Перезаряжай

      – Денис Александрович, на двенадцать приехали, я проводила в малую переговорную, там все готово. Вот отчёты за шесть месяцев, пометки согласно вашему письму. А это вам просил передать Святослав Дмитриевич, он заходил, когда вы уезжали утром.       Марина кладет поверх трех черных папок большой конверт, на первый взгляд пустой, и растерянно замирает, когда я в течение минуты не отвечаю ей ни словом, ни взглядом, неотрывно глядя на сгруженную на стол стопку с конвертом поверх.       – Денис Александрович, может, вам кофе? – спрашивает секретарь с оттенком неуверенности, переминаясь с ноги на ногу.       Я всегда собран, на работе нет места ни иллюзиями о свалившемся на голову успехе, ни везению. В стекле этой высотки только неустанные бои за контроль, власть и деньги, желание урвать себе кусок, да побольше, чтобы на случай допущенного промаха было, чем откупиться и прикрыть задницу. Или подставить вместо своей чужую, когда все оборачивается в совсем безнадежную сторону.       Сосредоточенность. Цель. Решительность.       Свою юридическую компанию я открыл сам, совсем маленькую и скромную, но мои амбиции и оправданные риски быстро вывели её на новый уровень, а наконец увидевший во мне достойного своего имени наследника отец взялся за моё покровительство и вывел её в топ востребованных фирм по столице.       Но благодарен я ему не за это. Я бы не добился такого успеха без его опеки, связей и рекомендаций, однозначно, но главный мой долг перед ним в другом.       Ведь чтобы добиться чего-то, мне надо было сначала вылезти из той ямы, куда я наглухо скатился в первый год после побега из родного города. Не видя ни смысла, ни желания куда-то применять себя и свою жизнь, я только и делал, что травился алкоголем, избегал внешнего мира, а учёбе уделял внимание исключительно со стороны женского крыла общаги и всем, кто был готов хорошо провести время.       Мне это нравилось. Использовать готовых на все девчонок, развлекать их дорогими ресторанами и подарками, без оглядки тратя на это остатки сбережений на счету, подаренному отцом в день совершеннолетия, крутить ими, управлять лишь взглядом. Словом. Они были простые. Доступные. Готовые. Все и каждая.       Я хотел, чтобы обо мне говорили, и я этого добился. Девочки ко мне в очередь вставали, а я выбирал, считая, что это я такой охуенный.       Малолетний идиот, зацикленный на себе.       Или не только на себе.       Насколько надо свихнуться на одной девушке, чтобы после избегать остальных с русыми волосами и карими глазами? Ловить себя на поисках черт Вероники в других было больно. Находить, – невыносимо. Потому что все равно – не то. От вызывающих, уверенных взглядов вместо проницательного, скрытого ресницами, хотелось вырвать из груди сгусток обиды и ярости, оставленный там ею, и зашвырнуть подальше, лишь бы отделаться уже.       Я был популярен даже среди парней, прилипавших ко мне в надежде урвать кусок удачи и славы и стащить одну из девочек, а то и сразу двух. Мне было не жалко. Если конкретней: абсолютно поебать.       Весь мой опыт первого года в институте ограничился убогим образом жизни и оставшимися в памяти яркими или размытыми кадрами, потому что я получил именно то, за чем ехал изначально, и это была отнюдь не учёба.       Чулки и туфли на длинных ногах. Стопки и бутылка на прикроватной тумбе. Крупное родимое пятно на бедре. Ярко-зеленые стринги, потерянные под кроватью одной девушкой, а найденные неделей позже другой. Татуировка какой-то зашитой куклы на лопатке. Отпечатки накрашенных губ на зеркале и выведенные там же помадой номера телефонов, красным сигналом оповещающие, что эта встреча была, хоть и первой, но однозначно последней.       И лютая ярость каждый раз, когда на моей коже оставался засос или царапина.       А потом наедине я расплывался, как кусок дерьма в колодце. Ходил по кругу одних и тех же вопросов, как преданная, проданная псина, слабый сопляк, не на шутку зацикленный на девушке, даже об этом не подозревающей и наверняка уже родившей ребёнка от моего брата.       Мы ведь друзья, Денис?       Мне всегда было плевать, что отец думает обо мне – наверное, это своего рода возврат долга за его равнодушие к нам за все годы взросления после смерти мамы. Поэтому и его предложение учиться в Штатах я отвергал два года, приходя в настоящую тоску от мысли, что придётся расстаться с Вероникой на несколько лет.       Я ведь собирался уехать туда позже вместе с ней, забрать её с собой, учиться, вместе жить.       Я считал её своей.       Она меня тоже своим.       Другом.       Упиваясь вусмерть и трахая практически все, что движется, я злорадно думал, что, увидь она меня сейчас, наверняка бы пожалела о том, что выбрала не меня. А за те деньги, что я отправлял ей на лечение матери через брата, сразу бы меня простила за то, что бросил её одну в самый сложный период её жизни. Хотя сначала я и не знал, на что Женя одолживал ежемесячно приличные суммы денег.       А потом, оглянувшись, понял, что, узнай она все, я бы потерял её еще один раз.       Отец не ругался, да и смысла бы не было, даже швыряй он мне в голову техникой и посудой. Но он только смотрел на квартиру, превращенную в свалку, на то, что осталось от меня, и отводил глаза, будто один мой вид вызывал у него нестерпимый приступ стыда.        – Хорошо, что твоя мать этого не видит.       Неделя ушла на отрицание. Месяц, чтобы прийти в себя и смирится с тем, что впервые хоть в чем-то с ним согласен и превратил себя в самое настоящее дерьмо. Очень хорошо, что мама этого не видела. Но стыдно перед ней было все равно до жжения в груди.       Ещё три месяца, чтобы отчислиться и поступить заново, очистить историю академических провалов. Четыре года настолько же запойной учёбы, какой до этого была беспробудная блядская пьянка. Постороннего внимания стало ещё больше, но теперь от него тошнило и отворачивало, как от протухшего, зловонного ужина, а связи на одну ночь стали скорее исключением, чем правилом.       А причина всего, моего побега, злобы, моя одержимость жила на другом континенте. Так и не родив ребёнка и не выйдя замуж за Женю, она и не знала, что я озабоченным маньяком нанял сыщика на остатки банковского счета, чтобы просто узнать, как она.       Я добился много сам. Ещё большего с помощью отца. И просирать я это не собираюсь, хоть как бы ни было сильно желание схватить Веронику и трясти её за плечи, обнимать, путаться пальцами в её волосах и умолять о милосердии до тех пор, пока не выну, не вырву, не вымолю, не вылижу из неё прощение.       Кивком отправив секретаря из кабинета, разрываю конверт и неторопливо рассматриваю несколько фотографий одну за одной.       Сосредоточенность.       Я бы не удивился, узнай, что клиенты её салона в трети случаев приходят только чтобы пускать на неё слюни. Стройная, в этой юбке, плотно сидящей на тонкой талии и округлых бёдрах, в строгих туфлях и свободной, прямо таки монашески-закрытой до самого горла блузке, она даже на фото вызывает режущую внутренности жажду, заставляет кровь бежать быстрей и пускать импульсы возбуждения в низ живота.       Конечно, и этот слизняк не мог проползти мимо.       Никакого пояснения даже не требуется при взгляде на снимки, сделанные с улицы через стеклянные стены. На всех она либо работает с очередным клиентом, либо выходит наружу, и на каждой её сопровождает похотливый взгляд директора её салона.       С каждым моим движением рук, все более дерганым, и новой фотографией, расстояние между этим сукиным сыном и Вероникой сокращается. В углу стоит. Дверь ей придерживает. Вот уже протягивает руку к её изумленно-растерянному лицу с приоткрытыми губами и трогает игривую манящую прядь волос у виска, выпавшую из строгой причёски.       Будто у него есть на это какое-то право. На обратной стороне почерком Славы выведено имя и номер телефона. Мартынов Дмитрий Анатольевич.       Цель.       Слава отвечает почти сразу и, верный себе, не теряет времени.       – Фото получил?       – Смотрю. Когда снято? – услышав мой голос, Слава подтормаживает с ответом несколько секунд, которых мне хватает, чтобы в ярости скомкать одну из фотографий в кулак и жалеть, что в ладони картон, а не шея изображенного на ней человека со скользким взглядом и прозрачно ясными намерениями.       – Последние три недели. Это не все, но суть ты уловил. Он решительно настроен. Сначала вообще невозможно было сказать, предпринимает что-то или нет в ее сторону, а теперь не стесняется, как ты уже увидел. И... Ещё одно, – заминка, совершенно нехарактерная всегда собранному и прямому Славе, одним махом хватает за шкирку и швыряет из котла кипящей ревности в могилу страха.       – Что ещё?       – Я прослушал её телефон. Короткие вырезки, перемотка, ничего личного. Только время, когда они были наедине.       Слава открыто намекает на мой запрет проникать в ее телефон, ведь право его нарушать я самовольно закрепил исключительно за собой. И хоть не позволял себе большего, чем посмотреть её сообщения и один раз заглянуть в галерею, при этом не посягая на разговоры, злиться на Славу сейчас не позволяет ситуация. Тем более что я прекрасно понимаю, что скоро остатки моей совести загнутся, и мне придётся прослушать каждый ее разговор. Особенно с братом.        «Ты знала, что Женя был наркоманом?»; «Ты знала, что он злится, когда вспоминает о тебе?»       Гор был чертовски прав, когда сказал, что у неё уже предостаточно поводов въебать мне по щам. Разница между мной и ним лишь в том, что он хотя бы не делает вид, что происходящее – в порядке вещей и совершенно его не беспокоит, в то время как мне приходится лезть в ее личные дела с непроницаемой рожей эгоиста и мудака, якобы не понимающего всю низость подобного поведения и идущего к своей цели прямо по чувствами других.       По её чувствам. По тем, которые приходится собирать по крупицам, выхватывать из слишком резких, несдержанных выдохов или её фирменного, неизменного вызывающе-презрительного прищура, и крутить так и сяк в поисках её настоящей.       Она, черт возьми, не женщина, а сплошной ребус, за бесконечными запятыми и перевернутыми картинками которого не понять её сокровенного внутреннего мира. И причин, почему же она так ненавидит Женю.       «Ты знала, что он считает тебя фригидной?»       Да, Денис, охуенно ты не лезешь в ее жизнь, пять баллов.       – Рожай, что ты тянешь кота за яйца.       – Он ей угрожает. Ненавязчиво, но откровенно. Пока не увольнением, но это вопрос времени.       Тварь. Примитивное животное, не видящее дальше своего носа. Изнутри наотмашь бьёт лавиной ярости, в груди и сразу – по глазам. Вся обстановка кабинета превращается в контрастные строгие линии, пульсирующие краснотой. Приходится секунд на десять прикрыть глаза, чтобы хоть как-то с ней справиться и не спустить часть гнева на Славу.       – Она что?       Ответа жду с перебоями в сердечном ритме, беря вслепую верхнее фото, где Вероника отворачивает голову от Мартынова с едва уловимым выражением отвращения и поджатыми губами. Уверен, в тот момент она кипела от ярости едва ли слабее, чем я сейчас.       – Пресекает. При чём чем дальше, тем жёстче. Пытается делать вид, что не боится его, но за работу свою явно держится и осторожничает.       Вспышка гордости за неё вылезает на лицо самодовольной ухмылкой, впрочем тут же смытой мрачными мыслями. На самом деле решение я уже принял, и Слава это тоже понимает, но тактично даёт мне притвориться, что я занят борьбой с моралью и колеблюсь.       Нахрен такую мораль, если на второй чаше весов лежит достоинство и спокойствие Вероники.       – У тебя есть свободные люди?       – Есть. Пока припугнем?        Решительность.       – Конкретно, чтобы второго объяснения не понадобилось. Есть что-то по номеру, с которого ей пришло последнее сообщение?       – По классике. Подставной, зарегистрированный на этот раз в Кирове на имя некой Ларисы Михайловны Груздь, без возможности отследить сигнал. Яр рвёт и мечет. Говорит, что из под земли его достанет, это уже дело принципа. И ещё момент, Дэн, – Слава откашливается и заминается второй раз за разговор, чего вообще не бывало прежде, и я весь напрягаюсь, собираюсь в ожидании ещё одного удара. – Надо, чтобы она засветилась с тобой. Её постоянно кто-то пасет у подъезда, и люди эти не мои. Прямо армия какая-то вокруг нее собирается, – на смешок и попытку разрядить напряжение я отвечаю многозначительныи молчанием, и Слава тяжело вздыхает. – Мог бы подыграть. Мне надо посмотреть, изменится ли что-то, если её заметят с тобой, при чем не на нейтральной территории, а либо у неё, либо у тебя. В идеале везде.       – Следственный эксперимент решил устроить? Ладно, что-нибудь придумаю, – кидаю равнодушно, а внутри птица крыльями бьёт, принимается метаться в предвкушении.       Какими бы ни были причины Славы к подобной просьбе, выслушал я их уже в пол уха, всерьёз задумываясь, какой способ убедить её провести со мной время будет самым разумным, но при этом безотказным.       Хотя кого я пытаюсь обмануть? Если будет нужно, я спущусь и до грязного шантажа, испачкаюсь во лжи, лишь бы побыть с ней наедине хоть один час, даже если по его окончании буду лежать с растерзанной её злобой и когтями грудиной в луже собственной крови.       – Ты не надумал сказать ей про отца-то? Она заслуживает знать, – слышу в его голосе сомнение и уже не раз высказанный упрек, но не поддаюсь и отвечаю с резкостью, уже привычной для этого вопроса.       – Не лезь, я разберусь.       – Боже упаси мне туда, – он тяжело вздыхает и, уверен, качает головой. – Постарайся не тянуть. Кто бы ни были те, кто сидят у неё на хвосте, они могут что угодно выкинуть. А я пока не уверен, что они не имеют отношения к твоему брату. Или к этому Мартынову, но тут вряд ли.       Меня дико бесит. Что контроль над ситуацией, прежде крепко зажатый в руках, выскользнул из них неуловимо и быстро, как вынутая из воды рыба, стоило лишь втянуть во все это Веронику. Её участие в поисках спровоцировало что-то вроде эффекта падающих домино, только вот окончание этой череды падений пока остаётся неизвестным и с головой окунает меня в смесь страха за неё и злости на себя.       А я так хотел найти хоть что-то, чтобы привязать её к себе, а себя к ней, что утонул в своём эгоизме, в уничтожающей тоске по ней. И в результате сейчас варюсь в киселе своей ответственности и вины, что подставил её под удар, который даже не знаю, с какой стороны теперь ждать.       И как мне это ей сказать, признаться в слабости, в опасности, в ебаной одержимости ею, и при этом не потерять ее опять? Потому что знаю: в секунду, как она поймёт мои мотивы, она отшвырнет меня обратно со своей орбиты, на которую я и так зашёл едва-едва. Откинет в ледяное пустое пространство, где вместо ослепляющих, согревающих, опаляющих до мяса вспышек её эмоций я буду вынужден покрывать новые дистанции в миллион световых лет её равнодушия, уворачиваясь от метко пущенных метеоритов презрения.       Завершив звонок, сгребаю разбросанные по столу фото и не могу отказать себе в удовольствии задержаться на одном. Прижимает к груди синий ежедневник, цепко глядя на собеседницу. Всегда такая внимательная и собранная, как картинка из книжечек про этикет и строгость, какие видел у неё дома.       И от того воспоминание, как она дрожала всем телом, прижатая к стене, судорожно дыша и не сводя мутного взгляда с моего рта, лупит по телу ещё одним приступом возбуждения и трепета. Я хочу думать, и думаю, черт возьми, что это был совсем не страх.       В кабинет заглядывает секретарь, и я рефлекторно одергиваю брюки, хоть и сижу за столом.       – Денис Александрович, встреча уже идёт пять минут как, вас ждут.       Подождут!       Хочется рявкнуть, послать её и всю делегацию китайцев обратно в страну восходящего солнца, прыгнуть в машину и прямо сейчас поехать по адресу, который Вероника скинула сегодня утром с предложением встретиться в половину девятого вечера.       Но тут у импульсивности слишком высокая стоимость.       А пока приходится запереть на все замки зверя, заходящегося в предвкушающем экстазе, не покидающем с момента ее рычащего шепота. Самого громкого и несдержанного, что мне доводилось слышать от неё с момента знакомства в шестом классе.       Ненавижу тебя!       Ненавидь, Вероника, раз на другое мы с тобой оказались не способны. Ненавидь и ни в коем случае не останавливайся, пока мы оба в этом не задохнемся.       – Иду.       Кафе она выбрала сомнительное, маленькое и безликое, и прежде, чем заметить ее за самым дальним столиком у окна, уже на пороге ощущаю её присутствие, пряный запах эмоций и взгляда, поднятого от чашки в первую же секунду, будто она подвязана на меня так же, как и я на неё.       Что бы я не отдал, чтобы это действительно было так.       Но на самом деле она выглядит удивленно, опускает взгляд к запястью с тонкой цепочкой часов и хмурится. Ещё бы, до назначенного времени остаётся больше двадцати минут.       Официантка не успевает перехватить меня, а Вероника побороть растерянность во взгляде, а я уже опускаюсь напротив неё, глядя с привычной холодной ухмылкой, уже не один год выбивающей пол из под ног собеседника раньше, чем прозвучит первое слово.       Да только её ответ являет себя раньше, чем успеваю откинуться на спинку стула. Он взлетает вверх по выпрямленному позвоночнику, карабкается по поднятому подбородку и долетает до глаз уже разожженным докрасна вызовом, перехваченным мной на пол пути, как желанная добыча.       Только спустя минуту до треска напряжённой тишины, окунувшись в ее присутствие, как следует приглядываюсь и замечаю, насколько она бледна и измучена, опустевшая с нашей последней, такой недавней встречи. Какой-то недели ей хватило, чтобы накопить во взгляде смертельную усталость, на коже нездоровую бедность, вокруг глаз тени, а на щеках едва заметные, впалые ямки.       Молчим долго, хоть нам обоим есть, что сказать. В ее темных глазах хорошо видны отблески вертящихся в голове мыслей. Перехватить инициативу легко, сбить её ничего не стоит, и самый быстрый, верный способ – одно имя, и она зашипит разъяренной кошкой, забыв, зачем попросила, – потребовала, – встречу.       Но тащить его сюда кажется кощунством и извращением, особенно когда она каждый раз злится и нервничает при его упоминании, а я не готов, – не хочу, не буду больше, – делить ее с ним.       Поглощенный рассматриванием хмурой Вероники, не сразу улавливаю среди запахов выпечки и кофе эфемерный, едва заметный аромат. Взгляд сам собой соскальзывает с её лица на шею, скатывается по жемчужным пуговкам блузки и, наконец, со звоном сталкивается с белым чайником на столе.       – Это тебе, – произносит Вероника спокойно и, словно подтверждая, подталкивает по столу вторую пустую чашку. А я заглядываю в её и по бледно-жёлтому цвету напитка вижу, что у неё не тот. Не имбирный. – У меня ромашка, – подтверждает она зачем-то, принося короткую вспышку горечи, которую тут же давлю без пощады. – Денис, я хочу уехать.       Мне кажется, имей я неосторожность опрометчиво взяться за чайник, непременно уронил бы его, ошпарив нас обоих кипятком моментально вспыхнувшего, ничем не обоснованного протеста, но вместо этого лишь вскидываю бровь в вопросительном жесте, так и не выбрав, с какого вопроса начать, и представляю ей право выбрать, на что отвечать, самой.       – Я не прошу у тебя разрешения, – цедит, по-своему и совсем неверно прочитав мой жест, и ещё сильней выпрямляет и без того вытянутую спину, словно туда загнали кол. – Просьба у меня другая. Сними с меня слежку на две недели.       Просьба?       Условие, требование, ультиматум. В твёрдом голосе, прямом взгляде без тени сомнения, на которые покупаюсь без оглядки. Почти. Здравый смысл запоздало включает жёлтое предупреждение и тут же бракует услышанное, как нечто невыполнимое. И на этот раз замешаны не только мои эгоистичные причины, но в первую очередь её безопасность, ради которой я готов пойти на что угодно и разбиться в лепёшку.       – Я пока не знаю дат, надо договориться об отпуске, – снова начинает она, и по сжавшимся на чашке пальцам я вижу, что она на самом деле нервничает, так и не дождавшись от меня реакции. Потому что желанной ей у меня нет, а настоящую выдать я никак не могу. По крайней мере слепо и не смягчив хоть чем-то. – Надеюсь, в течение недели или двух уже все оформлю и договорюсь. Если... у руководства будет хорошее настроение, – добавляет и едва заметно морщит нос, пряча взгляд на дне чашки.       А все моё напускное спокойствие трещит по швам, слетает шелухой, рассыпается по плиточному полу неровными кусками. С таким грохотом, отдающимся в груди и ушах, что я едва успеваю подхватить разлетающиеся фрагменты и нацепить обратно на лицо.       И как же ты ему обеспечишь такое, Вероника?       Тем более теперь, когда этот прыщ не только подойти к тебе не посмеет, но и сам надбавку, отпуск и свою душу предложит.       – Снимешь? Пара недель. Пожалуйста, – добавляет с заметным усилием, снова пронзая меня своими мягко бликующими, как только что растопленный шоколад, глазами.       Черта с два.       Судя по её виду, она отступать не собирается, даже находясь в заметно проигрышной ситуации. Мне даже делать ничего не надо, чтобы выиграть этот бой. Всего-то отказать. А ей придётся либо смириться и уезжать, как есть, либо отказаться от своей идеи.       Да только наличие смирения у этой с виду тихой девушки, носящей внутри взрывоопасную смесь, я бы поставил под сомнение.       Анализ ситуации получается неожиданно коротким и приходит к логичному завершению чётким щелчком утреннего звонка Славе. Приходится приложить усилия, чтобы раньше времени не пустить на лицо победную улыбку, потому что сладкий вкус вот-вот падающего в жадно раскрытую ладонь желанного плода ощущаю уже заранее.       Мне на руки выпал флэш-роял, и не использовать такую возможность было бы непростительным грехом и откровенной глупостью.       – Хорошо, – киваю, глядя ей в глаза. И совсем не получается удивиться её недоверию, полоснувшему больно, но справедливо.       – Хорошо?       – Да, – повторно киваю. Она аж вперёд подаётся в попытке заглянуть не просто в глаза, а на самое их дно, вырыть дыру в зрачках. И видимо не так хорош я оказываюсь в скрывании эмоций, потому что она что-то вылавливает и с резким выдохом подаётся назад, раздувая ноздри, как разъяренный бык.       – Какие у тебя условия, Денис?       – Всего одно, – так хочется быть ближе, что облокачиваюсь на стол, наклоняясь совсем немного.       Этого должно быть достаточно, чтобы она импульсивно отвоевала пространство обратно и демонстративно отодвинулась назад на диванчике, но она сидит неподвижно, не сводя с меня настороженного взгляда лисицы, уже осознавшей, что попала в ловушку, но еще не представляющей, чего ждать дальше.       – Вероник, ты проведёшь две ночи в моей квартире.       Она дергается всем телом, включая звон чашек и ложек о блюдца, словно её прострелили насквозь, и теперь пули моей наглости скачут по столу и полу. Вот-вот на белой ткани и по жемчужным пуговкам расплывется пятно её презрения и ярости, смертельных для неё и живительных для меня. Стечет по её ногам на пол, откуда я бережно соберу каждую каплю и в очередной раз получу подтверждение, какой же я зависимый и жалкий идиот.       Время прийти в себя у неё есть, пока не спеша наливаю в чашку чай, и ещё больше даю намеренно, проверяя телефон. Сквозь фоновую музыку прорывается её тихое, ускорившееся дыхание, и сам начинаю дышать глубоко, медленно. Будто таким образом могу дать ей то равновесие, которого сам же её лишил.       Изначально я думал под каким-то предлогом затащить её к себе всего на один день, или даже пару-тройку часов, без мыслей о ночи. Тем более двух. Куда там даже думать о подобном, когда она игнорировала все мои звонки, одновременно и успокаивая, – она все такая же, – и выворачивая наизнанку, – она все такая же!       А сейчас попал в ее взгляд, увяз намертво, и вообще соображать перестал, замкнуло капитально и искрит до сих пор, пока и она, и я пытаемся хоть немного прийти в себя от такой подавляюще-отвратительной наглости.       Потому что мы оба чётко видим: на каждое её требование я с готовностью и жесткостью выставляю свое.       Получается как в долбаном кино, где какие-то помешанные идиоты уже не знают, как залезть к девке в трусы. А те вопят, что не будут с ними спать, только чтобы ночью все закончилось до примитивного предсказуемо. И самое паршивое, что мне нужно куда больше. Настолько больше, чем просто её тело, что от этой потребности меня крючит, словно издевательская пытка.       Меня не удивляет изумление, застывшее в ее радужках жесткой коркой. Что проходится по моей коже и вызывает мурашки под рукавами, так это ощутимая, осязаемая изморозь её страха, согнавшего с лица краску и расширившего зрачки до размера чёрных дыр. Приходит она в себя резко, услышав подошедшую официантку, которую я, по правде, и сам не заметил, напрочь промороженный её неожиданно явившими себя эмоциями.       – Желаете что-то ещё?       – Нет, – она провожает спину девушки, прежде чем медленно, словно с усилием втянуть воздух через нос. Показавший себя страх уже скрылся, будто и не было, напоследок только задиристо щёлкнул меня по носу, сменившись видом высокомерной стервы. – Ты обещаешь, что отзовешь своих людей от слежки?       Становится паршиво до такой степени, что даже отпитый наконец чай горчит на основании языка и спускается вниз неприятной вязкой жижей. Насколько она считает меня подонком, что даже не попыталась поторговаться за меньшее время или прямо послать меня нахуй? И совершенно неважно, что это было бы абсолютно бесполезно, потому что она, мне хочется в это верить, знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать всю бесполезность попыток меня отговорить.       Настолько, насколько ты заслужил, Денис.       – Да. Даты скажешь, как договоришься на работе. Я заберу тебя завтра с работы. Пойдём.       Она будто не слышит, или не находит ни слов, ни голоса всю дорогу до машины. Идёт за мной послушно и тихо, пуская по телу дрожь удовольствия. Ловлю каждую вибрацию, зная, что долго её податливость не продлится, и откровенно ловлю кайф. Около открытой мной двери машины она замирает, испытующе глядя с сиденья на меня, не делая попыток сесть.       – Зачем тебе это надо? Ты что-то узнал? – спрашивает она осторожно, обхватывая себя руками, будто теплый летний вечер оказывается для неё зимней вьюгой.       – Можно и так сказать. Как давно ты была в своей родной квартире?       – Давно. Как уехала из города, так туда и не возвращалась. В девятнадцать, – поясняет то, что я и так знаю. Подслушал, подсмотрел без спроса и ведома. – Думала... продать её, – признается нехотя и отшагивает от машины. – Я на метро.       Что-то в ее голосе звенит, натягивается совсем тонко, дребезжит и вот-вот лопнет напряжением, как давно назревающий, но упрямо молчащий гром. Только поэтому молча киваю и позволяю ей медленными, заторможенными шагами двинуться к метро.       Потому что, когда грянет эта гроза, я обязан быть рядом. И в этот момент она уже должна если не пустить меня в свою жизнь, то хотя бы смириться, что сам я из неё уже точно не уйду.       Следующим вечером ожидаю увидеть её в приподнятом настроении, освобожденной от нежелательного внимания Мартынова, но ко мне в машину она садится с видом ещё более прихлопнутым, и всю дорогу до моего дома мы молчим, а я разве что не выжигаю дыры в бамперах передних машин взглядом, удерживая его на дороге и всеми силами не пуская к сидящему на соседнем сиденье облаку холодного, пробирающего до внутренностей тумана.       И списать это ее состояние на её вынужденное и короткое, – чертовски короткое, – сожительство со мной, не составило бы труда, не зайди она в квартиру с таким видом, будто принадлежит она вовсе не мне, а ей.       А я, оказавшись на расстоянии всего в шаге от неё, источающей едва уловимый запах мяты и чего-то сладкого, снимающей с шеи лёгкий серый платок, вдруг стопорюсь. Тот самый идиотский момент, когда ловишь, крепко хватаешь руками наконец сбывшееся желание, а что с ним делать дальше – не представляешь.       Потому что все мои желания никак не укладываются в рамки тех отношений, что мы навертели своими стараниями. И по большей части винить в этом я могу лишь себя.       Судя по выражению её лица, наконец, обращенного ко мне с немым вопросом в глазах, в трех соснах простейший ситуации потерялся не я один, но у неё хотя бы есть на это веские причины, в отличие от меня. Поэтому не нахожу ничего лучше, чем кивнуть вглубь просторного коридора, и прохожу первым в гостиную, наискось залитую прощальными лучами почти уже севшего за крыши домов солнца.       Но оно напоследок цепляет меня в свои лучи со спины, обвивает обжигающими лентами колючего взгляда и влетает промеж лопаток опоздавшим на сутки вопросом.       – Зачем я тут, Денис?       – Просто так.       Я оборачиваюсь к ней медленно, скользнув изучающим взглядом по неяркой обстановке, черному дивану и телевизору на стене, будто из нас двоих впервые сюда зашла вовсе не она, и наконец с готовностью сталкиваюсь с кипящей в ее глазах лавой гнева. Он пузырится и булькает в лучах солнца, ослепительно янтарный, подсвеченный и бесстыдно выставленный напоказ. И вызывает ощущение лёгкой щекотки по всему телу, заставляя нет бы притушить, так распалить Веронику еще сильнее.       – Потому что я так захотел, – добавляю и ухмыляюсь максимально довольно, нашкодившим пацаном. А она считывает, подцепляет мою провокацию и тут же сминает её в пустой газетный лист, захлопываясь чугунной дверью отчуждения и едва не врезав ею по моему самолюбию.       – Ты преувеличиваешь ценность своих желаний, – Вероника хлещет презрением, щуря глаза, и надежно укрывает тенями ресниц почти уже застывшую лаву.       – А ты своих – нет? – досада отдается коротким ударом под рёбрами, гоня вглубь квартиры. – Хочешь поехать в отпуск без охраны, учитывая, в каком положении находишься. Очень умно.       – Охраны? – раздается мне в спину недоуменно, когда я распахиваю дверь в гостевую спальню. Вероника обходит меня вокруг и встаёт точно на пороге ко мне лицом. И смотрит. Так долго и пристально, что становится заметно, как недоумение переходит сначала в коротко мигнувший протест, а потом с лету ухает в глухую, беспросветную горечь, окрашивая её глаза густой тьмой. – Охраны, говоришь? А как насчёт слежки? Копания в личной жизни, в грязном белье и в том, на что у тебя нет права? Как насчет неуважения всяческого личного пространства и его самовольное, отвратительное, эгоистичное нарушение? Охранник, блять. Я не просила тебя воровать мою жизнь и совать в неё нос, Денис.       Впору за голову хвататься от ее слов и биться лбом в захлопнувшуюся в лицо дверь. И совсем не потому, что я жалею о постоянном наблюдении за ней. Я и не на это пойду, если потребуют обстоятельства, лишь бы не дать Веронике попасть в беду. Схвачу, прижму, привяжу и никуда не выпущу из поля зрения.       Но хочется рвать рубашку на груди, доходя до самых ребер, от осознания, что, какими бы благими намерениями не оправдывались мои действия, и сколько бы я не желал ей добра, суть от этого не изменится.       Вероника на все сто процентов права.