и ощущаю на языке кровь. Денис медленно качает головой и достает из кармана джинс телефон. Мне совсем не нравится его остекленевший, расчетливый взгляд.       – Нет. Пока не знаю. Береги себя, – говорит с видом настолько погруженного в себя человека, что нет сомнений, что он даже не понял, что именно имел неосторожность уронить. И стремительно выходит, двигаясь грациозно, опасно, как вышедший на охоту хищник.       И ты.       Только в голове, пугливо и тихо отвечаю, лишь услышав хлопок закрывшейся входной двери, будто одной только тенью подобной мысли предаю свою веру.       В очередной раз пережив мёртвую петлю, устроенную силами Дениса, следующие пару недель хожу, шатаясь не на шутку.       Ноги ступают чётко и быстро даже в офисных туфлях на тонком каблуке, а вот внутри меня штормит, швыряя из глубины недоверия о папе и «другой женщине», в воронку смятения девушки в кедах.       Туда-сюда, без шансов вынырнуть в воспоминания о Макаровых и глотнуть дозу спасительной ярости. Лишенная топлива, истончаюсь на воде растерянности и недоверия, хватаясь за красные флажки из разных времен жизни, но не нахожу ни одной подсказки, где искать вопросы и ответы.       По логике больше всего мигающих тревогой сигналов должно быть в детстве, когда родители жили вместе.       Но там... все было прекрасно. Та самая любовь, как из книг. Терпение, принятие, понимание, прощение. Он не мог уйти от этого, от женщины, которая крутилась на его орбите, как неотделимый спутник. И от меня не мог!       Я же была его гордостью, радостью, солнышком, его чемпионом! Я! Я! Я!!! Он ушёл, чтобы принести мне лекарство!       Но пропал без вести, вроде как умер, даже гроб есть! Пустой, уже сгнивший давно, но есть. Или... не умер? Господи, лучше бы он умер, чем... так.       Новый виток ненависти, теперь к себе, похож на глоток вкусной, ключевой воды, промораживающей внутренности до основания. В коридоре перед офисом задерживаюсь у зеркала. Пробегаю пальцами по глазам того же карего цвета, что были у него. По губам такой же формы, с мягкой впадинкой на верхней. По кончику хвоста, лежащего на плече, точно такого же темно-русого цвета. Хоть форма глаз и, кажется, ушей, похожа на мамину, сходство с папой преобладало всегда и только усиливалось с каждым годом взросления.       Ты напоминаешь мне обо всем, что я потеряла. Желаю тебе гореть в пекле.       Она знала? Могла знать, почему он пропал? Сделала страшные выводы сама и отпустила сознание в свободный полет забытия, болезни и метамфетамина, назначив меня крайней и ответственной за его предательство?       И молчала? Нет, знай она, не молчала бы. Обвиняла бы его и меня, кричала об измене и подлости, особенно под воздействием ломки, которую я наивно списывала на приступы психоза. Она ведь всегда учила меня быть честной и была такой же сама.       Скрывала всего лишь наркотики.       Да только уроки о чистоте сознания и честности улетели в трубу ее резко потерянной любви к папе и пришедшей ей на смену нетерпимости меня. Все её правильные, красивые взгляды оказались нанизаны на частокол её же упреков и остались там истекать кровью.       Разве могу я винить ее в том, что она любила его сильнее, чем меня?       – Вероника Владимировна, выйди в зал, там аншлаг. Любуешься? – директор, упитанный и неприятно скользкий мужчина, перехватывает мой растерянный взгляд поверх плеча и кивает в сторону. – В зал. Быстро.       Настроиться на работу получается не сразу. Медленным зажиганием включаюсь и неожиданно ныряю в продажи в головой. На этой волне до конца дня продаю две машины сразу, и ещё две отправляю в кредит. Шеф заходит ко мне прямо перед окончанием рабочих часов, заставая меня за выключением компьютера, и сально улыбается.       – Я слежу за тобой, Вер. Можно так тебя звать? – он садится около стола, лишая шанса вскочить и обрубить едва начатый разговор. За два года работы мной в салоне шеф впервые соскочил с формального обращения, чем пробудил неприятное предчувствие. – Так вот, Вера, твои продажи в последнее время радуют. Как ты смотришь на надбавку?       – Никак не смотрю, – отзываюсь не совсем честно, жалея, что уже успела выключить компьютер, и не могу спрятать взгляд в мониторе. Дмитрий Анатольевич похож на паука, крадучись оплетающего липкой сетью. – Я не готова брать на себя лишнюю нагрузку, простите.       – Кто хоть слово сказал про лишнюю нагрузку? – он жидко трясётся смехом, недобро щуря и без того узкие глаза.       – Не бывает надбавок без пары дополнительных пунктов в трудовом договоре.       – Вера-Вера, ты очень сильно ошибаешься. Я могу все устроить.       – Не интересует, спасибо, – отсекаю куда резче, чем позволяет субординация, и принимаюсь собирать вещи, осторожно наблюдая боковым зрением за шефом. Он снова смеётся, встаёт и кивает.       – Как знаешь, как знаешь. Пока есть время передумать. Где мой кабинет ты знаешь. Заходи в любое время.       Из салона выхожу выпачканной в его брошенном напоследок склизком взгляде, и звонок от Наташи приходится как нельзя вовремя.       – Вероник, ноги в руки, и я жду тебя по адресу, который скинула в телеге. Тебе от работы недалеко.       – Отказы как обычно не принимаются? – смеюсь легко, согретая типичной для Наташи беспардонностью. – Знаешь, когда звонить.       – За кого ты меня... Конечно же я все знаю. Позвони у выхода, я к тебе выйду. Все, жду.       Ехать оказывается действительно недолго. Местом встречи Наташа выбрала ночной клуб и, перехватив меня около гардероба, ведет по коридору в противоположную сторону.       – А мы... не туда?       – Туда, но надо же переодеться, – она морщится брезгливо, глядя на офисную юбку, и я закатываю глаза. Не у всех же рабочая форма скрывает меньше, чем показывает. Сама облаченная в обтягивающее бордовое платье с открытой спиной и тонкими лямками, она вручает мне чёрный квадрат сложенной ткани. – Жду тут, быстрей давай. У нас там компания.       Деловая властность Наташи омывает сознание спокойствием. Его так не хватало последнее время, что с радостью отдаюсь ей во власть и стараюсь не думать вообще ни о чем, даже о чем она сама говорит.       Быстро переодеваюсь и даже не сетую на неприличную длину платья, едва прикрывающего резинку чулок. Наташа окидывает меня оценивающим взглядом и поджимает губы.       – Ты выглядишь училкой даже полураздетой, блять. Волосы распусти.       – А что за повод?       – Все потом, – отмахивается, подходя со спины, и запускает пальцы мне в волосы, ерошит. Терпеть все это приходится до тех пор, пока не становлюсь похожей на участницу секс марафона. Наташа забирает у меня резинку и умудряется ловко собрать растрепанные волосы во вполне себе приличный небрежный хвост с лёгким начесом.       – А что за компания? – спрашиваю запоздало, уже идя за ней обратно по коридору.       – Не переживай, исключительно женская, – Наташа неуловимо улыбается через плечо, отмечая проскользнувшую в мой голос настороженность, и подмигивает.       Её открытость моментально пробуждает чувство вины, ведь о моей последней встрече с Денисом и предположительно «другой женщине» я так и не нашла сил рассказать, хотя на работу к ней приезжала.       За столом нас встречает неожиданная компания. Инга и Яна что-то тихо обсуждают с серьёзными лицами, но, заметив нас, обе широко улыбаются.       – А вот и ты, – Инга встаёт и целует воздух около моей щеки, очевидно, опасаясь за ярко накрашенные губы. Яна ограничивается приветственным взмахом руки.       – Итак? Она тут, может, уже расскажешь? – Инга вопросительно смотрит на Наташу, грациозно опускаясь на диванчик, и умудряется заглушить музыку, толком не повысив голос. – Напустила загадочности, уже не по себе.       – Да, сейчас, напитки закажу. Что будете?       Выслушав заказ, Наташа встаёт, но я неожиданно даже для себя придерживаю её за локоть и, кивнув на диван, ухожу к бару сама, а там неотрывно слежу за руками бармена. Ещё и паранойя в список моих несомненных изюминок только добавляет мне шарма, ничего не скажешь. Получив свои напитки, девочки снова обращаются к Наташе. Та хлопает в ладони и вскидывает руку вверх в победном жесте.       – Я получила повышение! Готова принимать поздравления!       – Поздравляю, – в один голос произносят девочки, сконфуженно глядя друг на друга и на меня. Инга прочищает горло, смущённо, но твердо глядя на Наташу.       – Ты прости, но какая должность в клубе выше ст... танцовщицы? Менеджер?       – Другая точка, да? – прихожу на помощь со знанием дела. Наташа кивает мне, все еще глядя на девочек с кривой, без тени обиды ухмылкой. – Леди?       – Точно.       – Её перевели в одно из самых элитных заведений города, – поясняю, кивая на Наташу, а внутри разливается гордость за её упорство.       Кому как не мне знать, сколько трудов, моральных и физических усилий и даже слез она вложила в то положение, которого смогла добиться честным трудом, когда большая часть её конкуренток шли к тому же путем раздвигания ног и раскрывания ртов пошире.       – Я тебя поздравляю, – выдыхаю сдержанно, но взгляд Наташи понимающе теплеет. – Давно?       – Пока отработала только четыре смены, но уже закрепилась, – стук её стопки о наши бокалы совсем не слышен. – Я конечно знала, что у меня получится, но это ощущение победы... лучше секса.       – Либо у тебя не было реально классного секса, либо я не могу в полной мере понять степени твоей радости, – смеётся Инга, игнорируя, что Яна возмущенно хлопает её по плечу и затирает что-то про приличия.       Нить возникшего спора теряю мгновенно, не трудясь делать вид, что слушаю. Ныряю в воспоминания последнего визита Дениса.       Хотя какой визит. Это больше смахивало на мастерски подстроенную экзекуцию, блестяще исполненную тем, кто по логике должен был понять моё смятение.       Ведь, если копнуть, мы не так уж отличаемся друг от друга хотя бы тем простым фактом, что росли фактически без одного родителя, а второму было не до нас. И в обеих семьях была любовь, ушедшая в обнимку со смертью. Просто его отец нырнул а работу, а моя мама – в наркотическое забвение.       Поэтому я долго строила иллюзии, что смогу создать с Женей что-то... человеческое. Что-то такое, от чего меня не будет выворачивать и лишать сна. Ведь они братья, вышли из одной семьи, воспитывались одинаково и должны были иметь какие-то общие морали, ценности и устои.       На деле они оказались дальше друг от друга, чем небо и земля. Из общего – внешность и аллергия на орехи. В остальном нельзя было найти людей больше отличающихся, чем двойняшки Макаровы.       В школе Денис общался на равных со всеми, в грубой форме осаживая тех, кто пытался подлизаться к нему из-за громкого имени отца.       А вот Женя от этого откровенно кайф ловил и без стеснения пользовался положением и привилегиями. Если бы Инга тоже своими пользовалась, то она бы стала копией Жени в женском обличии. Точно так же сработало бы и наоборот, умерь Женя свою горделивость.       Позже он начал взрослеть, поумнел и стал менее отталкивающим, хотя фирменное презрение во взгляде никуда не уходило, даже если он пытался его прикрыть. Или я к тому времени просто уже слишком хорошо его знала и не смотрела на внешнее, ориентируясь на внутреннее. Я изучила его, но сближаться не собиралась. Что-то меня от него упорно отталкивало, непонятного рода антигравитация.       Да ни к кому привязываться не хотелось. Было страшно позволить себе ощутить какой-то интерес и нарушить привычное и спокойное течение жизни.       Позже все слетело. Вроде внезапно, а потом оказалось, что я прикипала к Денису постепенно. Неосознанно, но стабильно замыкалась на нем день за днем. Он лишил меня опоры, заставил бегать по кругу, сначала от него, потом – по пятам, как одержимую дворняжку.       Помимо Наташи, он стал самым ценным человеком в моей жизни.       Тем, кому можно было доверять, с кем я со временем могла позволить себе дурить и не поддерживать образ правильности, при этом не стесняясь и не опасаясь осуждения. Могла все отпустить и насладиться приятными мелочами этой жизни. Могла не стесняться своего растрепанного вида, когда он навещал меня дома, болеющую и едва говорящую сквозь боль в горле. С ним все это было легко и до мурашек естественно.       То же самое я искала в Жене, когда Денис уехал. Интуитивно понимая, что поиски мои будут тщетны, я долго пыталась все же приписать, навешать ему черты брата, и найти в нем кого-то похожего на Дениса.       С каждой новой проваленной попыткой презирала себя все сильней, задыхаясь в своей преданной дружбе. Утопала в крови, хлещущей из перерезанной шеи зародившихся чувств к Денису.       Будучи уверенной, что я все продумала и знаю, на что иду с Женей и этим долгом, я умудрилась незаметно утратить контроль над ситуацией, и она закрутила меня в мясорубку ошибок.       Конечно, сейчас не трудно обернуться и увидеть, что и где надо было сделать иначе, где свернуть раньше, где сказать открыто, а где промолчать или не выходить на ночную прогулку.       Женя посягал на моё тело и не скрывал желания заполучить сердце, но сорвал только первое, и то с натяжкой. При выключенном свете, никогда – днем, с отдачей на минимум, но он все равно брал это жалкое подобие секса и отчего-то хотел ещё.       Я ведь знала, что при свете я не смогу открыть глаза и посмотреть на него. Но однажды осмелилась.       Сошла с ума в тот вечер, накинулась на него сама в приступе неконтролируемой похоти, впервые за два года проявив инициативу.       Это стало началом конца. И первым в жизни оргазмом с мелко трясущимся телом и именем на губах.       Денис.       Не знаю, что было после, я выпала из вселенной. Придя в себя, угодила под беспощадный пресс Жениных эмоций. Он был в такой ярости, что едва не ударил меня, но вместо этого исколотил кулаки в кровь о стену с обоями в убогий оранжевый цветочек в квартире моих родителей.       А я молчала, внутренне изумляясь, как он не задушил меня, пока была в отключке, но щеку отчего-то пеклó, словно удар все же был. Стыдливо опустив глаза, сдерживала изо всех сил слезы, стоящие в горле заточенными сосульками.       Мне было положено валяться у Жени в ногах и вымаливать у него прощение.       Мешала одна малость: перед ним я себя виноватой и не чувствовала, как ни убеждала себя, что должна.       А вот перед самой собой простить себя никак не могла. За позорную слабость, за эти невыводимые никакими усилиями чувства, запрятанные так далеко, что наружу они выстрелили только под дозой наркоты и смертельного ранили обоих.       Только крайняя степень ярости, едва балансирующей на границе со срывом в неадекват, могла заставить Женю неосторожно упомянуть, что он добавил мне в сок метамфетамин.       Тогда, да и по прошествии нескольких лет, невозможным оказалось определить, что отвратило меня больше: что он не просто признался, а обвинил меня в том, что я оказалась способна на хороший секс только с наркотой и мыслями вовсе не о нем, или то, что для своей извращенной игры в любовь он выбрал средство, сведшее в могилу мою мать.       После этого он пропал на две недели.       А потом вернулся, будто ничего и не было. Будто он меня не травил, а я не искалечила нас обоих, не растерла в пыль те попытки друг друга терпеть, что нас связывали. Долг никуда не испарился, и я продолжала отдавать, чем казалось приемлемо, а он делал вид, что об этом не знает, и брал без зазрения совести.       Его чувства ко мне были какой-то уродливой ошибкой, карой за грехи в прошлой жизни. Он от них страдал до тех пор, пока какое-то чудо не заставило его срочно уехать.       Он называл это любовью. Я – одержимостью. Уж это я определила безошибочно, ведь точно такая же сжирала меня саму тоской и болью, непониманием и только-только пустившей корни ненавистью.       Впервые осознание этого чувства пришло в неделю, когда Женя испарился из города. А я поддалась импульсу найти крайнего во всей облепившей меня грязи и без раздумий спустила псов обвинений и претензий на себя саму, дальновидно натаскав нескольких на Женю и Дениса.       Видит бог, в тот период я мечтала никогда не знать их обоих.       А теперь все вывернулось. Я должна участвовать в поисках одного, при этом максимально избегая второго, осторожничать с тонконогой незнакомкой и не дать начальнику прижать меня к стене.       Кто бы знал, как же я устала.       Плавая в своих мыслях, я тем не менее цепко слежу за Наташей и каждый раз вызываюсь принести напитки вместо неё. На четвертый заход она наклоняется к моему уху и шепчет, пуская по коже щекотку.       – С каких пор ты вернулась в официантки? Что происходит?       – Ничего особенного. Просто слежу, как нам делают напитки. Что? – хмурюсь ее недоверчиво подлетевшим бровям. – Честно. За барменом наблюдаю. Мало ли, чего он туда намешает.       – Раньше ты такой осторожной не была. Стареешь, – Наташа фыркает, и мы обе поворачиваемся к девочкам. Яна гордо демонстрирует Наташе яркий экран смартфона с какими-то столбиками, от которых у меня начинает рябить в глазах. Наташа тоже трясет головой.       – Ты издеваешься? У меня в глазах сейчас только процент алкоголя.       – Это показатели, – Яна опять встряхивает аппаратом, и Наташа со свойственной ей прямотой рекомендует ей место, куда та может запихать свой телефон. – Ты же сказала, что у каждой танцовщицы в этом твоем клубе есть рейтинг. Так?       – В этом моем, – скривившись, повторяет Наташа и кивает. Яна довольно лыбится.       – Ну вот. Я тебе чутка подкрутила рейтинг.       Теперь наша с Наташей очередь тупить, пока Яна светится самодовольством, а Инга с ухмылочкой потягивает коктейль с яблочной долькой на бокале.       – А это вообще законно? У меня ведь могут быть неприятности из-за этого, Ян.       – Ты меня за дилетанта то не держи! Никто ничего не отследит. А если да – Яр быстро это дело замкнет.       – При чем тут... Ярослав? И мой рейтинг в клубе? Яна!       – Ты видишь, тебя люди понять не могут, – хихикает Инга, толкая все ещё счастливую Яну плечом, и поворачивается к нам. – Она знает, что делает, потому что её обучил Ярослав. Но до него ей далеко, поэтому, если она накосячит, то он прикроет.       – Он просто в ай-ти безопасности, сечет во всяких информационных вопросах, – добавляет Яна последний кусочек паззла. – Ну и я малость у него научилась. Так что не кипятись, Натах, все четко.       Наташа, однако, так не думает, и без дальнейших раздумий требует вернуть все как было. Всегда за честный спорт, едва ли на финише она захочет хитрить и обнулить все честно наработанные результаты.       А я смотрю на Яну и Ингу осоловелыми от алкоголя глазами и охуеваю от предприимчивости Дениса. Что может быть лучше для поисков человека, чем друзья, закрепившиеся в Следственном комитете и сфере информационных технологий?..       – Ин, а кем работает Слава?       Разговор стопорится, потому что я вклинилась прямо посередине Яниных мудреных объяснений, так и не убедивших поджимающую губы Наташу. Инга неопределенно машет в воздухе рукой с несколькими чёрными браслетами.       – Понятия не имею.       – Я тоже, – Яна равнодушно пожимает плечами, с одного из которых почти сползла широкая лямка блестящего топа.       – Как не знаете? Почему?       – А почему мы должны знать? – скептически отзывается Инга, допивая содержимое бокала, и берет яблочную дольку длинными изащными пальчиками.       – Мы отдыхать приехали, а вы тут теории заговора и взломы организуете! Танцевать пора! – возмущенная Наташа подрывается с места. Поддаваясь порыву наконец все ей рассказать, прошу задержаться, но она с недовольной миной отмахивается и уходит. Яна следует за ней, а вот Инга не спешит, – наоборот, не сводит с меня испытующего взгляда, неспеша поглощая фруктовый кусочек.       – Приглянулся? Не могу тебя винить. Есть, на что залипнуть. Да ещё и лучший друг Дениса. Это о чем-то, да говорит, – Инга расслабленно откидывается на спинку и прикрывает глаза, не замечая моего изумления. Коллеги, значит? – А что до работы... Яр говорит, что Слава находится в вечном поиске себя. Я знаю только, что он после школы пошёл на юридический, но почти сразу бросил. Вроде ещё поступал куда-то в академию то ли спасателей, то ли пожарных. Ещё были разговоры про МВД... или МИД, но тут я вообще ничего не знаю. – Ещё и МИД или МВД? Ай да Денис! Меня разрывает напополам восхищением и детской обидой на его предусмотрительные связи. – Так что? Глаз положила?       Бормочу нечто неопределенное, уже не вслушиваясь, и пытаюсь разложить услышанное по полочкам, но получается полный винегрет. Повторяю дважды про себя новую информацию, чтобы хоть как-то закрепить ее и не дать на утро ускользнуть туманом сквозь пропитанные алкоголем извилины. Инга, оказывается на время покинувшая столик, плюхается рядом и ставит перед собой и мной по новому коктейлю.       – Натаху мы потеряли, поэтому давай вдвоём, – Наташа действительно отрывается на танцполе, при чем уже в компании двух мужчин. Яна на её фоне потерялась, отойдя куда-то в бок. – Чего не танцуешь? Наташа говорила вроде, что ты вместе с ней работала в стрипклубе. И тоже танцевала.       – Что ты, никогда в жизни, – выдыхаю с таким ужасом, что, наблюдай за мной Наташа, непременно бы обиделась. – Я была барменом. На сцене мы танцевали только когда клуб был закрыт. Ради веселья. Танцую то я с детства, на льду хореография была.       – На льду? Ты катаешься на коньках?       Короткий, скомканный ответ незаметно превращается с полнометражный рассказ о том, как папа впервые привёл меня на каток, и пересказу деталей тренировок, что ещё остались в памяти. Про так и не нашедшее у меня отклик парное катание. Про растяжение связок и перелом запястья, страх снова выйти на каток, а потом ощущение победы над этими самыми страхами.       Инга слушает с лестным интересом, не перебивая, и отвечает с тенью зависти уже после окончания истории.       – А я так и не научилась кататься. Падала бесконечно, набивала синяки, обижалась и быстро отказалась от этой идеи.       – Зато ты умеешь кататься на лошадях. А это ещё страшнее. Коню же взбредет в голову какая-то дурь, и он тебя сбросит и затопчет. А на льду если косяк – то твой, и ты не зависишь от взбалмошного зверя.       – Поэтому с парным не сложилось, да? – Инга хихикает, прежде чем вернуть озабоченное выражение лица. – А если лед кривой, с ямами? Не ты же одна там катаешься.       – С ямами он в диких озёрах зимой, и то не везде, а на катке все ровно. А мелких царапин и выбоин на скорости даже не замечаешь.       – Девочки, я поехала!       К нам подбегает растрепанная, разгоряченная Наташа, хватает из моей руки бокал и почти сразу возвращает пустым.       Нервно оглядываться даже надобности нет, да и не хочется убеждаться, что двое парней действительно не сводят с нее полных пьяного ожидания взглядов. Приходится сжать зубы и напомнить себе, что не мне воспитывать Наташу и что-то ей рекомендовать. Например, взяться за голову.       Смешно до икоты, когда я содержимое своей-то в порядок привести не могу.       – Будь осторожна, ладно? – прошу напоследок, коротко её обняв. Она кивает, на секунду становясь серьёзной и будто совсем не пьяной.       – Передай Янке, что я попрощалась, я её не нашла. И пусть вернет всё обратно на сайте! Я скину тебе адрес, куда приеду, если хочешь. Надо?       – Не скинешь, ты забудешь. Но вообще желательно.       – Напишу, – она упрямо кивает и отходит в сторону поджидающих её мужчин. Пытаюсь их рассмотреть получше сквозь светомузыку, подмечаю тёмное пятно татуировки на шее у одного, когда Инга встаёт.       – Пойдём, в самом деле, хватит сидеть, – встаю послушно, все еще глядя в то место толпы, куда влилась Наташа, и едва не теряю равновесие. Пол стремительно скользит куда-то в сторону из под туфель, и я хватаюсь за спинку диванчика, неосторожно царапнув по искусственной коже.       По количеству стаканов на столе не понять, сколько из них я залила в себя, но эта отметка явно превышает разумный предел. И даже не помню, как пила.       Слава бы сейчас от души бы меня подъебал, да и Денис наверняка бы с издевкой порекомендовал качественные марки алкоголя вместо местной второсортной бурды. Отправляю Ингу к Яне, а сама иду в туалет осторожной, шаткой поступью.       Холодная вода стекает по щекам и шее игривыми ручейками, которые прячутся за ворот платья, оставляя ткань неприятно влажной, липкой и тёплой.       В одной из кабинок кто-то надсадно матерится в перерывах рвоты и кашля, которые слышно даже через играющую в туалете музыку. Второй голос из той же кабинки тоже матерится, только в адрес многострадальной блевонтинки. Около кабинки одиноко валяется кислотно-розовая туфля в компании обломанной с неё же шпильки.       Вот бы так же выпустить из себя все неугодное, всю смешанную жижу накопленных, уже неотделяемых друг от друга эмоций, смешавшихся в однотонную серость, и отделаться только першением в ободранном горле. Но это было бы слишком просто.       По возвращении сажусь, так ни капли не протрезвев, и втыкаю в телефон, бессмысленно проматывая то уже прочитанные диалоги, то галерею, забитую рабочими фотками. Среди простыни документов-машин-номерных знаков давнее фото Мики на моих бёдрах выбивается несуразной вспышкой живости, словно цветок салюта в ночном небе.       Невольно вспоминается другой день и другой питомец. Это было лето три года назад, я возвращалась вечером из салона, где на тот момент занимала должность перегонщика.       Скулеж был настолько слабым, что сначала я прошла мимо. До сих пор не знаю, что заставило вернуться и проверить невнятный шум за кустами. Что-то нежное, хрупкое отозвалась в груди робким ударом, и оно же слабо трепыхалось, пока на руках несла в квартиру маленькую дворняжку.       Мне было так мерзко от запаха грязной морды, вида свалявшейся в клочья жесткой шерсти и её ощущения на ладонях и предплечьях, что почти весь короткий путь до дома и в лифте я задерживала дыхание и отводила взгляд. Но прижимала к груди крепко, прямо к сжатому жалостью сердцу.       И только придя домой и уложив зверя на плед в углу, догадалась, что вообще не знаю, как действовать. В груди все ещё крутилось то хрупкое чувство, возникшее на улице. Зачем-то мне было необходимо помочь, сделать добро хоть кому-то, кто действительно в этом нуждается.       Гугл первым советом выдал консультацию у ветеринара. Тут же записалась на приём в ближайшую клинику, благо через два дня у меня стоял выходной. Заказала все необходимое и уже через час уложила мытую, взлохмаченную и сытую псину на другой плед. Да только полумертвое состояние зверя пугало.       Собака постоянно скулила, почти все время дня спала, а ночами перебирала лапами, неуклюже путаясь в пледе, а в попытке вставать неловко падала.       Так она стала Клушей. Тощая, едва переставляя трясущиеся лапы, она могла не пойти к миске, но вечерами неизменно устраивалась костлявым кольцом вокруг моих ног. Скулить перестала, но в поднятом ко мне взгляде была лишь обреченность и прямо-таки человеческая тоска.       Я обещала Клуше помочь.       Как самонадеянно и смело, когда поставленный неделей позже диагноз намалевал жирный крест на моем желании выходить и оставить эту настрадавшуюся душу себе.       Клушу я оставила доживать у себя. Эти три недели, на две из которых я взяла отпуск, были одновременно мучительные и радостные. Собака, словно чувствуя близкий конец, дома от меня не отходила, стерегла у кровати или около ванной, а я целовала её в макушку и убеждала себя, что вовсе к ней не привязалась. Просто увидела в этой надломленной жизни отражение собственной. Клуша боролась и выживала, как могла, будучи обреченной.       Мои незрелые, неоформленные подростковые чувства к Денису прошли точно по той же тропинке, прежде чем окончить свой путь глубоко под грунтом и загнить там, разложиться, не оставив следа, будто и не было их в этом мире.       Чуть больше трех недель прожил во мне этот хрупкий трепет перед сильной, но обречённой девочкой, прежде чем она ушла, забрав эфемерную нежность с собой, подменив её на печаль и клятву, что больше в жизни не возьму питомца.       Но при воспоминании о ней сердце неизменно сжимается, скукоживается и высыхает, как залежавшийся изюм.       Квартира, в которой живут Яна и Ярослав, и по добродушному приглашению хозяйки ставшая местом продолжения гулянки, оказывается совсем маленькой, но уютно обжитой и обставленной с умом. Ни один сантиметр пространства не пропадает напрасно, и положение шкафов и прочего продумано до мелочей. Например мягкие накладки, надетые на стоящий в углу кухни табурет, спасают мою коленку от яркого синяка.       – Это же защита от детей. Вы собрались?       Яна отвечает Инге таким недовольно-говорящим взглядом, что та поднимает руки ладонями вверх и смолкает, отвлекаясь на содержимое холодильника. А вот одержавшая победу Яна поступает совершенно нелогично и пускается в объяснения.       – С нами одно время жила моя племянница. А она маленькая. Всё углы лбом собирала. Я переживала, как бы она не схлопотала сотрясение, а потом и я от ее родителей, – добавляет Яна, кинув все тот же взгляд на дверцу холодильника, будто что-то ещё может оставаться непонятным.       Победный клич опережает на какую-то секунду саму Ингу, которая выпрыгивает из-за дверцы как клоун на пружине из коробки, потрясая найденной бутылкой темно-зелёного стекла, как победным кубком.       – Ты готовилась? – она растрогано улыбается той самой пьяной улыбкой, гарантирующей грядущее утреннее похмелье.       – Да. К годовщине с Яром.       – Так она же через... три... четыре... дня? – считает Инга с заметным затруднением и зачем-то прикладывает бутылку к щеке, блаженно прикрывая глаза. Яна снисходительно улыбается, как родитель неразумному малышу.       – Два, вообще-то.       – Так он же увидит, какой смысл?       – Он уехал остюда пока что. Мы договорились неделю до праздника не видеться. Так что не увидит.       – Твоя дурная идея? – фыркает Инга и вслепую достает штопор из ящика.       – Ну и правильно, – произношу одновременно с ней, и мы синхронно хмуримся.       – Вот и я так считаю, Вероник, спасибо, – заливаясь румянцем, Яна забирает у Инги ещё не открытую бутылку, прячет обратно, и почти сразу вручает той другую.       К моменту, как Инга сцеживает себе в бокал последнюю каплю, девочки уже устроились на постели, а я оккупировала кресло, и сложно сказать, кто их них двоих больше пьян. Обе пугающе эмоциональные. Музыка из маленькой колонки идёт к их трепу фоном. Едва ли их слушаю, а на вопросы отвечаю коротко и по делу. Отказавшись от вина и слегка отрезвев у открытого окна, уже со стыдом вспоминаю собственные откровения о коньках и могу лишь эфемерно надеяться, что завтра Инга и не вспомнит ничего.       А она как будто стережет мои мысли и вдруг вскидывает на меня свои тёмные глаза поверх бокала.       – Ник, ты меня научишь на коньках кататься?       Мне становится одновременно невыносимо жарко и бросает в лёд, промораживающий тело до самых костей. Контрастная боль расползается по телу, стремительно захватывая нервные окончания и скручивая их в тугие узлы в животе, груди и прямо под горлом, словно туда подвесили камень.       А та, кого позвали, неосознанно вскидывает свою наивную голову, затравлено дергается и тут же прячет лицо в коленях, давая мне возможность не зашипеть злобно, отгоняя опасность от своей самой уязвимой части души, а лишь прохладно вскинуть бровь.       – Без проблем, если больше не будешь так меня называть.       – Почему? В школе Дени...       – Мы уже не в школе. Пожалуйста.       Она все же ещё раз отзывается, тихонько, надломлено подвывает и все же просачивается в просьбу едва заметной дрожью. Что-то почувствовав, Инга меняется в лице и молча кивает, вновь переключаясь на Яну, и под её тихий говор вырубается прямо сидя.       Её не будит даже дверной звонок, а Яна тихо матерится, заглянув в телефон, на котором с расстояния в пол комнаты вижу время за полночь и несколько строк сообщений в открытом мессенжере. Яна шёпотом просит меня открыть дверь, пока сама судорожно вскакивает с кровати и запихивает в сумку ноутбук, провода, пару флэшек и съемный диск.       – Вероник, там Яр. Отдай ему пожалуйста, я не могу с ним встречаться до годовщины. У него какой-то пожар, срочно нужно... Зараза, предупреждала же, – на одном дыхании бормочет, вручая мне чёрный ремень сумки, и мягко, но настойчиво выталкивает в коридор.       – Привет, Ярослав... и Регина? – произношу, открыв дверь и заметив с той стороны и брата, и сестру, глядящих на меня с изумлением. У Регины оно, однако, почти сразу стягивается кривой, недоброй ухмылкой.       – Одноклассница Инги. За домашкой пришла?       С каждой секундой молчания, пока я не собираюсь ни отвечать, ни отводить от нее максимально тяжелого взгляда, она успевает и покраснеть от смущения и побледнеть от злости, дёрнуть плечами, скрывая нервозность, и с вызовом посмотреть на брата.       А я могу опять думать только об одном.       Как же мне все это осточертело. Определить, что именно, не выходит, но внезапно хочется уехать так далеко, как только возможно, и забыть о последних месяцах хотя бы на пару часов. Притвориться, что вернулась в свою прежнюю, скучную, рутинную жизнь, больше похожую на тесную будку со стабильными сквозняками, зарплатой и существованием, незаметными для остального мира.       – Привет, Вероник. Прости, мы не ожидали, что у Яны гости, – говорит Ярослав, вежливо улыбнувшись.       – Она вроде сложила все, – вкладываю черную ручку в протянутую ладонь.       – Можешь её позвать, пожалуйста?       – Она не выйдет.       Лицо Ярослава искажается короткой гримасой, но он понимающе кивает. Зато его сестра, все больше напоминающая ощетинившегося дикобраза, зло хмыкает.       – Опять разосрались? Слушай, Яр, а ты не пробовал найти себе кого-то... не такого выебистого?       – Это как ты что-ли? Хватит лезть не в свое дело, – он смотрит на неё строго, но закатившей глаза Регине нотации до одного места. Вдобавок она демонстративно, громко фыркает.       – Такая как я в жизни не посмотрит на такого, как ты. Что ты долбоеб, что она какая-то потеряшка из страны фей. Хотя да, совместимость на лицо.       Ярослав ведёт себя на удивление спокойно, когда даже у меня от возмущения внутренности вскипают. Он проталкивает её мимо меня в коридор.       – Обидишь её, я с тебя шкуру спущу, – предупреждает Ярослав, хотя мне кажется, что Регина даже не потрудилась его услышать, скинула высокие берцы и гордо прошествовала в сторону кухни.       Мой опыт братских и сестринских отношений ограничивается лишь наблюдением за Макаровыми, но даже не связанные крепким духом товарищества и дружбы, они тем не менее никогда не позволяли себе оскорблений и открытого неуважения. По крайней мере при мне.       Поэтому такое поведение девчонки, ещё не шагнувшей в восемнадцатилетие и уже не вмещающей свою гордыню и эгоцентризм в рамки тонкого, угловатого тела, вызывает смесь осуждения с неодобрением.       Хотя теперь отсутствие Яны на празднике Регины более чем объяснимо. Едва ли там была бы кстати драма, учиненная взбалмошной именинницей.       – Регина останется с вами, Яне все напишу. Инга тоже тут? – получив кивок, Ярослав с тенью досады смотрит вглубь квартиры, где исчезла сестра, и у меня начинает зудеть порыв заступиться за Яну, а заодно высказать презрение к терпящему подобное говно Ярославу.       Да только у меня есть вопрос куда более волнующий, чем защита достоинства толком незнакомой мне Яны.       – Ярослав, где Слава работает?       – Предприниматель. Доброй ночи.       Регину нахожу уже в спальне посередине пламенного спора. Точнее, пылает только она, в то время как глаза огненно-рыжей веснушчатой Яны сверкают глыбами арктического льда.       – Ко мне какие вопросы, а? Эти два долбоеба не могут найти мне места, а ты меня крайней делаешь?!       – Я никем тебя не делаю, Регин, хватит орать, ты тут не одна.       – Мне плевать на твоих подруг!       – А мне нет, и это мой дом, поэтому ты либо закрываешь рот и сбавляешь тон, либо идёшь ночевать к лифтам, – впервые увидев Яну такой холодно-резкой, словно она рассекает воздух хлыстом своего голоса, проникаюсь к ней некоторым уважением.       – Я бы с радостью куда угодно поехала, лишь бы не сюда, – Регина повторяет нервное движение плечами, как минутой раньше на пороге, и вперивает взгляд в Ингу, разбуженную и теперь сонно моргающую в попытке понять, что происходит. – Да только родители забили на меня хуй и ездят по отпускам, а вернувшись, вышвыривают меня из квартиры. Один мой брат резко укатил в какую-то долбаную командировку, а второй решил сплавить меня на няньку, потому что тоже до пизды занятой. А потом давайте удивляться, а чего это Регина такая нервная? – судя по тону, резко визгливому под конец, она кого-то передразнивает. – Да потому что...       Инга вдруг швыряет в неё подушкой и смотрит настолько презрительно, что Регина смолкает на полуслове и как-то вся сдувается, уменьшается до бледной тени самой себя, и даже слышно, как нервно сглатывает.       – Тебе не нянька нужна, а успокоительное, сук, что ж ты так орешь-то? Приехала связки надрывать? Который вообще час?       – Самое время спать, – Яна кидает на кресло, недавно освобожденное мной, постельное белье, и кивает Регине. – Разложи сама, хорошо? И постарайся больше не орать. Для меня это все такая же неожиданность, как для тебя.       Она уходит на кухню, качая головой с несколькими неумело заплетенными Ингой косами. Инга указывает мне тоже выйти.       Уже из коридора слышу её вибрирующий, шипящий голос. Смысла влезать в разборки в себе нахожу не больше, чем желания. Яну нахожу на кухне с пустым взглядом в стену и банкой чая, забытой в руке.       Еще не отмершей частью человечности ощущается, что тут нужен какой-то разговор. Жизненно необходимы слова для разряжения обстановки или оказания поддержки, но я настолько забыла о том, как по-человечески утешать кого-то, кроме любящей жёсткую встряску Наташи, что не нахожу в себе ничего, кроме коротко брошенного взгляда. Не уверена даже, что смогла изобразить сочувствие.       Бесполезная, абсолютно бесчувственная машина, которой повезло по жизни прилипать к тёплым, открытым людям, и отплачивать им за это пустым молчанием и забранной из безжизненных рук банкой с чаем.       – Она не такая уж плохая, – вдруг тихо выдаёт Яна. Я сильней сжимаю челюсти и нагретые стенки банки пальцами. – Просто очень несчастная.       – Это не повод пытаться сделать такими же всех вокруг, – отрезаю, не в силах изображать нелепое понимание и неискреннее сочувствие.       – Как-то же ей надо избавляться... от этого всего её... негатива. Просто она не знает как, её не научили. Ей самой сложно быть такой и постоянно сталкиваться с осуждением извне, но она не может понять, в чем её проблема.       – Её проблема в том, что она её даже не осознает, это же и слепому видно. Только вот безусловное принятие её загонов не поможет ей, Ян. И отношения ваши как были в заднице, там же и останутся.       – Точно, – подтверждает Инга, входя в кухню и прикрывая дверь. А я тут же опускаю взгляд в чаинки, лишь бы не смотреть в веснушчатое лицо на грани слез.       – Ин, ну ты хоть, – просит она жалобно, заставляя меня почувствовать себя отщепенцем. Точнее, напоминая о том, кем являюсь в этом теплом кругу. Острым углом в месте, где должна бы пройти мягкая дуга поддержки. Инга подходит к Яне и, обнимая её за плечи, бодает лбом в висок.       – Ян, мне жаль тебя, правда. И я понимаю, что ты привыкла понимать всех вокруг до бесконечности, прощать, наставлять и подстилать свои нервные клетки под ноги всем нуждающимся в коврике. Но ты уже не первый год Регину знаешь. А вы топчетесь там же, где начинали.       – Не там же, неправда.       – А, ну да, – Инга забирает протянутую чашку с чаем, не сводя сурового взгляда с понурой Яны. – На момент знакомства она ещё не могла материть всех в таком количестве и многообразии. А в остальном...       – Ей нужна помощь, и я стараюсь хотя бы не усугублять.       – Но ты усугубляешь. Ей профессиональная помощь нужна, а не понимание.       – И как ты себе это представляешь? Потащить её к психологу силком? Угрозами? Ты видела, как она себя ведет, она никогда не согласится.       – Это не твоя задача, – вдруг вклиниваюсь я, на минуту забыв о попытке наскрести в себе сочувствия. Яна смотрит обреченно, как однажды в зеркале выглядела я. Как готовый все бросить человек. До боли знакомая картина. – У неё есть семья, как минимум два брата и, я так поняла, родители в наличии, хотя судя по рассказам на них рассчитывать нельзя. Максимум от тебя – дать понять Ярославу и Славе, что... что их сестре необходима помощь. Это ж надо было так назвать, – морщусь, отдавая вторую кружку Яне. Она тихо посмеивается, немного отвлекаясь от подавленности.       – Вообще-то они Ярослав и Святослав. Но Слава злится, когда используют полное имя. А родители у них непростые. Себе на уме. Почти не участвуют в жизни Регины. С мальчиками ещё хоть немного возились, а вот её растили братья. Каково девочке расти с двумя парнями?       Инга закатывает глаза, видимо, слушая и без того известную ей информацию, и остаётся непоколебимой.       – Не надо быть кандидатом психологических наук, чтобы увидеть классического недолюбленного и брошенного ребёнка, по умолчанию настроенного против всего мира. Братья тут ни при чем, они как раз ей помогают. Оба. И ты взялась её из этой задницы вытаскивать?       – Инга!       – Янина!       Их противостояние затягивается, обе напрочь забывают о чае, да и обо мне вспоминают, только когда я подаю голос.       А это происходит не скоро, потому что непросто уложить по извилинам мысль, что у меня и Регины есть нечто общее. То, что я навсегда хотела бы вычеркнуть из моего прошлого. Первый поворот не в ту сторону.       Чёртовы психологические игры с умами других людей, крепко завязанные на ревности.       Тем более, что пользы они не принесли, зато вреда столько, что до сих пор приходится отряхиваться и отмахиваться.       – Она тебя соперницей считает, ревнует брата. Её можно понять, ты же сама сказала, что они сами её воспитывали.       – Мне нужно выпить! – провозглашает Инга, ставя своеобразную, но твёрдую точку в теме, и выуживает все ту же бутылку из холодильника. – И почему вы меня не разбудили?       Спустя час уже захожу в свой подъезд, оставив девочек на продолжение праздника, но больше не в силах делать вид, что принадлежу к их нормальному, стабильному миру проблем и радостей в отношениях, на работе и везде кроме.       Не мне со своей стабильностью исключительно в эмоциональных провалах и взращивании комплексов втираться в их хоровод.       Вибрация громко расходится от телефона на раковине и жужжит по стенам, быстро добираясь до уже остывшей воды в ванной, а следом до моего погрузившегося в дрему сознания. Где-то на задворках сознания Инга снова просит сообщить, как доеду. Я даже не вспомнила об этом, по приходу сразу запрыгнула в ванную.       Мне хочется взять откуда-то надежду, что все будет хорошо, хоть какой-то пресловутый сигнал, знак, молнию в небе, чтобы взять, присвоить, одолжить у неё сил продолжать идти вперёд.       Потому что жизнь, и прежде-то черно-белая, сейчас окрасилась в неравномерно серый с размазанными линиями угля и упавшими на них кляксами слез. Я хожу между прежних ориентиров. Но теперь они утеряли всякий смысл, и я не могу ни их прочитать, ни новые возвести.       Мне хочется спрятаться в теплых, хорошо знакомых объятиях папы, снова ощутить это потрясающее чувство, что мир – лишь пшик и вспышка против могущества этого человека, моего героя. Я хочу плакать. Спрятаться ему в грудь, залить слезами рубашку и выть в голос, признаваясь во всех грехах, чтобы теперь увидел меня настоящей.       Той тварью, холодной и циничной, что выросла из так бережно взращиваемой высокоморальной и воспитанной принцессы льда.       И чтобы принял меня вместе со всем моим багажом того, что сама в себе едва выношу. Хоть кто-то принял и показал, что такое возможно в этом мире, и сказал, что мой случай ещё не самый безнадёжный. Это ведь положено делать родителям, считать своих детей лучшими по умолчанию даже с недостатками, и если не смогла мама... папа сможет?       Покрытое конденсатом зеркало уже прояснилось в центре, аккурат напротив лица, и издевательски отражает лицо с натертыми красными глазами, съехавшую с макушки дулю и поджатые, но все равно дрожащие от булькающих внутри слез губы.       Я долго стою перед зеркалом и смотрю в свои глаза.       Дыхание спирает одним ударом изнутри, раздувает грудь, распахивает до боли и тут же сжимает спазмом на второй удар. Я задыхаюсь. В этой жизни. В самой себе. В той грязи, что поднялась со дна склизкой тиной с первым шагом Дениса в мою жизнь. От которой столько бежала, закрывая глаза и отворачиваясь, отплевываясь от горечи, только чтобы оказаться в ней по самую шею.       Зачем я тут, мам, пап? Зачем?       Новая вибрация крюком подхватывает и вынимает из отчаяния посередине тяжелого вдоха, заставляет сжать зубы и расслабить мышцы лица, превращая его из перекошенной гримасы в равнодушную маску. Наташино сообщение вызывает уже искренний, облегчённый выдох.        >> Жива и ооочень довольна;) Адрес кидаю точкой на карте. Сладких.       Второе сообщение открываю с куда более лёгким сердцем, чем было минуту назад, и в него тут же прилетает остро заточенная стрела. Словно изощренное наказание, что позволила себе расслабиться.        >> А ты знала, что он сохранил ключи от твоей старой квартиры?       Их не было так долго, что я уже забыла и не ждала новых. Сначала беспочвенно надеялась, а потом уцепилась за продолжительное молчание и сама себе поверила. И если прежние сообщения вызывали панику, злость, растерянность, а в конце и желание ответить на чужую провокацию своей собственной, то теперь не откликается ни одно из чувств, будто они все разом отрафировались. Даже те, что огромным кулаком давили мои внутренности минуту назад.       Плакать больше не хочется. Кричать тоже.       Только бежать прочь.