Перезаряжай

      Я опрометью несусь вперед, но все равно чувствую, как он громко дышит в спину, хрипит и рычит раненным зверем, неотвратимо настигает, ломая по пути ветки и остатки моей выдержки. Я хочу споткнуться, рухнуть, сдаться на волю ослабевшим ногам и...       Я сама по себе.       Падаю. Ниже, туда, где нет света, нет тепла. Ни одной улыбки. Только смех. Женский, мужской, писклявый смешивается с низким, с царапающими слух предсмертными хрипами и воплями невыносимой боли, от которой хочется содрать собственную кожу. По голове бьёт визг, высокие частоты лупят по вискам и пробивают их насквозь теперь уже моим криком. Ещё.       Ещё.       Голос срывается в хрип. Горло горит и кровоточит, но крик не стихает. В исступлении впиваюсь пальцами в щеки и царапаю, оставляя под ногтями кожу.       Выбраться. Хоть куда-нибудь.       Упасть ещё ниже, если наверх хода нет из этой ямы, заваливающей меня влажной землёй с покатых стенок. Она забивает глаза, путается в волосах, погребает с головой в тяжёлом отчаянии.       Надо жить моментами.       Рывок. Полет. Поток ветра подхватывает и качает из стороны в сторону, шепчет тихо, нежно перебирает волосы, сжимает в огромных горячих руках, ласково убаюкивает на волнах забвения. Утешает. Кутает в ватное одеяло, такое теплое, будто пролежавшее на солнце целый час.       Обжигает горячим дыханием кто-то надёжный и крепкий, настоящий настолько, что под пальцами каменеют мышцы плеч, груди и живота, когда веду пальцами ниже и ниже, в последний момент уводя ладони под чужие руки и сцепляя за спиной. Вжимаюсь в него всем телом и похотливо трусь, разве что не мурлычу мартовской кошкой. А он вдруг хватает за шею двумя руками, и большими пальцами поглаживает уголки моих подрагивающих губ, уже готовых растянуться в довольной, предвкушающей улыбке.       Меня прогревает всю, до костей, плавит мышцы, размывает в лужу желаний.       Рот открываю жадно, словно замучена жаждой, и ловлю палец кончиком языка. Обвожу по кругу и втягиваю в рот полностью. Сладость клубники растекается по рецепторам, смешивается с горечью табака и вкусом чужой кожи, и это оказывается настолько вкусно, что погрузившийся в рот палец сталкивается с моим развратным стоном.       Ты ему не нужна. И не была никогда.       Все иллюзия. Ложь! Никто не спасает от падения. Наоборот, любой ухнет на дно вместе со мной, утаскивая меня вниз быстрей, сжимая до боли в костях, а только что ласковые руки превращаются в тиски, раскаленные докрасна. Моя кожа под ними трескается, расходится высохшей корой и опадает гнилыми листьями прямо под спину.       Удар.       Покрывало из листвы оказывается очень мягким и приятно прохладным по голой, обожженной спине. Я принимаюсь кататься по нему, словно вырвавшаяся на свободу кошка. Выгибаю спину и вскидываю руки над головой, прямо к небу. И смеюсь-смеюсь-смеюсь, пока не начинаю захлебываться кровью, хлещущей из разорванного хищником горла.       Даже открыв глаза, продолжаю надсадно хрипеть ещё не умершим до конца хохотом, задыхаюсь, испугано тараща глаза в темноту. Даже без включённого света вижу собственное отражение в зеркале на весь потолок, подсвещенный иллюминацией ночного города. Меня тошнит и штормит даже лёжа.       Я ненавижу такие сны. Наркоманский бред, оставляющий в памяти то, от чего хочется поскорее избавиться, отмыться, отречься.       Ощущения.       Удовольствие в шаге от боли, связанное, сшитое с ней красной нитью настолько плотно, что не разорвать их, только самой на лоскуты разойтись. Тёплые объятия, необходимые, как воздух, ядовитые, как кислота.       Отпечатки.       Чужие пальцы на коже. Коньки на стене. Липкая кровь на бедрах. Сгоревшие до тла внутренности, изничтоженное сердце, и поднявшиеся из их пепла монстры собственных страхов.       Звуки.       Леденящие душу крики, останавливающий сердцебиение истеричный женский смех. Хруст-хруст-хруст шприца под ногой. Стон-стон-стон вымученного наслаждения прямо на ухо.       Вкусы.       Ландышевая вода. Чай с имбирём. Клубника. Табачная горечь.       Сон, напрочь испуганный пережитым кошмаром, уже однозначно не вернётся до утра, поэтому решаю выйти из комнаты. Встаю, и по щекам стекают ещё не до конца высохшие слезы.       В такие моменты я чувствую, что совсем не в себе. Теряю связь с миром абсолютно, словно инопланетянин, попавший в незнакомый, чуждый мир с какими-то чувствами, которые испытывать ему не положено, но он почему-то загибается от них, как от стремительно расползающихся по нервным окончаниям метастаз.       Ступаю осторожно, ориентируясь на тишину, скользящие по стене кончики пальцев и слабое освещение, и через гостиную нахожу путь к кухне.       Зачем я тут, Денис?       Не за тем же, чтобы втихаря и безуспешно искать выключатель и, плюнув на все, пить воду прямо из под крана, сложив ладони в ковшик? Или за тем, чтобы смывать с лица сеть высохших слез, делая вид, что не вижу, не чувствую кожей твоей тени в стороне, морозной прохлады твоего взгляда по моей смятой рабочей одежде?       – Я тебя разбудила? – голос грубо разрывает тишину. Без шансов ему сказать, спросить, упрекнуть. Без шансов мне оправдаться, извиниться, послать к черту. Надо было делать это сразу, а теперь поздно. После драки кулаками не машут.       Сама не знаю, почему не задала вопроса сразу. Могла бы потребовать объяснения сразу, а в случае отказа просто встать и уйти из кафе. Сначала я бы импульсивно и назло всем, – Денису, – решила никуда не ехать. А спустя неделю, которую провела бы, варясь в киселе злобы, наплевала бы на все и уехала, как есть.       Всё под тем же колпаком.       Но раньше он хотя бы был незаметным и не ограничивал возможности дышать. А теперь эти люди перестали скрываться, и даже не уделяя внимание, я запомнила пару лиц, стабильно поджидающих меня у дома или у работы.       И с каждым разом мне становится еще немного труднее дышать. Приходится давить протест, зажимать в пальцах до посинения, лишь бы сохранить молчание и вытерпеть, каждый раз напоминая себе об уговоре с Денисом, который подписала собственный кровью, и о папе, тоска по которому в последнее время достигла апогея.       Под её давлением я откопала в шкатулке кулон в форме солнца, когда-то давно подаренный им, и теперь ношу на цепочке, достаточно длинной, чтобы спрятать от посторонних глаз, но ощущать его тепло где-то выше сердца.       Но как мне было не использовать шанса хотя бы на две недели избавиться от этих преследующих меня хвостов, будто проживающих мою жизнь вместе со мной? Вместо меня. И хоть мне с трудом верится, что Денис действительно выполнит свое обещание в той форме, в которой мне бы хотелось, и кажется, что он вывернет наш договор наизнанку, я отчего-то верю, что он так не поступит.       Не со мной.       Горло саднит и голос сипит, будто орала я вовсе не в страшном сне, а в ещё более подходящей для этого реальности.       – Нет. Я работал.       Принимаю ответ кивком головы и тянусь к смесителю. Чудовища, приманенные ночным временем, принимаются выползать из щелей и растаскивать меня по кускам незабытых обид, гнева и моральной пустоты. И самый большой, воспаленный и уязвимый роняют у ног Дениса.       И я готова встать на четвереньки и карабкаться, ползти к нему по паркету под предлогом забрать свое, чтобы в последний момент извернуться и вырвать из него кусок для себя. Чтобы тереться об его коленки одержимой кошкой. Чтобы хоть на миг избавиться от удушающего чувства одиночества и стремительно растущего ощущения потери контроля над собственной жизнью.       Я ведь уже проходила это дважды.       – У тебя есть снотворное? – ни разу в жизни не использовав, сейчас готова на любые средства, лишь бы не оставаться без сна всю ночь. В одиночестве и своей квартире это состояние переносится легче, тогда как тут беспокойство и медленно возрастающая паника не оставляют других вариантов.       – Нет. Проблемы со сном? – Киваю головой и хмыкаю про себя без тени юмора. – Раньше были?       – А ты врач?       – Скорее больной, – могу только надеяться, что ночь сыграла мне на руку и скрыла, как меня передернуло от его невеселого смешка. Лица Дениса не увидеть в тенях, а слабое освещение из окон позволяет рассмотреть все ту же одежду: брюки и рубашку с парой расстегнутых пуговиц под шеей и небрежно закатанными рукавами.       Денис прислоняется плечом к стене в паре метров от меня через кухонный островок, и скрещивает руки на груди. Простое движение имеет неожиданный эффект.       Подсвеченные бледными иссиня-жёлтыми разводами света с улицы, его руки... это моя боль, моя болезнь, давний и так и не ушедший диагноз, прямо сейчас стремительно переходящий в стадию хронического. Сеть выступающих вен струится от запястий вверх причудливым, зовущим узором. Каждая манит, мутит сознание, и хочется пройти взглядом, кончиком носа, пальцами, губами, языком по каждой, до самого собранного на локте рукава. Растереть языком по нёбу вкус и тепло его кожи, чтобы дать снам, стыду и ненависти окончательно меня добить.       Денис уже не говорит, и я понимаю, что пропустила мимо ушей абсолютно все сказанное, голодно рассматривая его.       А он вдруг отлипает от стены и, обходя кухонный островок, подходит к одному из шкафов, ненароком помогая мне стряхнуть морок. С облегчением прикрываю глаза и не замечаю сразу, что он достал бутылку. В толстом стекле плещется что-то полупрозрачного, трудноопределимого цвета.       – Сомнительный способ борьбы с бессонницей.       Он молча наливает два стакана и протягивает один мне, и теперь света на его лице достаточно, чтобы заметить углубившиеся тени под глазами, взгляд смертельного заебавшегося человека и прилипшую ко лбу прядь волос, когда он разом выпивает всю порцию.       – Я ждала шоу от эксперта в хороших местах и алкоголе, – признаюсь честно, демонстративно нюхая напиток, прежде чем сделать небольшой глоток на пробу. Коньяк жжет язык и прокусанную ранку изнутри щеки, обволакивает горло и, наконец, тягуче стекает вниз волной разливающегося по телу тепла.       – Зачем я тут, Денис?       – Ты голодна?       Мы вскидываем глаза друг на друга, как столкнувшиеся в лоб, не заметившие друг друга бараны, и я нервно отшагиваю ровно в тот момент, как Денис делает ко мне один шаг и останавливается, так и не сделав оставшиеся два.       Такое мизерное расстояние, преодолеть которое не стоит ничего, но для меня оно вдруг оказывается спасительным. Единственным шансом не задохнуться в собственных фантазиях, невыносимо тяжёлых, влажных, истекающих слезами, пóтом, смазкой и спермой.       Не умереть прямо сейчас от разрыва раздувшегося где-то в горле сердца, оказавшись в одной из них.       Темнота никогда не помогала мне избавиться от ощущения мерзостности происходящего, стоило Жене лечь в мою постель, но мне хотя бы хватало совести всегда гасить свет и задвигать шторы, чтобы не давать ему возможности увидеть отвращение на моем отвернутом в сторону лице и повод в себе сомневаться. Я беспокоилась о его чувствах и таким своеобразным способом старалась их щадить.       Или так я себе говорила.       Убеждала, ловко прикрывая этой самой совестью, эфемерным и придуманным щитом, очередную низкую ложь. Месяц за месяцем я отрекалась от своих чувств, только чтобы во тьме признавать их, сдаваться им без боя и кричать-плакать-рычать про себя, что я так больше не могу.       Не могу видеть так близко лицо Дениса с чужим цветом глаз за секунду до щелчка выключателя.       И эту гниль я тащила в Женину похоть, в свою тьму, а утром брезгливо отшвыривала прямо под лучи палящего солнца или в свежевыпавший снег, обещая себе, что это было в последний раз.       Много, очень много последних разов.       А теперь Денис стоит так близко, – запретно, – что слышу тихое дыхание, вижу тускло блестящие глаза, как всегда приобретающие ночью магический бархатно-нефритовый оттенок, ощущаю каждый его взгляд, оставляющий тонкие царапины на открытой коже шеи и лица, и хочу сократить эти два оставшихся шага до одного вдоха. Податься вперед, встать вплотную, вцепиться ногтями в плечи, дёрнуть на себя за рубашку на груди до боли в пальцах и... что есть силы оттолкнуть.       Отойди, Денис, пока я и тебя не испачкала.       Отойди, пока не призналась нам обоим в том, что на самом деле я очень, очень голодна.       Понимаю, что допила коньяк, только ощутив в животе болезненную, сосущую пустоту, и отхожу к мойке. Скрываю в размеренных движениях и в струе воды мелкую дрожь рук и туда же заботливо прячу навалившуюся беззащитность.       Она подкрадывается тихо, незаметно, с незащищенной спины, смертоносной поступью хищника, и обнюхивает, задевает глубоким жадным дыханием шею и пускает по коже рук волну за волной болезненные мурашки, надёжно прикрытые рукавами.       Не уронить бы стакан. Только бы не разбить хрупкое стекло, тем самым открыто расписавшись в собственной уязвимости.       – Я хочу уберечь тебя, Верони-ка, – раздается над самым ухом совсем тихо, как один растянутый выдох, и мои пальцы вцепляются в толстые стенки, как в спасательный жилет.       – И как давно? – выдаю плевком, одной короткой порцией воздуха, прежде чем выпустить остальной медленным, болезненным выдохом.       Я хочу его оттолкнуть, стоящего так близко, что ощущаю тепло позвоночником, и вжимаюсь животом в столешницу, приходя в самый настоящий ужас от перспективы случайно его коснуться и почувствовать. Только мизерное расстояние отделяет его от меня, а меня – от шага в пропасть полного презрения к своему страху перед ним.       – С того момента, как ты убежала из актового зала.       Резко. Больно. Точно.       Одним махом оказываюсь летящий вниз прямо к острым пикам давней слабости, многолетнего позора. Мне нечего сказать, и ничего не сделать уже, только стоять и ловить дрожь по телу, давить её только для того, чтобы тут же трястись ещё сильнее.       Какая же ты дура, Вероничка.       По плечу бьёт током, когда резко отхожу в сторону, максимально извернувшись, но все же задев его по груди. Денис не двигается, не удерживает, даёт мне возможность сбежать без оглядки. И не отпускает ни одного едкого комментария.       Короткий путь до спальни я не чувствую ничего, словно оказалась убита, но ещё не нажали клавишу воскрешения, милостиво давая мне сполна окунуться в вакуум шока, зато щелчок ручки в спальню больше похож на снятие реальности с предохранителя.       Наверное, мне понадобится вся ночь, чтобы сполна осознать всю раскурочивающую ребра боль и понять, что он парой слов умудрился разворотить в моей груди то, что я бережно собирала и склеивала последние четыре года.       Свое преданное, проданное, истерзанное и растоптанное достоинство, первая трещина на котором появилась вовсе не в восемнадцать с Женей, как я думала все время, а в пятнадцать с Денисом.       Утро встречает солнечным светом, после бессонной ночи неприятно режущим по глазам. Теперь как следует рассматриваю несуразно большую комнату, окно с широким подоконником, ощущаю под обтянутыми в капрон стопами мягкий ворс ковра цвета кофе с молоком. И только вспомнив про зеркало во весь потолок, осознаю, что по факту комната не такая уж большая.       А ты мастер иллюзий, Денис.       Маленькая комната вместо большой. Месяцы внимания из жалости вместо искренней дружбы и интереса.       Потрясающая находчивость.       Из комнаты выхожу быстро, демонстративно шумно, больше не скрывая своего присутствия, как старалась ночью, но моё представление оказывается неоцененным – в квартире никого больше нет, о чем говорит и пустая спальня в темных тонах за приоткрытой дверью, и отсутствие пиджака и обуви в прихожей, и брошенные на самом видном месте ключи, очевидно запасные.       Неуверенно замираю на кухне, словно по невнимательности угодила за вражескую границу прямо под прицелы. Двойной красный двоеточием на часах монохромной серой духовки. Тройной оранжевый на панели температуры холодильника. Даже на вытяжке над плитой что-то держит на мушке подозрительным белым глазом. И чистота. Чуть ли не стерильная, блестящая, отталкивающая.       Чувство голода оказывается слабее нежелания заходить дальше, поэтому сажусь на подоконник в спальне и принимаюсь пролистывать соцсети, убивая час до выхода на работу. Смысл прочитанного и просмотренного теряется за мыслями, дребезжащими в голове нестройным хором разбросанных шестеренок.       Ночью мне хотелось удавиться от эмоций, которые Денис всколыхнул так просто, признавшись, что девять лет назад именно он был тем молчаливым сторжем и палачом за дверью туалета, что заставил меня всеми возможными способами сохранять тишину и до крови впиваться зубами в запястье. Конечно, потом я списала посторонее присутствие за хлипким полотном на игру эмоций и воображения, потому что пришедшая позже Инга не стала бы так долго молчать, а кроме неё никому и дела до меня не было, что меня более чем устраивало.       Оказалось, было.       Подглядел минуту слабости, послушал позорные всхлипы, припрятал и сберег, чтобы швырнуть обратно спустя столько времени уже забродившим и покрытым плесенью откровением.       Да только коварный день беспощаден. Он подсвечивает не только то, на что в ночи удобно и хочется обращать внимание, чтобы себя пожалеть, но и бескомпромиссно и твердо выхватывает все в округе, от чего уже не получается отворачитваться, с важным видом делая вид, что вовсе не замечаю то, чего не хочется.       Я хочу уберечь тебя.       Где ты был раньше, Денис, когда видел, что я преданным щенком ловлю каждое твоё слово, льну к твоему плечу зимой, будто бы случайно, тянусь к тебе всем своим существом, доверием и желаниями, совсем не оформленными, но метко выбивающими землю из под ног и сердце из груди?       Где ты был, когда решил уехать, не сказав ни слова, и приговорил меня к множеству ночей с одинаковыми душными, невыносимыми снами и вопросами?       Почему же ты не уберег меня от самого себя, когда еще была возможность?              Как всегда последние месяцы я напрягаюсь, стоит начальнику показаться в дверях, даже несмотря на его внезапную и поэтому пугающую потерю ко мне интереса. Ощущение подвоха и скорой расправы засело под ложечкой и дребезжит каждый раз, реагируя на его присутствие тревогой.       – Вероника Владимировна, получил ваше электронное письмо с вопросом об отпуске, – напрягаюсь ещё сильней, но Дмитрий Анатольевич смотрит прицельно в стену над моей головой. Недовольный, но не более обычного для загруженного дня. – Занесите заявление мне в течение дня, я подпишу. Дату уточните с коллегами, от меня возражений нет, потом зайдите в бухгалтерию.       Проводив грузную фигуру взглядом, расплываюсь в улыбке на все лицо. Я не верила, что он согласится, и ждала новой порции откровенных замечаний или намеков. Но нет, я уеду! Внутри поднимается, булькает эйфория и взрывается, отправляя салют лёгкого головокружения прямиком в голову.       Уеду, отрекусь от всего на целых две недели. Пропаду из мира и не буду думать ни о чем! Осталось лишь пережить одну ночь в чужой квартире, но теперь в свете скорого отпуска это кажется сущим пустяком.       Машина Дениса бросается в глаза сразу, как за мной мягко закрывается стеклянное полотно двери салона. Неизменно идеально чистая, агрессивно красивая, густо-черная, как нефть. Нахожу в себе желание посмотреть на начинку этого автомобиля, садясь на пассажирское сиденье.       – Как день? – раздается сбоку.       Недоверчиво вылупляюсь на Дениса, замерев с наполовину натянутым через грудь ремнем безопасности, не уверенная, что уши не подвели, но он отвечает коротким, бесхитростным взглядом, прежде чем выехать на дорогу и дать машине потеряться в потоке, а мне – в вариантах ответа.       Отвратительно после бессонной ночи. Муторно после обличающего утра. Тяжело после целого дня на ногах. Легко после одобрения отпуска.       И странно, очень странно после вопроса, кинутого небрежно и без предупреждения, который я не успела поймать и теперь растерянно подбираю и кручу, не зная, как подступиться, и что ответить. И не понимаю, дело ли в Денисе, или я просто разучилась вести непринуждённую, бессмысленную беседу, пусть даже о событиях прошедшего дня.       – Мне одобрили отпуск, – наконец выговариваю с щелчком замка ремня, напоминая себе, что об этом он уж точно должен знать. – Через две недели.       – Быстро, – Денис кивает без тени удивления, мельком глядя в пиликнувший телефон.       – Я не ожидала, – замечаю, что мы опять едем к Денису, и вспоминаю о другом. – Мне нужно домой.       Мне чудится треск лопающейся кожи на рулевом кольце, так Денис сжимает на нем пальцы. Вены проступают синими нитями, ползут вокруг выступивших косточек и юркают под манжету, о которую я спотыкаюсь взглядом без права идти дальше.       – Зачем? – из-за сцепленных зубов его голос звучит нечетко.       А мне становится... легко. Хочется выкинуть какой-нибудь фортель. Протянуть руку к рулевому кольцу, скользнуть кончиками ногтей по чёрной дуге и, осторожно миновав его пальцы и свернув к центру, со всей дури надавить на гудок. Выбить у Дениса почву и под ног, как он минутой раньше у меня своим вопросом.       Вместо этого я ловлю себя на улыбке. Ненормально широкой и довольной, когда всего в шаге от меня расходится земля трещинами, ломаются на осколки изумрудные льдины, а за поджатыми губами уже наверняка кроется очередное презрительное «Ты обещала, так сдержи слово».       – Мне надо забрать ноутбук и пару тетрадей, – наконец договариваю. Жадно ловлю его медленный выдох с коротко прикрытыми глазами, отмечаю смягчившиеся линии на руках и опустившиеся плечи. Он поворачивает голову. Я закусываю губы и, не давая ему шанса поймать мой взгляд, прячу его в коленках, наполовину прикрытых юбкой.       – У меня есть ноутбук, – отвечает неестественно спокойно, вызывая лёгкое разочарование, будто поток его эмоций мне привиделся.       – С чем я тебя поздравляю, – язвлю и перехватываю его короткий, потемневший взгляд. – У меня сегодня одно занятие онлайн, внеплановое, поэтому мне нужен мой ноутбук, книжки и, желательно, одиночество, – под конец голос съезжает с лёгкого сарказма до открытого, грубого упрека.       – Получишь свои книжки, – мой выпад уходит в никуда, сводится на нет его внезапно выброшенным белым флагом, едва заметным подрагиванием уголка губ и спокойным голосом. Вдобавок он откидывает голову назад, глядя на дорогу полуприкрытыми глазами, а руль снова держит двумя пальцами. Контроль. Весь – у него. И право открыть шею для моего укуса, точно в место, где слабо бьется жилка – тоже.       Чем я вообще управляю в этой жалкой жизни?       Денис сопровождает меня всю дорогу до квартиры, ждёт в коридоре, пока я забираю учебник и тетрадь из комнаты и ноут из кухни. Дверь соседей открывается аккурат, когда он молча забирает у меня из руки сумку, пока второй я никак не могу попасть ключом в скважину.       Мария Степановна выскакивает в коридор в халате и с таким невинным видом на лице, что создаётся стойкое ощущение, что она караулила у глазка.       – Добрый вечер, Верочка, – она улыбается как всегда приветливо, и начинает с намёком водить глазами в сторону стоящего у меня за плечом Дениса, будто он создал впечатление слепого или слабоумного и не может заметить ее манипуляций.       – Здравствуйте, Мария Степановна, – отвечаю, демонстративно продолжая крутить ключ и не делая попыток их знакомить.       – Верунь, ну хватит меня по отчеству уже, просто тетей Машей зови. Семья ж почти.       – Это на правах того, что я спала в вашей квартире? Простите, но для родственных связей нужно что-то посерьёзнее.       Слышу позади едва слышный выдох, похожий на смешок. Самой приходится сжать зубы, чтобы не посмеяться злым, неприятным смехом в лицо соседки, отношение к которой у меня сильно испортилось с последнего дня рождения её сына.       Потому что так откровенно и навязчиво сватать двух совершенно не заинтересованных в этом людей, да ещё приводя в пример сидящих напротив дочь и зятя, мне кажется верхом идиотизма. По лицу Максима в ту субботу было хорошо заметно, что он от стыда за мать хочет провалиться на пару этажей ниже. И ладно я, но чтобы своего сына рассматривать как какой-то предмет без собственной воли и желаний, надо быть совсем законченной эгоисткой.       О чем я и сказала Максиму, когда он прикрылся желанием проводить меня до квартиры и откровенно сбежал к лифтам, где я едва выдержала минуту сбивчивых извинений вперемешку с благодарностью за торт и визит. А ещё порекомендовала съехать от матери к чёртовой... матери.       – Я думала, тебе у нас нравится, – женщина растерянно теребит край пояса, весь в торчащих нитках, и посматривает на Дениса с новообретенной осторожностью. А он неслышно, но ощутимо подходит ближе, пока не касается моей лопатки грудью, вынуждая меня вздрогнуть.       – Всего хорошего! – спешно выдыхаю я. Судя по новому смешку, теперь практически на ухо, от Дениса не укрылись ни торопливые слова, вылетевшие на одной неестественно высокой ноте, ни моё желание поскорее разорвать контакт с ним, при этом не устраивая демонстративных сцен под соколиным взглядом постороннего человека.       А Денис вдруг перехватывает мою талию и твердо прижимает спиной к себе, заставляя подавиться ударом собственного сердца где-то в глотке. Вдыхает. Глубоко, медленно, нагло пользуясь моими в миг заевшими установками, утыкается носом в волосы позади уха. И опять вдыхает.       Один. Два. Три...       За нас двоих, ведь я не могу заставить сжатые спазмом лёгкие работать вновь и выхватить хоть каплю так жизненно необходимого кислорода.       И я вспыхиваю. Горю в самом настоящем огне заживо, глотая едкий дым и слезы, так и не пролитые в семнадцать лет, когда я неожиданно осталась в одиночестве без его тепла и даже не смогла плакать от боли. Они и сейчас не льются. Они выжигаются, испаряются и забивают горло кристаллами соли, не давая сглотнуть слюну.       Гонят прочь. Вырваться одним грубым движением и убегать так далеко, как возможно, мимо лифтов, прямо к прокуренной лестнице.       Он преследует меня всю дорогу вниз, пролёт за полётом, словно в ещё одном кошмарном сне. Хрипло дышит в покрывшуюся испариной шею, догоняет в подъезде эхом шагов, ставит подножку на порожке двери и напоследок бьёт в спину порывом неожиданно холодного, по-настоящему осеннего ветра.       Мой животный, интуитивный, оправдавшийся спустя восемь лет страх.       Желание вернуться домой стучит в груди тяжёлыми молоточками, но без шансов на исполнение, наливает тело апатичной вялостью, сопровождающей и всю дорогу до квартиры Дениса, и каждую тягучую, пропитанную напряжённым молчанием минуту поглощения заказанного ужина. Едва впихнув в себя несколько крохотных помидорок и листьев салата, оставляю толком нетронутый контейнер и ухожу в комнату.       – Вероник, – оклик ловит аккурат в квадратной арке, разделяющей кухню с гостиной, и парализует ноги. – Я сейчас уеду.       Мне видится, чудится повисшее красной нитью в воздухе «не жди», невозможное настолько же, насколько повернуться и уточнить, куда ему понадобилось на ночь глядя, зато безразлично передернуть плечами и уйти выходит мастерски.       Мне ведь действительно все равно, на кой черт он срывается куда-то, вдруг неуместно поставив меня в известность. Как и почему он почти весь вечер методично проверяет телефон и периодически едва заметно сводит брови.       Однако вплоть до начала урока я беспокойно мечусь по пустой квартире в попытке хоть как-то совладать с внутренним беспокойством и до нервной икоты иррациональным и не уходящим желанием провести пальцем над его переносицей и разгладить образовавшуюся там морщинку. А заодно поинтересоваться, какая же из проблем, наверняка многочисленных, не дает ему покоя.       Он уже ушёл, а я все ещё его не отпустила.       Когда же я успела подойти так близко к краю этой ямы, едва выбравшись из другой?       И подхожу ближе, когда после проведённого урока категорически запрещаю себе выглянуть из комнаты и убедиться, что шаги в коридоре получасом ранее были вовсе не игрой воображения. Вместо этого накрываюсь с головой одеялом и отдаюсь тяжёлому сну.       Утром меня будит вовсе не будильник, а нежная мелодия звонка. Отвечать приходится, едва продрав глаза, и приветствует меня незнакомый мужской голос.       – Привет, чика-чика, спелая клубника.       Вылупляюсь на свое отражение в потолке, прослеживаю собственное тело в домашних штанах и футболке, и наконец останавливаюсь на одеяле, сброшенном с кровати в виде скомканной кучи, удивительно точно отражающей состояние в моих мыслях и растерянное молчание.       – Это Ян, из аквапарка, помнишь? – даже со столь любезной подсказкой, вспомнить выходит не сразу. Сначала всплывает картинка наполовину скрытого водой девичьего лица, а потом уже подсевший на борт молодой мужчина.       – Помню, да, – не скрываю возмущения, вполне оправданного столь ранним звонком. Однако оно сменяется паникой, стоит мельком взглянуть на часы и увидеть, что я проспала. Стремительно вскакиваю и хватаю с кресла бережно сложенную туда офисную одежду, одновременно прижимая к уху телефон.– Ты что-то хотел?       – Как смотришь на кофе? Сегодня, завтра?       – Долго же ты думал, – бормочу, поправляя резинку чулка. Только воспитанная папой потребность в соблюдении порядка заставляет сложить одежду в аккуратный квадратик, а не швырнуть в сумку смятым комом. – Я сейчас спешу, давай потом это обсудим?       Едва выслушав его согласие и попрощавшись, выбегаю из комнаты и залетаю в ванную, уже предугадывая количество говна, ожидающего меня в салоне за опоздание, вплоть до отказа в уже одобренном отпуске. В том же темпе бегу в гостиную, смахивая воду с лица, и два вскинутых мне навстречу лица вызывают конкретный ступор, подставляют незаметную подножку и срывают с губ по-детски нелепое «Ой!».       Теперь кажется странным, что проведя два вечера, ночи и утра в квартире Дениса, я его почти не видела и ухитрилась забыть, что он вообще-то может быть тут. Как и его... коллега.       – Доброе утро, – Слава криво улыбается, с усмешкой оглядывая меня, прежде чем поворачивается к стоящему у входа в кухню Денису и продолжает начатый ранее разговор. – В общем я категорически против.       Денис отвечает ему тяжёлым взглядом исподлобья и скрещивает руки на груди, явно говоря, что категоричность Славы он видал в гробу и белых тапочках, о чем бы у них ни шла речь.       – Всего хорошего, – кидаю как можно тише, честно надеясь и соблюсти правила вежливости, и остаться неуслышанной, но происходит с точностью наоборот: они оба поворачиваются ко мне. Слава – с открытым смехом на лице, а Денис – со злостью.       Прикрытая тенями даже сейчас, но она все равно вырывается из его зрачков, сочится через поры, жадными ручейками яда тянется к моему лицу, стекает по шее на грудь и впивается туда, заставляя нервно сглотнуть.       – Поздравляю с отпуском, – жизнерадостно произносит Слава. Хватаюсь за попытку разрядить обстановку и тут же отвожу взгляд от сгустка наступающей грозы, не предвещающей ничего хорошего. – Уже решила, куда поедешь?       – Нет, пока думаю, – вру безбожно, пожимая плечами.       – Вероник, застегни блузку, – раздается голос Дениса сбоку. Спокойно. Настолько обманчиво, что, обернувшись, оказываюсь сбитой с ног взрывной волной в его глазах, прикусанной крепко сжатыми зубами, придушенной за горло сжавшимися в кулаки пальцами.       Ровно настолько, чтобы осталось совсем немного до смерти, и ещё меньше – до резко вспыхнувшей в солнечном сплетении жаркой похоти, стекающей густым сиропом в живот по мере того, как я опускаю взгляд вниз на себя и поднимаю обратно, не спеша выполнять приказ и растягивая губы в усмешке.       Потому что, хоть заплюй он гневом всю квартиру и затопи ядом соседей, я хочу сделать назло и не только оставить в таком виде не до конца застегнутые пуговки, около нижней из которых виден край телесного лифа, но и рывком распахнуть остальные, вырвав с корнем и пустив в бешеную пляску по полу.       Замаскировать стуком пластика тот, что херачит в груди зайцем, бегущим навстречу погоне, а не прочь. Хочет быть пойманным, схваченным огромными руками. Жаждет задохнуться в их силе и тепле и, наконец, найти свое успокоение.       А эти руки умеют приласкать, как никакие другие. Нежно провести за ушками кончиками пальцев, царапнуть по скулам сухой ладонью, игриво тюкнуть по кончику вздрагивающего носика согнутой костяшкой пальца, тихо посмеяться в волосы, неторопливо вдохнуть, – один-два-три, – и расслабить окончательно.       Вдох-выдох.       Ведь после этого совсем несложно переломить хрупкую, доверчиво открытую шею одним неосторожным, – или намеренным, – предательством.       Только присутствие Славы, ощутимое посторонним голубым пятном футболки в строгом черно-белом пространстве, помогает взять себя в руки и застегнуться.       А все Ян, будь он неладен. Хотя за пробуждение стоило бы быть благодарной.       Опустив руки, кидаю на мрачного Дениса ещё один взгляд, вкладывая туда столько презрения, сколько нахожу в своих богатых на всякую грязь кладовых.       Хоть при друге мог бы притвориться, что я не вызываю у тебя столько отвращения, Денис.       – Я тебя подвезу, – вызывается Слава и без дальнейших пояснений уходит в коридор. На полпути следом замедляюсь. Ощущение несказанного щиплет за лопатки, тянет обернуться, посмотреть на Дениса вопросительно, потому что не покидает стойкое ощущение, что приехал Слава не о погоде поговорить, и не из-за её же капризного дождя примерил роль водителя.       Но молчание подталкивает в спину и выгоняет из квартиры даже прежде Славы, зависшего в коридоре вместе с вышедшим следом за мной Денисом.       – Просил же, – говорит Слава в первую секунду, как садится на водительское сиденье, и обращает на меня короткий, недовольный взгляд, совсем не сочетающийся с улыбочкой двумя минутами ранее наверху. – Не кошмарить.       – О как, – фыркаю демонстративно, закатывая глаза. – Мне кажется, что он будет крайне недоволен, если узнает о твоей гиперзаботе, Слав.       Теперь его очередь закатывать глаза, но зазвонивший телефон и необходимость ехать отвлекают Славу от дальнейшего бессмысленного разговора. Однако он скидывает вызов, едва заметно поморщившись, и принимается задумчиво тарабанить пальцами по рулю.       – Вероник, мне бы не помешала твоя помощь с одним вопросом. Если честно, я частично из-за этого приехал, – мне хочется съязвить, чтобы он не ляпнул это Денису ненароком, но хмурое, напряженное лицо Славы убеждает меня помолчать. – Ты же видела Регину? Судя по всему, ты уже столкнулась со всем её... очарованием.       – Скорее с малой его частью, – мы делим на двоих понимающий невеселый смешок.       – Ты вроде как проходила терапию с психологом, насколько мне известно.       – И откуда известно? – кидаю холодно, сразу же забыв, что только что была готова искать в себе сочувствие трудной братской доле.       – Инга сказала, что ты собиралась искать помощь, когда вы школу заканчивали, – он скашивает взгляд с дороги в мою сторону. А меня качает между резким протестом на то, что кто-то опять полез в мою жизнь, и разочарованием, испытанным в восемнадцать, когда я вышла из кабинета с чётким ощущением, что мне не сможет помочь никто. Особенно навязчивый, тощий хорёк с образованием психолога по ту сторону двери.       – Это не значит, что я её нашла.       – Мне показалось, что ты из тех людей, кто, решив что-либо, следует выбранному пути до конца. Я не прав?       – Боюсь, что немногим тебе помогу, – так и не найдя ответа, но ощущая его эфимерное едкое согласие где-то внизу горла, морщусь. До конца, да. Самоуничтожение, так до победного. – Я действительно нашла какого-то телепузика в клинике города, но... не советую.       – Не помог? – Слава хмурится, внимательно слушая меня, и даёт по газам, догоняя поздний желтый до того, как он отдаст эстафету красному.       – Конкретно этот не поможет Регине, это я могу гарантировать. Тем более вы вряд ли поедете в ту глушь. Откровенно говоря, я вообще сомневаюсь, что это рабочая наука.       – Не веришь тем, кто утверждает о реальной помощи, оказанной профессионалами?       – Верю я в то, что со всеми проблемами своей головы здравый взрослый человек в состоянии разобраться сам. А если ему нужна помощь, то он либо туп, либо слаб.       – Ну ты же обращалась.       – Мне было восемнадцать. И я была сразу и тупой и слабой.       – Регине семнадцать. Ладно, я понял. Надеялся, что ты знаешь хороших, проверенных спецов.       – А что думает о твоем плане Регина? Не пойдёт ведь.       – Придётся искать способ её убедить. Или заставить.       – Напрасно потратишь время и деньги. Пока она сама не захочет хотя бы послушать спеца, все бесполезно. А говорить с ними ещё сложнее, чем делать вид, что слушаешь.       Остаток дороги проходит незаметно в ненавязчивой тишине. О присутствии Славы и вовсе забываю, нырнув в воспоминания шестилетней давности.       Хорёк. Самый настоящий. Тощий, тонкий какой-то, жалкий, общипанный, в клетчатой рубашке, в каких ходят задроты в средней школе, да ещё и моргал каждый раз так, словно жмурился от разряда тока в жопу. И он должен был помочь мне? Да ему самому нужно было вызвать бригаду врачей. Смотреть было противно. И слушать его размеренный голос, словно он считал меня пациенткой буйного отделения психбольницы.       Меня предупреждали, что будет непросто говорить и отвечать на вопросы. Классный руководитель, конечно же знавшая о смерти мамы, как-то посоветовала мне «сходить и пообщаться с тем, кто поймёт и поможет». Наверное, в тот момент я так похудела и выпала из реальности, что никто не мог с уверенностью гарантировать, что я не упаду в обморок посреди коридора.       Я до сих пор не знаю, как умудрилась не провалить ни одного экзамена, и на кой черт все же воспользовалась советом.       Хорька звали Никита Винеаминович. Я упрямо называла его только так, игнорируя его предложение перейти на одно имя. Тогда и он стал обращаться ко мне исключительно Вероника Владимировна. Мне тогда казалось, что три четверти времени и всех произнесенных слов на сеансе приходилось исключительно на имена.       Он был мягкий, как подушка, обволакивал сразу со всех сторон. Да только хотелось не плакать в неё, а удавиться.       ...Я понимаю, что тебе непросто было пройти через потерю матери. Столь болезненную, при подобных обстоятельствах... Позволь выразить свое сочувствие. Я понимаю...       Нихрена он не понял на самом-то деле. Сделал свои выводы на основе вовсе не моего нежелания говорить, но услышанного от моей классной руководительницы.       Я слушала его нудёжь и заходилась в молчаливом хохоте, в безмолвном рыдании. И плясала-пела-радовалась своей потере, потому что наконец стала свободна от матери. А с ебаным сочувствием хорька игралась, как с погремушкой, разводя на эмоции и при этом удерживая на цепи собственные.       Наверное, он видел мои игры насквозь, а может быть и нет, но дальше них за три сеанса двинуться так и не получилось.       Оборачиваясь, могу точно сказать, что и сейчас ничего существенного бы ему не открыла. Заранее настроенная против, я оказалась откинутой ещё дальше первым резко негативным впечатлением, да ещё и сжата со всех сторон рекомендаций не сдерживать чувств, какими бы они ни были, и побуждающей вовсе молчать. А потом он ни с того ни с сего решил, что может вылезти за пределы той темы, что была жёстко обозначена с первой минуты.       ...Я вижу, что ты находишься в нездоровых отношениях...       Этот визит стал завершающим в цепочке изматывающих минут, когда я слушала абсолютно постороннего человека и не понимала, что же мешает мне задать все те же вопросы себе самой и ответить на них. И заодно избежать необходимости признаваться вслух в том стыде, что сковал челюсти и обездвижил язык многолетней мерзлотой.       Она убила вовсе не своего папу.       Обоих родителей. Она! Парам-парам-пам!       Я приняла эту простую правду. Действительно стало легче. Обошлось без выворачивания наизнанку души перед незакомцем. Разве что перед самой собой и иногда Наташей, слушавшей вовсе не с искривленным жалостью и сочувствием лицом, а с несогласием и злобой. Теми же, на которые я не могла позволить себе размениваться, наученная жить по совести и признавать собственную вину.       И ведь живущая! С невероятными перекосами, вывернутыми наизнанку понятиями правильности и неприемлемости, но живущая! Все имеют право прятать в тенях правду, жгущую стыдом, так чем я отличаюсь?       Жить по совести днем и умирать от ее удушающих лап, мнущих грудь изнутри, по ночам.       Поблагодарив Славу, высадившего меня прямо на парковке салона, убегаю навстречу пиздюлям, но Дмитрий Анатольевич отмахивается от моих извинений с порога, как от мухи, и велит идти в зал, даже не поднимая головы от какого-то журнала на столе, чем вызывает смесь облегчения и недоумения.       – Мне кажется, меня все это ещё догонит, – делюсь, водя по краю бокала пальцем, и гляжу в спину Наташи, пока она раскладывает по местам чистую посуду. – Это подозрительно.        – Ага, на кредит похоже, – только услышав это понимаю, насколько я на самом деле надеялась услышать обратное, что-то успокаивающе-безразличное. – То я вёл себя, как гондон, теперь, пожалуй, стану мальчиком-зайчиком, а потом вы, Вероника Владимировна, охуеете прямо на рабочем месте.       – Господи, Наташ! – меня аж передергивает. Подруга заливается хриплым смехом.       – Да что ты дергаешься, ничего он тебе не сделает. У вас там не кабинеты, а аквариум, я же видела, и камеры на каждом сантиметре. И народ постоянно топчется. Хотя было бы желание... – заметив моё лицо, кажется, на грани трещины от отвращения, она из задумчивой опять становится весёлой. – Реально, расслабь булки. Он же взялся за голову, успокоился. Ну, я не знаю, положи себе в стол перцовый баллончик, морально спокойней будет.       – Правилами запрещено.       – Положи на них хуй, – рекомендует она с серьёзным лицом. Не могу удержаться и фыркаю смехом. – А если кто-то тебе что-то предъявит, вели этому делопуту показать тебе правило, позволяющее домогаться до сотрудниц. Чего ты проблему раздуваешь?       – Ну потому что если я, по примеру некоторых, пробъю коленом, меня не повысят, а наоборот уволят, да ещё и по статье.       – Да забудь ты уже, давно было.       – А ты у Лёши спроси, он же наверняка до сих пор не забыл, – теперь моя очередь смеяться над скривившимся лицом Наташи.       – Как дела с Денисом?       Она умудряется оборвать моё веселье одним играючи-легким жестом, а для усиления эффекта ещё и криво ухмыляется, безмерно довольная своей шалостью. Ловко подцепляет кончик цепи связанных с Денисом событий, по звеньям которой я тут же начинаю скакать, как по раскаленным углям. Остановиться на одном никак не выходит, пекут все одинаково сильно, до мяса прожигая тоненькую кожицы иллюзии, что у меня все под контролем, когда на самом деле вообще не представляю, куда я попала, что делать дальше и что я по этому всему поводу вообще чувствую.       – Слушай, у тебя нет знакомых психологов? – вдруг выдаю, вспомнив утренний разговор со Славой. На Наташу это производит неожиданный эффект: внешне она все ещё веселится, но в чёрных глазах загорается настороженность.       – Он тебя довёл до такого?       – Нет, это не для меня, – качаю головой, с иронией думая, что ещё пара месяцев в таком темпе, и мне тоже надо будет задуматься о визите. – Так есть?       – Нет, конкретного нет, но могу посоветовать центр психологической помощи. Тут, в Москве. Я не обращалась, – поясняет на мой вопросительный взгляд. – Коллега рассказывала как-то. Нажралась в дупло и вещала оттуда, как ей какой-то спец не дал на себя руки наложить. Что-то такое, я не вдавалась. Как он там... ссылку найду, – она принимается что-то печатать в телефоне. Я допиваю вино, лениво почесывая лежащую на бедрах Мику между ушками. – Так что с Денисом?       – Ничего, – во второй раз оказывается проще сделать вид, что его имя не бьёт мне плетью по слуху и внутренностям.       На самом деле меня начинает душить изнутри. Что-то чёрное и густое поднимается из груди, проталкивается в горло, настойчиво требуя выхода наружу. Оно не перебивается ни внутренним усилием, ни большим глотком уже согревшегося белого вина, и я глубоко вдыхаю, сдаваясь перед лезущей наружу правдой.       – Он мне рассказал одну вещь про папу, – Наташа мычит, не отрываясь от телефона, и, намеренно или нет, но упрощает моё признание, лишая необходимости считывать ее реакцию. – Вроде как у папы кто-то был. Помимо мамы.       – Вроде как? – она хмурится, поднимая задумчивый взгляд. Ни шока, ни осуждения, ни отрицания. Ничего из тех эмоций, что я швырнула в Дениса. – Это недостоверно?       – Он говорит, что... не ошибается, – моё презрение к Денису хорошо слышно в каждом произнесенном звуке. – Я ему не верю.       Наташа цокает языком и задумчиво жуёт губами, изучая и то, как я поднимаю на неё взгляд, и мои руки, натирающие шерсть Мики с таким рвением, что скоро она встанет дыбом и начнёт искрить. И, наконец, качает головой.       – Ты не хочешь верить, это другое. Сомневаешься. Ну, слушай, давай сейчас постараемся рассудить, как взрослые люди, а не как обиженные девочки? – киваю с той готовностью, что понятна лишь человеку, ходящему по кругу собственных скудных, капризных «не хочу ничего слышать!» и ужасающих, неуверенных «а что если..?» – Изменой в наше время же никого не удивишь. Это уже стало нормальным, к сожалению.       – Не для всех! Для нормальных людей это не нормально.       – А для уставших от брака или от чего-то еще – очень даже. Правда у всех своя, и причины изменять тоже. Откуда ты знаешь, как на самом деле складывались отношения между твоими родителями? Ты судишь, как идеалистка, моралистка, правильная до невозможности. И живёшь до сих пор в одном ботинке поэтому. Проснись.       – Я не говорю, что это невозможно, Наташ, и не отрицаю, что в мире грязи хватает. Это возможно, конечно, но... нежелательно. И мне все равно, что это для многих в порядке вещей. Пусть, это их дело. Но сейчас мы говорим не о ком-то там абстрактном, а о моих родителях.       – Нежелательной может быть беременность, тебе ли не знать, – шпилька входит в плоть мягко и почти не вызывает боли. Лишь привычное сожаление. – Видала я таких детишек, которые в приют к нам приземлялись. Вроде семья заебись, предки образцовые, а потом оказывается, что мать сплошь покрыта шрамами от потушенных об кожу сигарет, а отец... ой, – она морщится и отшвыривает продолжение резким взмахом ладони. – Родители думали, что ребёнок ничего не видит, а в детдом он попадает уже с расхуяченной в хлам психикой.       – Ну я бы наверное почувствовала, будь что-то не так. Да и вся эта нежность, жесты, я их помню, были же. Притворство?       – Ну вот опять. Мысли шире. Что мешает мужчине быть нежным с одной женщиной сегодня, а завтра поиметь вторую?       – Мораль и правила приличия!       – И библия ещё скажи.       – И библия, – добавляю из чувства детской мстительности и обиды. – Ты права, рассуждаешь логично, но ты не знала моего папу. Их вместе не видела.       – Зато мать видела, царство ей подземное, – вполне предсказуемо рычит Наташа. Хоть для меня её отношение к маме не секрет, все равно становится горько. Потому что Наташа снова транслирует то, чего я себе позволить просто не могу. – Тоже вон, психику тебе вытрахала так, что теперь не собрать. Я бы тоже от такой гуляла.       – Ладно, я тебя услышала, – вздыхаю, признавая поражение, и только теперь замечаю, что Мика исчезла. – Но ты знаешь, что до пропажи папы мама была совсем другой.       – Ага, – Наташа морщится, как всегда не веря. – Ты не отрицай так резко слова Дениса, Вер. Ну, может он ошибся, а может и нет. Время покажет. Может, и сама даже спросить сможешь, в лицо отцу, без всей этой хероборы.       – Ты мою веру в лучшее так называешь?       – Твою ебучую наивность, – цедит таким концентратом приторной сладости, что невольно морщусь, отвлекаясь на зазвонивший телефон.       – Привет, Вероника, это снова Ян, – журчит динамик, и я прячу лицо в ладони от усталости. Наташа вслушивается и вся замирает, как ищейка, вопросительно глядя мне в лицо.       – Привет. Ты на счёт кофе? – спрашиваю, и на фоне внезапно нахлынувшего вдохновения пускаюсь в отступление. – Слушай, я скоро в отпуск уезжаю, а перед этим, как обычно, запара по личным делам и на работах.       – У тебя их много? – Ян смеётся и, не дожидаясь ответа, продолжает, пока я качаю головой Наташе, показывая, что вообще не при делах. – В таком случае, желаю хорошего отдыха. Набери, как возможность будет?       – В отпуск! – передразнивает Наташа, как только я осторожно откладываю телефон экраном вниз. – В отпуск, Вероник, серьёзно?       – Ну, да, я действительно...       – Ты дуру из меня не делай, я и без тебя сама с этим справляюсь. Слушай, я скоро начну переживать за твою личную жизнь.       – Для еще не начавшего переживать человека ты слишком шумишь, – смеюсь, пожимая плечами, хотя внутри этой лёгкости нет и в помине. – Не начинай. За своей жизнью следи, а не за моей. Мы уже вышли из возраста, когда хотелось всей этой драмы. При чем тебе. Слушай, а представь, что твои родители объявятся. Ты как отнесешься?       – Как к смене власти в Зимбабве, – она равнодушно пожимает плечом и принимается вытряхивать влажные остатки перемолотых кофейных зёрен в пакетик. – Даже если это случится, я наверное просто пошлю всех в очко и сделаю вид, что ничего не было. Какая мне разница, кто они и почему бросили? И чего вдруг появились. Это не влияет уже на мою жизнь. Прошло время, когда я переживала. Другое дело твоя семья, ты не сравнивай.       – А как бы ты действовала, окажись на моём месте?       – Боже упаси, при всей моей к тебе любви, – Наташа фыркает и кладёт передо мной пакетик с остатками молодых зёрен. – Маску сделай дома, а то бледная. Впрочем, я тебе скажу, что бы я делала, – Наташа так хитро и многозначительно улыбается, что её ответ становится понятен и без дальнейших разъяснений. Берусь за остатки вина в бокале, с игривой улыбкой глядя на подругу. – Я бы забила хрен. По крайней мере на время, пока не вернусь с отпуска. Отдохнула бы душой и телом, веселилась на полную и делала бы исключительно то, что хочется. Интрижку бы завела, объедалась вкусностями, по паркам аттракционов бы походила, в море бы поплавала, по закоулочкам всяким побродила. Ты, кстати, с местом определилась?       Сама того не подозревая, Наташа на удивление точно и одновременно противоположно расписала следующие двенадцать дней моей жизни.       Самым сложным оказался даже не перелёт, а предшествующие ему дни: в салоне, как назло, каждый день был аншлаг, плюс на меня дополнительно свалили отчетность за месяц.       Мало того, один из учеников, с которым я созванивалась из квартиры Дениса, попросил о ещё трех дополнительных уроках, а бабушке настоятельно порекомендовали лечь в больницу на обследование, о чем я узнала, конечно же, не от неё самой, а из звонка врача, с которым я сошлась в период обострения маминой болезни. Пришлось ездить к ней трижды и правдами и неправдами все же уложить её в больницу, а потом ещё и заставить пообещать, что позвонит в случае чего, да и просто так. Ну уж если не она, то врачи-то точно позвонят, так как мой номер в колонке контактного лица и пара незаметно подсунутых взяток творят чудеса.       Прилетела. Разложила вещи. Пообещала себе не отвечать ни на какие звонки и сообщения, кроме бабушкиных. Вышла на пляж, села на песок и стала в растерянности глядеть на спокойную воду.       Сначала совсем прозрачная на белом ослепительном песке, она приобретает оттенок от нежно голубого до ярко-лазурного, а потом уходит в глубокую, загадочную синь где-то на линии горизонта, размытой и смешанной между огромным морем и бескрайним небом.       Жарко. Пальцы ног сами закапываются в мелкий, белый песок, сильно нагретый палящим солнцем. Неприятно царапает, если растереть по коже, но я зачем-то делаю именно это: методично и медленно загребаю в ладонь и вожу по бёдрам, доводя кожу до легкой красноты и жжения. В следующие дни я буду приходить сюда именно в это обеденное время, неизменно и стабильно, ведь народа меньше всего и вокруг почти что тишина.       Когда можно смотреть вдаль и пытаться не думать ни о чем. И не заставлять себя что-то чувствовать. Только в относительном одиночестве Менорки, прямо таки сказочно красивого острова Испании, получается полностью ощутить весь гнёт жизни в столице. Той, что осталась в нескольких часах перелёта в шумном самолёте, и продолжает катиться вперёд по инерции, не заметив одного выпавшего элемента.       А мне тошно. Никак не получается найти, куда себя применить, чтобы унять досадное разочарование в груди. Я наивно ждала, что накопленные тревоги и проблемы чудесным образом отпустят меня, испарятся под знойным солнцем, лишь только я выйду из самолёта, но что-то идёт не так, и я остаюсь подвешанной в растерянности, а куда мне теперь деваться и что делать – я просто не знаю.       Первые три дня уходят на попытки избавиться от необходимости что-то чувствовать. Что-то же люди ощущают, вырвавшись из рутины? Радость, облегчение? Зарываю ноги в песок, присыпаю до самых колен, все гляжу вокруг, да и едой вкусной вроде бы наслаждаюсь, но внутреннее напряжение никак не отпускает. Почему не радуюсь? Должна же. Все радуются отпуску.       И я пытаюсь. Пока на пятый день не плюю, проснувшись утром и внезапно осознав, что я уехала именно от того, чем взялась истязать себя даже тут, да ещё и с удвоенным рвением за неимением работы, срочных дел и мёртвой усталости под вечер.       Анализ и самокопание, болезненные и изматывающие, достигают апогея и догоняют, когда я стою в ванной у зеркала, обтирая воду, и замечаю на теле контуры купальника. Настолько вызывающе яркие, словно чашки лифа, нити лямок и треугольник трусов нарисованы на загорелый коже белой гуашью. Хочется их соскоблить, найти уединенное место и лечь на песок голой, сровнять загар и отпустить из головы абсолютно все. Позволить себе лежать, дышать, смотреть и видеть. Быть.       И проникнуться той пустотой, что во мне заменяет собой все человеческие эмоции, убитые собственными ошибками и чувствами, когда-то сильными и горящими до того ярко, что оставили они после себя только унылое, пустое пепелище горьких последствий.       На исходе первой недели по чистой случайности совершаю маленькое открытие, что в кафе рядом с пляжем продают очень вкусное мороженое различных вкусов. Банановое вызывает самый настоящий восторг, потрясший меня до глубины души. Такая мелочь и такая радость, что становится не по себе от собственной широкой улыбки на лице, когда я вечер за вечером совершаю набеги на кафе.       Зато лоток с ванильной массой вызывает фантомное воспоминание прилетевшей в меня свечи, обрызгавшей воском с нежным сладким запахом, и попробовать его я так и не рискую вплоть до отъезда. В последний день все же покупаю, поддаюсь собственному вызову, внутреннему смеху над давней слабостью. Как-то незаметно быстро мороженое тает и стекает по пальцам липкой, нагретой массой сладости и плюхается каплями на выложенную круглыми камнями тропинку, пока я уплываю в воспоминания о маме и поддаюсь вспышке злости на нее.       Обвиняю в отнятом детстве, в небрежно оброненных в мою душу семенах осуждения и вины, теперь укоренившихся и выросших в здоровые деревья разрушительных эмоций. Рожок оказывается в ближайшей урне, а я с остервенением отмываю руки в ближайшем открытом душе, предназначенном для ополаскивания после солёной воды моря. Тру кожу с таким остервенением, будто пытаюсь стереть с неё давно окаменевшие капли бежевого воска и материнского разочарования.       Запрет на мысли о проблемах, ждущих меня в городе, в основном с пометкой Макаровы, не срабатывает, даже когда пускаюсь в бешеный бег по экскурсиям. Откровенно говоря, я не слушаю ни соседей по месту в автобусе, ни гида. Только себя.       В отдалении от дома, в окружении незнакомой обстановки и толпы безразличных ко всем, кроме себя, людей, приятно игрового испанского языка, оказывается в разы проще потеряться в пространстве, отойти на пару шагов от верного призрака обид и горечи и посмотреть на ситуацию иначе. Даже увидеть в ней несомненные плюсы. В груди мелькает что-то, похожее на благодарность Денису. Он ведь обещал найти папу, а Женю держать подальше от меня.       Большего мне не надо.       Другая женщина. Горько. Настолько больно думать, что я со свойственным себе тупым мазохизмом берусь представлять: какой она была, та, другая? Настолько потрясающая, любящая и любимая, что папа ради неё бросил... всё? Меня бросил.       Маму! Напоминаю себе, да не один раз, даю мысленную оплеуху, а совесть исподтишка добавляет пинок в солнечное сплетение. Но все равно внутри упрямо стучит, жужжит, булькает и топает крохотными ножками злобная детская обида. Меня, меня, меня!       И Денис бросил. И Женя.       Из всех людей с собой меня позвал единственный, с кем бы я в жизни никуда не поехала, тогда как остальные сделали вид, будто меня в их жизни и не было.       Громкий смех детей вырывает из мыслей, опять повернувших в унылое болото. Зачерпываю воду из бассейна, чтобы ополоснуть лицо. Наташа была права, когда спросила, на кой черт ехать на море, если боишься зайти дальше трех метров от берега. Громко же она будет смеяться, если услышит, что я ещё и аквапарк посетила.       В итоге за без малого две недели я умудряюсь напрочь спалить кожу лица, плеч и спины, пробую множество новых блюд, посещаю спа и массаж, сплю сурком чуть ли не половину суток, неожиданно крепко и без кошмаров, захожу в море по колени целых восемь раз, остальное время сидя поодаль или доходя до границы воды только стопами. Случайно знакомлюсь с парой других туристов, по желанию поговорить и полному отсутствию желания слушать напоминающих тётю Машу.       И неожиданно, обдумав и покрутив мысль вдоль и поперёк, просто мирюсь с тем, что папа был не верным мужем. Окунаю пальцы в свой внутренний мир, как в прозрачную тёплую воду моря, разрываю влажный, тяжёлый песок насыпанных в меня устоев о семье и ценностях, пытаюсь заглянуть глубже того, что должна чувствовать и думать воспитанная, правильная, умная женщина, и... нахожу в себе полную противоположность вложенной мне в голову высокой морали.       Окунаюсь в спокойную бездну безразличия. Она впервые не пугает, а манит нырнуть на глубину, где не надо искать в себе предписанные реакции и испытывать подходящие ситуации эмоции. Этот омут успокаивает болезненные нарывы на душе, ложится на воспаленные раны влажным, холодным бинтом, окутывает моё сознание будто чем-то родным.       И каково моё удивление, когда я ощущаю, что по факту мне... наплевать. На сам факт измены папы. Плевать, что было у них с мамой.       Что может видеть и понимать в отношениях ребенок до одиннадцати лет, кроме шаблонов любящей семьи, когда родители сравнимы с героями, идеалами и светом в окне, и не позволяют себе ничего, кроме счастливых улыбок или спокойной, светлой усталости? Ведь сейчас становится понятно, что не могло быть без ссор вовсе. А я не помню ни одной, даже голосов не повышали, и меня учили держать эмоции под строгим контролем, не устраивать сцен и не нарушать приличий.       Так они жили? Держа на цепи все настоящие чувства, пряча за закрытой дверью спальни недовольство друг другом, а для меня прикрывались фасадом счастья? Или прикрывались им от меня?       Как бы Наташа ни фыркала недоверчиво, я действительно помню, что мама была совсем иной, когда папа жил с нами. Всегда спокойной и тихой, словно мудрая птица. Только вот ее другой образ, вколоченный мне в сознание за семь лет жизни без папы, перекрыл прежний настолько, что её искреннюю улыбку или с каким выражением лица она готовила мне завтрак, вспомнить не выйдет, зато перекошенную ненавистью гримасу и попытку меня утопить в ванной получается воскресить без малейших усилий.       А когда ты была в себе, Вероника?       Не мне с моим-то багажом грязи кого-то судить. Особенно того, кто дал мне жизнь. И, ловя себя на этой мысли, я не могу решить, чего я достигла подобными рассуждениями, внезапно поверив утверждению Дениса: дна цинизма, пика равнодушия или первой ступени мудрого смирения.       Потому что, даже изменяй папа маме хоть со всеми женщинами мира, я готова сколько угодно его прощать, если причина, по которой он бросил меня, будет серьёзной и того стоящей.       Да только вот в голову не приходит ни одной подобной, потому что сказки и фильмы про похищение и мафию, в которые я верила в детстве, с возрастом обесценились практически до нуля. В моем новом, взрослом, сложном и грязном мире, измены действительно встречаются куда чаще, чем похищения. Как и брошенные, непонятно в чем виноватые дети.       Тем более странно смотреть на бегающую по берегу ребятню, закапывающую друг друга и родителей в песок, на сидящую на шее мужчины девчонку, орущую с запалом армейского генерала, но абсолютно неразборчиво. Да ещё и ударившую незадачливого папашу по макушке лопаткой. Неожиданно для себя, при виде последнего фыркаю от смеха.       – Привет, – раздается сбоку. Скосив глаза со смеющегося, получившего пиздюли мужчины, первым делом замечаю изящные женские ноги, по цвету едва не белее песка, и, минуя чёрный купальник, смотрю в незнакомое лицо, наполовину прикрытое тёмными овальными очками. Рассмотреть получается только изогнутые то ли в улыбке, то ли в усмешке губы, да по-детски круглые щеки.       Девушка откидывается на локти, почти ложась на спину, и подставляет лицо солнцу. Только после этого понимаю, что последние секунд пятнадцать мы смотрели друг на друга, не прерывая шепота морской воды в метре от наших вытянутых ног.       – Я только приехала час как, решила вот познакомиться с кем-то, кто уже освоился. А ты тут уже долго, загар выдает. Кулон красивый, кстати, – она морщит нос, и мне кажется, что она кидает короткий взгляд мне на шею, пока я ищу самый вежливый предлог уйти. Не нахожу, поэтому встаю молча.       Девушка поворачивается ко мне тотчас, как на её лицо падает моя тень, и, стянув очки на кончик носа, смотрит исподлобья. Мне становится не по себе. Все в ней от любопытного взгляда, склоненной к плечу головы, и до факта, что она уселась рядом и завела разговор с совершенно незнакомым человеком, отталкивает меня от нее, как противоположно заряженный магнит.       – Уходишь?       – Вы что-то имеете против? – попытка вежливо поднять брови оказывается сбитой моим же резким тоном, и это «вы» выглядит вовсе не учтивостью, а открытым высокомерием. Девушка снова откидывает голову и возвращает очки на место, кривя бледные губы.       – Ничего. Хорошего отдыха. Прости за беспокойство.       – И вам, – вежливо киваю, прежде чем уйти в отель.       Каждый раз, как мой путь на берегу и территории отеля случайным образом пересекался с новообретенными знакомыми, они считали необходимым пообщаться и непременно поделиться впечатлениями и видами своей деятельности. А мне грустно понимать, что мне совсем нет дела до того, устраивает ли других их отдых, что из местных блюд они продегустировали на завтрак, и пробовали ли кататься на водном мотоцикле.       Но приходится стоять и терпеливо все слушать, потому что на удивление чётко воспоминание о том, как папа подолгу стоял и общался со случайно встреченным собеседником, зачастую прямо на улице. И как же я была горда за нас с ним, до головокружения! От чувства собственной значимости, ощущения участия в чем-то по-настоящему серьёзном, важном, взрослом. И старалась соответствовать: тоже строила важную мину, как папа, хмурилась или смеялась следом за ним, хоть даже и не понимала, над чем, но при этом неизменно держала его за руку и поднимала подбородок повыше, с уверенностью глядя в глаза совершенно незнакомого мне человека.       Только дальше приобретенной способности с умным видом молчать и строить заинтересованность я не ушла до сих пор. Вложенное воспитание заставляет останавливаться на оклик, а не уходить дальше, но вместо гордости и интереса – смертельная скука и раздражение на любопытство посторонних. И стыд, что не могу вести беседу так же непринуждённо и долго, как это выходило у папы.       Поэтому мысль о завтрашнем полете домой вызывает улыбку, ведь там все – знакомые, и уже давно не ждут от меня нежной шерстки вместо выкинутых оборонительно колючек.       Наверное, поэтому, выйдя в просторный, шумный холл Шереметьево следующим вечером, и стащив с ленты свой багаж, я вдруг улыбаюсь, теряясь в мельтешащей толпе. Даже неожиданный удар по коленке чужим чемоданом не вызывает досады, лишь болезненную гримасу и кивок в ответ на скомканное извинение женщины на бегу, едва взглянувшей в мою сторону.       Реальный мир, мой привычный, суматошный даже в пол второго ночи, где никому нет дела ни до кого, кроме себя, с готовностью принимает меня в свои объятия. Тёплые, знакомые настолько, что расслабляюсь в них, открывая приложение такси в телефоне.       И от того поднятый случайно взгляд и появление Дениса из толпы вызывает эффект ледяной воды, выплеснутой прямо в лицо без предупреждения.       Встаю столбом, замерзаю всем телом, обтекаю растерянностью, и даже что-то внутри трепыхается один раз и тут же испугано замирает в ожидании грядущих неприятностей.       А их я вижу, чувствую кожей, ощущаю вокруг себя сгущающимся запахом озона. Они сверкают в его глазах отшлифованными изумрудами, которые падают прямо около моих босоножек, заостряются по мере того, как он поднимает взгляд по моим джинсам и майке, и в лицо впиваются уже с лёгкостью остро заточенных осколков.       И я готова уже окончательно приспособиться под привычную реальность. Изогнуть губы в издевательской ухмылке, уточнить про подработку в ночном такси. Убедительно соврать что его суровый взгляд перестал меня пугать лет эдак с семнадцати.       Однако вовремя замечаю сильно сжатые челюсти, залегшие вокруг глаз тени и напряжение не только в позе и протянутой к моему чемодану руке, но и во взгляде.       Всю дорогу до его машины я не могу определиться, сажусь к нему из-за усталости, или просто не хочу вступать в спор. А после почти час в пути мучаюсь, мечусь между двух огней: спросить, что такого случилось за пару недель и выжало его без остатка, или протянуть руку и коснуться напряжённых пальцев, сжимающих руль. Вместо этого откидываю голову и закрываю глаза, отказываясь быть добровольно поджаренной в котле его эмоций.       Мы ведь даже не поздоровались друг с другом, словно оба потеряли способность и желание говорить. Или просто каждый из нас наконец понял, что все наши разговоры сводится к конфликту, который не стоит затраченного времени и нервов, так и к чему вообще начинать.       Добро пожаловать домой, Вероника.       Дом встречает тишиной, а я все ещё не могу стряхнуть недоумение от самой странной поездки в моей жизни. Денис довёз меня до подъезда, помог занести чемодан в квартиру и уехал, так не проронив ни звука. И, конечно, не попрощался, если не считать долгого, замершего на моем лице взгляда, за несколько секунд окунувшего меня в прорубь растерянности и подозрительности.       С тем же эмоциями и встречаю его утром на пороге. Ощущение нереальности перетекает в морок затяжного сна, и никак не получается отделаться от ощущения, что я действительно все ещё не проснулась.       – Ты какого черта... тут делаешь? – мой голос все ещё хриплый со сна, словно горло забито пылью.       Денис нагло пользуется, что у меня не выходит среагировать на его присутствие ровным счётом никак, кроме как вцепиться в ручку двери сильней и недоверчиво вытаращиться, и проходит в квартиру, по пути оттеснив меня вглубь коридора.       Уже оказавшись внутри, он оглядывает меня. Смотрит с той степенью пристальности, когда кажется, что замечает вовсе не голые ноги и наспех накинутый халат, а разливающиеся под кожей смятение, растерянность и беспомощность, наверняка написанные и на лице, и заметные в руках, которые неосознанно скрещиваю на груди.       Он не спешит отвечать, а я не хочу повторять, поэтому молча киваю ему в кухню, как он когда-то поприветствовал меня в своём доме, а сама ухожу в спальню.       Спустя десять минут я просматриваю три пропущенных от него, одеваюсь, умываюсь и тоже выхожу в кухню. Задаю вопросы только взглядом.       Хочется посмеяться над идиотизмом и моего, и его поведения: разговаривать у нас не получается второй день, только переглядываться с плохо скрываемым напряжением и недоверием.       Когда-то наше молчание было пронизано пониманием, признанием... моей нежностью, сбитым стуком сердца и подавляющим ощущением наполненности, которые я скрывала за спокойной улыбкой. Оно было наполнено его веселым взглядом с крошками драгоценных камней, чуть приподнятыми уголками губ, по которым хотелось провести указательным пальцем, тихим смехом или чтением очередной книжки вслух.       И его бесконечными победами надо мной, будь то морской бой в тетради по алгебре, крестики-нолики на салфетке или чувства, которым я сдалась без боя.       А теперь мы обмениваемся холодными, настороженными взглядами. Два совсем чужих человека без совместного прошлого, только с изуродованными чувствами. И мне страшно думать, что же заставило его стать таким злым и холодным, когда помню я совершенно другого человека.       Что с тобой стало, Денис?       – Хорошо отдохнула? – он опирается бёдрами на подоконник и скрещивает руки на груди. Ловлю себя на том, что хватило лишь пары визитов, чтобы этот вид уже стал обычным для моей маленькой кухни.       – Прекрасно, – выдаю резко, даже слишком, раньше, чем он успевает договорить, и мой гнев превращает простое слово в растянутое рычание двух Р. Встаю напротив у мойки и точно копирую его позу. – Тебе не кажется, что ты немного охамел?       – Нет, не кажется, я по делу, – его плечи напрягаются, и ткань заметно натягивается. Ловлю себя на том, что сжимаюсь следом за ним, инстинктивно защищаясь, и заставляю себя расправить плечи и вытянуть спину. Он замечает мой жест и насмешливо кривит губы, прежде чем снова помрачнеть. – Я нашел твоего отца. Он жив, – добавляет, глядя в моё лицо, теперь открыто растерянное, даже напуганное. Кожа на щеках холодеет от стремительно отлившей от них крови.       – Где он?       – В Пекине, на выставке медицинского оборудования. Билет обратно у него через две недели.       – На выставке? – недоверчиво повторяю, думая о том, что слышала прежде. – Или... она там?       – Нет, там работа, – он качает головой, не сводя с меня внимательного взгляда. Чудится настороженность и что-то, отдалённо напоминающее удивление. – Тверь. Он жил с ней в Твери.       – Жил?       – Она уехала из страны четыре года назад.       Он бросил нас, а она его? Но... Так ему и надо. Так и надо!       Так и надо!       Короткая вспышка злорадной радости тут же оказывается выжжена удушливым стыдом перед папой, ведь... я не так воспитана.       А следом прихожу в самый настоящий ужас: остался один и... не вернулся?       Я столько раз представляла, как он появится снова в моей жизни, что по хронометражу хватило бы на целый фильм. Самые разные места, сезоны и даже время суток. И в каждом непременно я радовалась и бежала его скорее обнять, не задаваясь лишними вопросами и драматично твердя, что всегда знала, что он жив.       А теперь одним махом оказываюсь погребенной под наивным фантазиями, как под обломками разнесенной взрывом высотки, и истекаю вязкой болью вместо крови. Если даже оставшись в одиночестве, он не нашёл меня, не вернулся...       Ты моё наказание, ты мне не нужна...       Наверное, сейчас мама бы залилась истеричным смехом, услышь, что оказалась ненужной я не только ей. Выходит, что, как бы сильно она во мне не разочаровывалась, как бы сильно не жалела о том, что родила, она все же продержалась дольше и пыталась, я точно помню, – пыталась, – быть рядом. Хоть и не смогла.       Мир резко приходит в движение. Начинает дрожать земля. Сеть трещин расползается прямо под ногами, грозя разойтись и лишить меня опоры.       Отчаяние, незваное, но привычное, приобретает совсем иные масштабы, и я ощущаю, что теряюсь в нем. Оно распахивает пасть прямо под босыми ногами, пускает ледяное дыхание ползти от стоп до самой груди, впивается в спину зубами озноба и обвивает шею языком, как смертельной петлей.       ...он не вернулся... ко мне...       Она сжимается все сильней, но не убивает. По крайней мере, не при свидетелях, единственный из которых вдруг оказывается совсем рядом. Берет за плечи и пытается заглянуть мне в глаза, хотя я едва различаю его лицо в резко контрастном мире. Конечно, мне чудится сочувствие с его глазах, которое вдруг становится до того необходимым, что я готова сказать, попросить, умолять дать мне его. Хоть что-то человеческое и... теплое.       То, чего в себе уже просто не нахожу, и без чего загнусь окончательно в этом могильном холоде сокрушенных надежд.       – Уходи, – прошу, едва слыша себя.       Ещё не осознаю, но уже ощущаю, что вот-вот сорвусь вниз и полечу. И даже несмотря на то, что мне резко становится необходимым хоть чье-то присутствие рядом, Денис стал бы последним в коротком списке претендентов. Только откуда списку взяться, если я привыкла все делать в одиночестве. Падать. Разбиваться. Самоуничтожаться.       – Уйди. Пожалуйста. Сейчас. Пожалуйста.       Повторяю снова и снова, руками упираясь в его грудь, но либо он не замечает, либо я сама не нахожу сил оттолкнуть.       Все уходят на то, чтобы не позволить себе вцепиться в его рубашку пальцами, вжаться лбом в грудь и спрятаться от жутких выводов, что крутятся в голове, от ощущения собственной никчемности, – сейчас подавляющего, как никогда.       Мне нужна хоть какая-то опора!       Денис не отпускает, и его руки соскальзывают с моих плеч к голым локтям, крепко сжимая, будто я прошу его не уйти, а стянуть с себя кожу.       – Вероника, – прямо на ухо, одним ударом горячего воздуха. Он просачивается под кожу, занимает место где-то в груди и выталкивает оттуда рваный всхлип. Успеваю его поймать и задавить, но ощущение приближающегося падения стремительно крепчает.       – Уходи! – кажется, моя голова уже свисает над пропастью, и я резко вскидываю её навстречу Денису. И, боже, как же мне хочется увидеть там его презрение! Увидеть уже привычную за последние месяцы злость на меня, ведь именно сейчас, в шаге от полного разочарования в себе, их будет достаточно, чтобы окончательно убедиться: человек передо мной – незнакомец. Что я была наивной, влюблённой дурой, нарисовавшей себе то, чего в нем никогда и не было.       Избавляться от иллюзий, так ото всех одним ударом.       Я не дружила с ним вовсе, а была влюблена. До одури, до одержимости. Неприкрытая, впервые произнесенная про себя правда с готовностью выпрыгивает чертом из потаенного угла души и вцепляется клыками прямиком в сердце, распахивает грудину рогами, заставляя раскрыть глаза шире и вылупиться на Дениса, будто вижу его впервые.       Влю-бле-на.       Как же хорошо, что теперь я не могу размениваться на большее, чем злоба, ненависть и ворох скопленных обид.       Денис не разочаровывает. Я вижу его ярость. Она ревёт в глазах океанским штормом, хлещет мне по щекам поднятой со дна ледяной зелёной водой, грозит накрыть безвозвратно и без шансов вынырнуть, будто Денис знает мои мысли. Знает, что в восемнадцать оказался жертвой моей трусости и лжи, и теперь готов за это поквитаться.       – Он не заслужил твоих слез, – его пальцы впиваются мне в кожу на локтях, причиняя настоящую боль, когда я автоматически прижимаю ладони к щекам и нахожу их ледяными и абсолютно сухими.– Твой отец никогда не был тем человеком, которого ты помнишь. Не позволяй ему сомневаться в себе теперь. Не смей, – не просьба, а грубый приказ по меньшей мере, сопровождается неуместным поглаживанием большими пальцами кожи на внутренней стороне локтей. Рефлекторно сжимаю, чтобы это прекратить, и его пальцы замирают в ловушке.       Его ярость пронизывает низкий голос, опустившийся до незнакомой прежде хрипоты, и я снова замираю, как когда-то давно, под прицелом его взгляда и без желания уворачиваться от выстрела в упор.       Я хочу уберечь тебя.       И я смотрю на него так, словно только в нем вижу свое спасение, когда на самом деле мне прямо в глаза смотрит моя погибель.       Потому что направлена его ярость вовсе не на меня, а на причину моей боли. И на секунду, – на страшную ее долю, – позволяю себе думать, что вот она, моя защита, моя стена от внешней боли.       А потом вспоминаю, что он – источник внутренней.       – Хватит! – с моих губ срывается самое настоящее шипение, а внутри беснуется ужас. Слишком открылась, слишком много показала, слишком... уязвима. Перед последним, кому есть до меня дело. – Это мой отец, и разбираться с ним мне. Скажи, как его найти, дальше я сама.       – Ты действительно хочешь поехать к нему одна?       – Одна? Одна, Денис? – мой смех выходит низким, медленным, как у злодея в мультике перед тем, как он кого-то прикончит. – Сколько времени я уже не была одна твоими усилиями? Ты ведь каждый мой шаг знаешь чуть ли не раньше меня, а свободу дал только в обмен на две ночи, – это звучит неожиданно порочно, знакомо, по-родному, и я не сопротивляюсь новой порции паралитического разочарования. Я опять умудрилась с разбегу прыгнуть на знакомые грабли. Снова продалась.       – Это было нужно, чтобы понять, кто кроме меня за тобой следит, не более, – он хмурится и смотрит исподлобья. Расстояние между нами оказывается настолько мизерным, что его слова я практически слизываю со своих сухих губ.        – Понял?       – Да, – он тоже облизывает губы и опускает взгляд. С маленького расстояния его глаза кажутся чёрными дырами с зелеными искрами ведьминого огня, и меня обжигает им так же, как резким ударом выдоха прямо в губы.       Я даже не успеваю испугаться того, наличие чего между нами невозможно, только вбираю в себя его горячий воздух, когда звонит мой телефон. Хочу сразу пойти, взять его, использовать предлог к побегу, но вместо этого мой язык с садистским удовольствием размазывает по нёбу крупицы чужого кислорода и втирает их в слизистую неожиданно приятной отравой, а я не сдвигаюсь ни на шаг.       Денис отходит и берет со стола мой телефон. Отчего-то думаю, что он не упустит шанса показать, что я уже утратила возможность иметь что-то личное, и обязательно посмотрит на экран, но он вкладывает аппарат мне в руку, демонстративно глядя мне в лицо.       Отвечаю тем же, вслепую принимая вызов.       – Да.       – Прямо сразу? Вопрос хоть выслушай сначала, – волна голоса и смеха смывает кровь с моего лица так стремительно, что слегка кружится голова.       – Женя? Привет, – выдыхаю, инстинктивно отходя от Дениса, лицо которого каменеет, в момент лишаясь всех признаков жизни. Тут же жалею о собственной несдержанности и отворачиваюсь. Собираюсь уйти в комнату, но хватка на запястье ловит посередине второго шага.       – Да, я. Как приятно, что ты меня узнаешь, сладкая, – его смех идёт фоном к моему злому взгляду на Дениса, когда он не даёт мне выдернуть руку из своих пальцев. Из-за этого не сразу понимаю, о каких сладостях упоминает Женя. – Был уверен, что будешь делать вид, будто вообще не понимаешь и не помнишь ничего. Взрослеешь.       – За четыре года было бы странно не повзрослеть, – видимо напряжение в зажатой руке передаётся в голос, потому что Женя долго молчит, а потом говорит недовольно, и я откуда-то точно знаю, что он нахмурился и поджал губы.       – У тебя все нормально?       – Прекрасно, – отсекаю точно тем же тоном, каким получасом ранее припечатала Дениса, и с вызовом смотрю ему в глаза. Он вдруг недобро кривит губы. Дергает меня на себя и с готовностью ловит, стóит мне влететь в его грудь, удивленно охнув в прижатую к уху трубку. – Прекрасно, Жень, – спешу прикрыть от них обоих свое замешательство. Ладонью упираюсь в грудь Дениса тем сильнее, чем давление его ладоней чуть ниже лопаток возрастает.       – Рад слышать. Правда рад, – добавляет Женя серьёзнее. Ощущение неправильности происходящего зреет в груди болезненным спазмом и тугими толчками разгоняет по телу кровь. Ладонь начинает печь от прикосновения к рубашке, но я упрямо давлю сильнее, не давая Денису прижать меня к себе.       Потому что его выражение вызова и издевки на лице ясно дают понять, что он решил поиграть со своим братом, используя в качестве поля боя вовсе не лист в клетку, а меня.       – Ты надумал сказать, где ты?       – А ты все ещё меня ищешь? – игриво спрашивает Женя. На заднем фоне у него что-то стучит и звенит, как упавшая на пол посуда. – Я скучаю по тебе, Вер, – от неожиданности даже перестаю отпихивать Дениса, но и он перестает водить ладонями от лопаток вниз и обратно, не сводя чернильно-изумрудных глаз сначала с телефона, потом с моего лица.       Пальцы вдруг с силой впиваются мне в поясницу. От боли выгибаюсь подальше от них, тут же животом ощущая пряжку ремня. Металл печёт, как раскаленная печать, и я резко вдыхаю, одновременно с появлением на лице Дениса улыбки. Озлобленной и жестоко мстительной, как будто он находится в предвкушении чего-то особенно приятного.       – Хватит, – выплевываю сразу и Жене, и в лицо Денису, и грубо толкаю его в грудь. – Жень, я вообще... – собираюсь честно признаться, что я вовсе и не искала его. Слова застревают посреди горла крупным камнем, и он не пропускает ни звука. Привычка ему лгать так крепко въелась в клетки мозга, что теперь никак не выходит поделиться даже такой честной мелочью.       Но я не в проигрыше! Осознание приходит неожиданно.       У меня ведь появился шанс выйти из этой игры, столкнув братьев лоб в лоб, чтобы обо мне снова все забыли.       И забываю обо всем сама, когда Денис пользуется моим замешательством и резко тянет ближе к себе. Его дыхание раздается мне в ухо сквозь волосы. Глубокое, размеренное, успокаивающее и наполняющее тело лёгкой щекоткой. Вдох-выдох.       А в другое ухо льётся голос его брата.       Мою голову разрывает между тем, что в принципе не совместимо, но во мне перемешивается в какой-то адский, термоядерный коктейль. Мурашки удовольствия против дрожи отвращения. Порыв бросить трубку против желания вручить её Денису и оставить их разбираться без меня.       А он все дышит, сжимая меня руками крепко, как поймавший жертву питон, и я могу лишь вдогонку положить руку на его плечо и многозначительно сжать. Так сильно, что ногти впиваются в ткань, а мышцы под ладонью напрягаются и каменеют.       Хочу вызвать его злость, причинить боль и заставить оттолкнуть меня, пусть и грубо. Денис в ответ смеётся. Совсем тихо, но ощутимая вибрация из его груди передаётся в мою, плотно прижатую к нему, и мне становится нечем дышать.       – Ты не одна? – хлещет мне в ухо, и я едва не подпрыгиваю. Резко вырываюсь из рук Дениса, словно меня застали на месте преступления с орудием в руках. Благо, в этот раз он отпускает, но смотрит с открытой провокацией.       Ну и что ты теперь скажешь, Вероничка? Допрыгалась между братьями?       Отвечаю ему ледяным взглядом, сдерживая кипящий внутри гнев на его выходку, и растерянность перед поставленным Женей вопросом, сплетенными так плотно, что путаюсь в них и выдаю совсем не то и не тем.       – Чего ты хочешь от меня? – рычу в трубку и отворачиваюсь от Дениса, не выдержав тяжести насмешки, мелькнувшей в прищуренных глазах. Женя повторяет свой вопрос, а я – свой, и мы оба молчим, пока он не сдаётся.       Удивительно, но в таких мелочах он всегда уступал, давая ощутить некоторое равенство в наших больных отношениях. Словно я там действительно что-то решала, а не позволяла пользоваться собой, как куклой.       – Давай встретимся. Надо поговорить.       – Давай. Ты где? – соглашаюсь, не думая, и юлой кручусь к Денису. Ожидаю его одобрения или хотя бы заинтересованности в скором нахождении брата, ведь он очевидно слышит каждое слово из динамика. В ту же секунду, как встречаемся взглядами, оказываюсь под прицелами мобилизованных орудий ярости, которые расстреливают меня без пощады и колебания.       Стараюсь ответить тем же, но все портит неожиданно выползшая на лицо радость. Пробирается сначала в глаза, хитро их щурит, а потом ловко подцепляет уголки губ и тащит наверх.       Потому что впервые за долгое время я ощущаю лёгкое дуновение стремительно приближающейся свободы.