Перезаряжай

      Мне там делать нечего.       Надеюсь, на этом и наше общение закончится.       Когда в людях сочетаются противоречивые, даже противоположные черты, это должно бы вызывать злобу и непонимание. Например, если тебе в лицо плачут со словами «никогда, никогда тебя не прощу!» и при этом спустя минуту лезут губами к губам и рукой с вызывающе алыми ногтями в штаны. Смешанные сигналы всячески путают и действуют на нервы, делая невозможным найти ту единственную правильную дорогу, на которой тебя не поглотит топь чужих противоречий и гнева, когда ты сделаешь, – а ты обязательно сделаешь, – что-то не правильно.       В детстве было приятно и тепло наблюдать, как отец понимал маму, а она не сердилась, если он делал именно то, что она запретила. Не надо подавать куртку, я сама. Отойди от раковины, я помою. Завтра заберу, езжай сразу на работу. А потом находит пустой раковину, послушно продевает руки в рукава или находит ботинки в прихожей, хотя сама не успела их забрать из ремонта. Мне это казалось каким-то удивительным навыком чтения мыслей, который доступен только особенно крепко связанным между собой людям.       С возрастом оказалось, что подобный взгляд – сопливая брехня, потому что никаких неправильных вариантов нет вовсе, а все девушки, с которыми пересекалась моя жизнь, вели себя точно так же, как мама. Отказывались от всего, а потом жадно принимали слова, внимание и подарки в качестве извинения за то, что не позвонил одной, пока был занят с другой.       Всегда неискренние извинения. Всегда безотказное действие.       Вместо радости, – как все просто, оказывается! – меня постигло сильное разочарование. Ценность слов оказалась сведена чуть ли не к нулю, а женские противоречия вызывали лишь жгучую досаду и ощущение подсунутой под нос дешевки.       И все ведь одинаковые. Даже та, которая по каким-то неведомым причинам взобралась на поднебесный пьедестал в моей голове, выделилась из толпы и стала для меня моей личной звездой, ведет себя точно так же. Всегда вела. Единственное, что шло в разрез с остальной толпой – Вероника никогда не принимала подарков, даже самых маленьких.       Не провожай. Не наливай чай. Не вставай, я сама схожу за ручкой. Не переживай за меня и мою маму. Не смей меня трогать!       Не-не-не-не...       Не раздражает.       Потому что с ней эта игра в отказ сравнима с ходьбой по минному полю. Шаг назад, чтобы отдать инициативу, два резко вперёд, пока не успела прийти в себя под напором моей наглости, и один вбок, чтобы не оказаться нанизанным на остро заточенный яростью взгляд.       И никогда не знаешь, на каком шаге все останется тихо, и она позволит смотреть себе в лицо и считывать все эмоции, а в какую секунду земля под ногами разойдется взрывом её яростного, честного и вовсе не набивающего цену, а искреннего «Не трогай!» или моего теперь любимого «Ты можешь пойти к черту, Денис!».       От той, кого я помню нежной и тихой девушкой с наивным взглядом ребёнка и блоком на любые ругательства и нецензурщину, и которая позволяла себе повышать голос, только когда чего-то по-настоящему пугалась, её скрытая взрывная сторона стала для меня чем-то новым, незнакомым и опьяняющим настолько, что хочется до бесконечности её изводить, лишь бы вызвать ещё эмоций.       Не тех тихих, хорошо знакомых и скрытых за скромно опущенными ресницами, а перетекающих в радужках лавой, сверкающих застывшими каплями янтаря в опасно сощуренных глазах. Вышедшая на охоту рысь выглядит менее угрожающей, чем Вероника, если шаг оказывается неверным, и потом приходится собирать разлетевшиеся куски своего тела и зависимости, чтобы склеить их собственным желанием.       Быть рядом. Как сопливый ребёнок, смотрящий на недостижимую игрушку, тянется руками. Но она оказывается электрической и, стоит прикоснуться, херачит высоковольтным зарядом и пытается вырубить напрочь.       Только либо с ней, либо со мной что-то не то, потому что вместо комы я заряжаюсь, оживаю и снова тяну обожженные ладони вперёд. Наверное, перестать смогу только когда руки отвалятся чёрными головешками, опаленные без шансов.       Да и тогда буду тянуться взглядом, мыслями, желанием уткнуться носом в волосы и вдохнуть едва уловимый запах мяты и чего-то незнакомо сладкого, сжать плечи и скользить по рукам вниз. Столько раз и столько времени, сколько потребуется, чтобы она не стряхнула меня с локтей жестом недотроги, а пустила дальше, до тонких запястий, в раскрытую ладонь, между тонкими пальцами.       Ценил ли это мой брат? Ведь как бы Вероника не шипела, что не жила с ним, правда от этого не меняется: у него было множество шансов быть с ней на том мизерном расстоянии, на которое мне путь заказан. И он воспользовался ими, её благосклонностью и теплом.       Я давно смирился с этим, причем так резко и неожиданно, что сначала не понял, в чем подвох. Первые месяцы не мог и думать, запрещал, не пускал себя в дебри их совместной жизни, а потом погрузился в учёбу, потом работу, – и резко стало все равно. Не на Веронику, мысль о которой теперь вызывала приступ острой вины, а только на их ребёнка.       Случился ли переворот моего отношения потому, что на тот момент она уже жила в Москве одна, а Женя исчез с радаров, или я просто наконец прекратил жалеть свои чувства, наматывать на кулак сопли и понял, насколько жестоко с ней поступил, уехав без объяснения, – не могу с точностью ответить до сих пор.       Да и не пытаюсь. Откапывать старые мотивы и загадки нет ни времени, ни желания, ни смысла, когда Вероника ссыпает на голову по десятку новых на каждую нашу встречу.       Через что ей пришлось пройти, чтобы из нежной, открытой девочки превратиться в глыбу льда с запертым внутри не засыпающим вулканом?       Она, конечно, поверила, что Женю я ищу исключительно ради акций отцовской компании, да и вариантов усомниться не было. Откуда им взяться в ее голове, если я даже в своей не могу уложить, что интересует меня вовсе не это.       Что можно было сделать с ней, чтобы так беспощадно её закалить? Ведь каждый меч сначала напоминает мягкий пластилин, прежде чем стать смертельным оружием.       Что он с ней сделал?       И почему, при одном упоминании только его имени, она вся сжимается и скалится запертой в клетку дикой кошкой, пряча полный боли взгляд. А я вижу её в дрожащих ресницах, чувствую в порыве резкого вдоха и славливаю в том, как она с трудом сглатывает слюну, даже несмотря на попытки укрыться за спокойствием. Знаю ведь, что с ее скрытой эмоциональностью оно от неё дальше, чем Южный полюс.       Как будто, чтобы понять всю степень её непереносимости Жени мне было недостаточно услышать её ультиматум держать его от нее подальше.       Мне самому тошно и отвратительно. И не только от того, что она страдает, а потому что я ебаный эгоист. Я хочу, чтобы вся её боль принадлежала только мне одному. Все ее спрятанные слезы, все эмоции в умопомрачительных глазах, все слова, – произнесенные с откровенным похуизмом или клокочущим гневом, – всё мне.       Хочется не сжимать ее плечи, останавливая собственный порыв прижать ее к себе полностью, а обнять нежно, не встречая сопротивления, и самонадеянно напомнить вслух, что она не одна. Что хоть какие бы выкрутасы не выкинул её отец много лет назад, и какие бы не выкинул я, она – не – одна. Что нет необходимости прятаться за срочно возведенной стеной равнодушия, будто ей совсем не больно слышать про измену отца. Что нет необходимости сдерживать страх, который упорно прорывается в надсадном крике «Я тебе не верю! Он любил меня, любил!», когда я готов, хочу и могу сделать все, чтобы облегчить ей боль и помочь примириться с мыслью, что прежней её жизнь уже не станет.       Быть рядом с ней уже стало моей личной болью, а её присутствие – пламенем. Тем, которое мимолетно греет присутствием и коротким контактом, прежде чем беспощадно вспыхнуть и обжечь не только кожу, но и сердце. Его хочется выплюнуть каждый раз, стоит уловить её запах или поймать взгляд, потому что этот адский молоток плющит изнутри грудину до боли, кипятит кровь и сводит с ума потребностями, осуществление которых грозит новым взрывом.       Ласково поиграть с волосами, как когда-то давно, и сразу сжать их в кулак, чтобы запрокинуть голову и заглянуть в широко распахнутые от удивления глаза. Насладиться растерянностью ровно столько, чтобы успеть стащить поцелуй до того, как она сдетонирует и снова разорвёт меня на ошметки.       Я бы пошёл на это, прыгнул бы на мину с разбегу и с радостью, если бы не знал со стопроцентной точностью: разнесет этот взрыв не меня одного.       Я ведь её бросил. Откровенно струсил и уехал, оставив наедине с тем, что она наивно называла дружбой, пока я набирался смелости раскрыть ей глаза на правду.       Кое-кто другой набрался раньше.       Она никогда прежде меня не боялась, даже наоборот, позволяла согреть свои маленькие ладони или клала голову мне на плечо, поэтому теперь каждый ее рывок, шаг прочь от меня, вызывает жгучую, испепеляющую ярость. На себя.       А что сделал с ней ты, Денис?       Она правильно делала, что отталкивала меня, разговаривая с Женей по телефону, потому что хотя бы так я смог осознать весь идиотизм подобного собственнического поведения и отойти от неё подальше вместе со своей выжигающей яростью и удушливой ревностью.       На них я не имел права, точно как и отвезти её из аэропорта к себе домой. Можно только быть благодарным, что она, вымотанная перелетом, уснула и не заметила, что в какой-то момент я действительно свернул на дорогу к своей квартире. Но это было бы эгоистично и жестоко, когда я прекрасно осознавал, что в ближайшее время придётся выгрузить на неё правду, которую и так скрывал слишком долго, и признаться в местонахождении её отца.       Знал ведь, что встретиться с ним захочет, и это обязательно принесёт ей новую порцию страданий. Тянул время, в надежде найти что-то, что бы объяснило поступки её отца и смягчило удар для неё самой. И чем дальше продвигались поиски, тем яснее становилось, что ждать дальше просто нельзя, потому что кроме предательства в этой яме уже ничего не найти.       Поэтому минимум, который я мог ей обеспечить перед разговором – это спокойная ночь у себя дома.       Но кто же знал, что именно в момент, когда она была в моих руках, тёплая, оглушенная и тихая, едва пришедшая в себя от удара, в момент, когда я собирался сказать, что решил отстранить её от процесса поисков Жени, он ей позвонит!       Очень искусная насмешка от жизни получилась. И впору бы смеяться, ведь забавно и нелепо все вышло, но я до сих пор, даже спустя четыре дня, не могу прийти в себя и смириться с последующим неожиданным отпором Вероники.       – Напиши мне, как найти папу, и всю информацию, что у тебя есть. На встречу с Женей иди сам, адрес ты слышал. Мне там делать нечего. Надеюсь, на этом и наше общение закончится. А сейчас мне надо собираться и ехать. Тебя я тоже не держу.       Ловко выставила, причем меня не покидает ощущение, что нас с Женей обоих. Хлопнула перед носами входной дверью в свою жизнь, при этом улыбаясь открытой, светлой улыбкой, неожиданно и ярко явившей себя спустя пять месяцев гневных взглядов, зло поджатых губ и нескольких побегов от меня. Из автосалона, из аквапарка, около её подъезда, даже из моей собственной кухни умотала, оставив за собой только раскуроченную эмоцией грудь, каждый раз какой-то особенной. Отчаяние, вина, ревность, злость, досада, нежность, ярость, восхищение.       Тоска.       Боль. Просто потому, что больно ей. Потому что, когда ей становится плохо настолько, что любой другой человек бы уже бился в слезах, она замерзает, закрывается на все замки и отталкивает так далеко, как только может.       Так далеко, как я этого заслужил, однажды предав ее доверие.       И я бы радовался этой её улыбке, её счастью, если бы причиной им было что угодно, кроме надежды больше никогда меня не видеть.       – Может, ему в бубен дать? – раздается нарочито громко. Я нехотя поднимаю взгляд от стакана с ромом, чтобы смерить Гордея недовольным взглядом. Он в ответ только широко ухмыляется, как вполне себе удовлетворенный жизнью кот. – Как же мне забавно на тебя такого смотреть, Дэн.       – Заткнись, – беззлобно просит его Слава, не глядя на меня. Надо бы быть благодарным, что друг делает то, на что у меня за апатией не находится желания, но я только опускаю взгляд обратно, безразлично дернув плечом. Слышу смешок Гордея, который, как обычно, положил на рекомендацию все самые интимные части тела.       – А тебе самому не по кайфу, Слав? У Дэна же всегда морда кирпичом, самый серьёзный. Важный, хуй пожарный, а тут... А из-за чего весь траур, собственно? Ты радоваться должен. Наконец твой родственничек объявился. Где фанфары?       – Сейчас он тебе их устроит, – смеётся Слава и хлопает меня по плечу, из-за чего пепел с истлевшей сигареты в моих пальцах падает на джинсы. – Устал человек, отъебись от него... – у Славы звонит телефон, и он отвлекается.       Видимо, меня под алкоголем и не отступающей который день ревностью совсем заклинило, но мне чудится из динамика голос Вероники. Вскидываю голову так резко, что в шее отдаёт болью. На слегка удивлённом лице Славы читаю положительный ответ на мой немой вопрос.       – Привет, Вероника, – произносит Слава, вопросительно поднимая брови. Я качаю головой, показывая, что понятия не имею, что ей нужно. Вслушиваюсь до шумной боли в голове, но Слава назло убирает громкость на минимум, злорадно ухмыльнувшись, на что я отвечаю гневной гримасой. – Нет, не получил. Когда? – Слава хмурится, отвлекаясь от своего веселья. – Да нет, ничего странного, сбои часто бывают. Трижды? Ты уверена? – он сжимает губы, заметно напрягаясь, и я за ним следом. Нехорошее предчувствие хватает за горло, пропуская в лёгкие только короткие порции воздуха. – Понял. Спасибо, я все запомнил, – Слава сбрасывает и, коротко обернувшись в сторону кухни, где Гор погрузился в изучение содержимого моего бара, снова кому-то набирает.       – В чем дело? – плюю на то, что смотрю с открытым страхом, и Слава не может этого не заметить. Он отрывисто качает головой с тем же хмурым выражением лица и снова прикладывает телефон к уху, напряженно о чем-то раздумывая.       – Есть вероятность, что телефон Вероники отслеживает кто-то еще, – поясняет он и тут же переводит сосредоточенный взгляд в сторону. – Яр, привет. Скажи, возможно ли такое, что в телефон Воскресенской залезли не только мы?              У меня внутри все ухает в могилу смертельного холода, и я тут же нахожу взглядом свой телефон, словно он сможет любезно сообщить мне, что с Вероникой все хорошо. Останавливает от немедленного звонка только относительное спокойствие Славы.       – Сможешь утром посмотреть, что у неё за ерунда со связью? Может, это случайность, но на всякий случай проверь. Особенно сообщения, у нее... Да, вроде того. Давай, доброй ночи. Прости за поздний звонок. Возможно, у нас проблемы, – говорит Слава уже мне, не дожидаясь вопросов, и я напряженно киваю.       – В ее телефоне не только мы, я слышал.       – Есть такая вероятность, пока процентов на пятьдесят. Может, действительно ошибки сети. Она мне писала сообщения несколько раз, я не ответил. Мне не приходило ни одного. Странное совпадение, а я в них вообще не верю.       – Она тебе писала? – резко переспрашиваю я. Под алкоголем разбавленная адреналином и страхом кровь херачит в мозг, и я не успею остановить порыв ревности. Слава вскидывает бровь и насмешливо кривит губы.       – Скажи спасибо, что тебя сейчас Гор не видит, а то бы не дал тебе забыть об этом. Я спрашивал Веронику про психологов. Тогда она сказала, что никого не знает. Теперь по знакомым поспрашивала, скидывала мне контакты несколько раз, а я не ответил. Ей это показалось странным... Черт, девочка-то с головой, – добавляет он с лёгким удивлением. Невольно сжимаю стакан до боли в пальцах, сдерживая порыв рявкнуть теперь уже ему заткнуться.       – Яр не может сразу?..       – Да ты охуел, друг мой, – смеётся Слава и кивает на черный блин часов со стрелками, давно уползшими за единицу. – Ночь на дворе, все маленькие мальчики уже спят. Кстати! – он нарочно повышает голос и поворачивается в сторону кухни, где все еще гремят бутылки. – Соболь, ты какого хуя до сих пор тут? Тебе Инга пистон не вставит?       – Это ты зря, – вымученно закрываю лицо рукой, уже зная дальнейшее направление беседы.       Потому что хоть каким бы дохуя серьёзным Гордей не был в повседневной жизни и на высокой должности в рабочие часы, под алкоголем и на расслабоне он превращается в озабоченного, излишне эмоционального и по уши влюблённого клоуна. Тот не разочаровывает и показывается с кухни с широкой улыбкой и зажатой в руке бутылкой Хеннесси.       – Это я ей вставлю все, что нужно, и куда нужно, не переживай за неё.       – Я за тебя больше, – Слава хмыкает, глядя на продемонстрированный ему мимоходом средний палец.       – Ты Ингу не трогай, не беси, – хмурится Гор, но добреет, как только пробка бутылки выскакивает из горлышка с жизнерадостным чпоком.       – Я не трогаю чужих женщин, – отзывается Слава, глядя почему-то на меня. Демонстративно вскидываю брови, включая идиота. Внутри приятно урчит от смутного намёка, что он считает Веронику моей, и я тут же заливаю зверя в груди алкоголем, чтобы не пустить на лицо дурацкую улыбку.       – А что там с психологом? Тебе зачем? – спрашиваю, показав Гору пустой стакан. Слава красноречиво морщится, как всегда, если речь заходит о его сестре. – Ясно. Все так плохо?       – У неё крышу рвет, бесится без повода и орет на ровном месте. Хуй поймёт, что ей нужно.       – Бойся, если реально хуй поймёт, что ей нужно, – наливающий мне Гор кидает на него короткий расфокусированный взгляд. – Возраст согласия это, конечно, прекрасно, но твоя сестра таких делов навертит, если её к мужикам пустить.       – Поучи меня ещё, блять. Лучше посоветуй, как мне её угомонить и затащить к психологу.       – Ты долбоеб? – Гордей неожиданно сурово хмурится, глядя на немало потерявшегося от такого заявления Славу, а потом смотрит с недоумением уже на меня. – Он реально не всекает?       – Я тоже, – пожимаю плечами, чтобы не накалять обстановку, потому что Гордей неожиданно выходит из себя. Его лицо кривится чуть ли не брезгливостью. Поднимаю руку ладонью вперёд. – Не стартуй, объясни спокойно.       – Я теперь понимаю, почему вы оба ебете либо шлюх, либо мозг друг другу. Святослав, ты бы за голову взялся, пока делов не натворишь, – Слава привычно морщится, но молчит. Гордей успокаивается так же неожиданно, как до этого взбесился, садится на противоположный край дивана и смотрит на Славу со снисходительной улыбкой поверх стакана. – Охереваю я с тебя, Островский. Ты вроде взрослый человек, даже умный местами. Затащить он собрался. Затащить ты можешь девку в постель или чемодан по лестнице, а попробуешь провернуть такое с сестрой, и станешь персоной нонгранта быстрей, чем у тебя хуй встает. Я реально должен тебе это объяснять?       – Не истери, – отсекаю жёстко, чтобы пресечь явно заготовленную пламенную речь об умственных способностях Славы. Гор послушно затыкается, отвлекаясь на содержимое своего стакана, но продолжает с осуждением качать головой. – Он прав. Регина скорее тебя прикончит по дороге, причем умышленно, чем позволит кому-нибудь копаться у себя в черепе.       – Помощники, сука, – Слава с вымученным стоном трёт лицо ладонями и вдруг задумчиво смотрит на меня поверх пальцев. – Мне кстати Вероника говорила нечто подобное. Мол, надо самому захотеть решать проблемы, иначе бессмысленно.       Мои пальцы замирают, так и не дотянувшись до пачки сигарет на столике.       – Ей-то откуда знать, – морщусь, представляя её яростный отпор, предложи ей кто-нибудь обратиться к психологу. Отчего-то кажется, что она всех пошлёт нахуй, заявит, что у неё все прекрасно, и она решит все свои вопросы без вмешательства посторонних. Слава меня припечатывает беспощадно и жёстко.       – Из первых рук ей знать. У тебя файл на неё, ты какой задницей его читал? – я поднимаю на него тяжелый взгляд, и мы долго играем в молчанку. Слава смотрит на меня с открытым недоверием, которое потихоньку переходит удивление, а потом – в жалость. От последнего меня начинает крутить и выворачивать в собственном теле.       Будто я без него не знаю, что в заднице.       – Ты в дерьме, – констатирует Слава, в очередной раз подцепляя мои мысли, но в этот раз я готов ему втащить, а не ценить то понимание, что у нас сложилось с самого начала дружбы. – Реально не читал?       – Почти нет, – цежу, едва разжимая губы, и наконец хватаю пачку, дерганым жестом достаю сигарету и прикуриваю. Смеяться он не будет, да и подъебывать, как непременно сделал бы Гор, но все же признаваться в своей слабости вслух оказывается невероятно трудно. Поэтому берусь сочинять на ходу и прикрывать собственную бесхребетность. – Там нет ничего, что привело бы к Жене, а до остального мне дела...       – Серьёзно? – Слава перебивает меня с лёгкой насмешкой. Вместе с горечью от глубокой затяжки в груди растекается запоздавшая благодарность, что он прервал и ненавязчиво напомнил, что уж ему то необходимости пиздеть нет, а Гордей как нельзя вовремя выходит в коридор. – Слушай, я ей уже один раз сказал, и тебе скажу: лезть ни к кому из вас я не собираюсь. Большие уже, сами разгребёте свои вопросы. Но раз уж тема зашла, могу рассказать о её сеансах.       – А ты их наизусть знаешь? – хмурюсь и долго затягиваюсь, чтобы дать себе время на сделку с совестью. Нахожу её крепко уснувшей и киваю, оставляя угрызения на завтра.       Блок, поставленный мной на мысли о ней с последней встречи, и без того ходил ходуном с каждым днем приближения встречи с братом, а теперь и вовсе рассыпается сухой крошкой.       – Я не знаю почти ничего, но явно больше тебя. Она обратилась... – Слава замолкает, и я вижу, как он погружается в свои чертоги памяти, становится собранным и сосредоточенным, будто не пил вовсе. – В восемнадцать. В марте. Через пару месяцев после смерти матери, и собственно на этой почве. В заключениях сессий ничего позитивного не было. Психологическая травма, комплекс неполноценности, вытеснение любых личных тем, агрессивная форма самозащиты. Расстройства психики она миновала, но угодила в сильнейшую депрессию. В одном из отчётов упоминается, что пациент находится в критической близости к причинению себе физического вреда.       – Попытка суицида? – выдавливаю, едва находя сил, когда горло сжимает спазмом и душит меня.       Что же она пережила без меня? В каком состоянии я её оставил? Как она все это вытянула и не загнулась?       Вся её броня, жёсткий отпор на любое внимание, сближение и прикосновение становятся кристально прозрачными и логичными, как и то, что из всех возможных линий поведения с ней я с первой секунды выбрал максимально неправильную.       – Нет. Склонность к нанесению себе телесных наказаний, но без критичных решений. Это все предположения её психолога. Она с ним почти не общалась, судя по всему. Три сеанса. В последней записи есть теория о непереносимости пациентом любой тесной физической близости, а так же его нахождение в абьюзивных отношениях.       Пружина внутри доходит до предела и выстреливает, прошивая насквозь весь позвоночник, и раскурочивает по дороге сердце, рвёт вены и пронзает мозг мощным ударом, заставляя подскочить с дивана и, в попытке уйти из под сочувствующего взгляда Славы, устремиться к большому окну.       Кровь разгоняется по всем уголкам тела и печет сосуды изнутри, нагревая всего меня до такой степени, что становится невыносимо жарко и душно в собственной коже, в мире, во вселенной. Хватаюсь за рубашку и распахиваю ворот, но легче не становится. От правды ведь не спрячешься за парой расстегнутых пуговиц, да за панорамой ночной столицы.       Я откровенно не хотел видеть Женю, но понимал необходимость разговора, чтобы лучше понять Веронику, и неделя до назначенной встречи казалась долгим, маячащим где-то впереди сроком. А теперь я готов прямо сейчас помчаться к нему. И ведь поехал бы, пешком бы пошёл, если бы знал его точный адрес. И разговора у нас совершенно точно бы не получилось.       Потому что я был в полной уверенности, что он о ней позаботится, и она в безопасности на его ответственности, пока я нянчу свою ебучую уязвленную гордость эгоцентричного подростка. И за полученный результат, за её постоянно яростный, оборонительный взгляд, за выдвинутые вперёд плечи, как перед атакой, за её натянутые до предела мышцы, стоит к ней не то что притронуться, а просто приблизиться, – за каждый отдельный пункт Женя заслуживает быть отхуяченным до полусмерти.       Другой вопрос, что и ко мне список претензий можно выдвинуть едва ли меньший. Это терзает изнутри ещё черт знает сколько времени, до тех пор, пока меня не окликает Слава. Я не знаю, пялился я в пространство минуту или час, время замерло в смертельной петле собственных ошибок, цену за которые я узнал непозволительно поздно.       И все моё благородство, уважение к её личной жизни, которые не дали мне прочитать и выучить наизусть каждую строку добытой на неё информации, а ограничили лишь парой необходимых фактов, номером телефона и списком основных адресов, слетают никчемной позолотой и являют свою обратную сторону.       Десятки упущенных минут, множество вводящих в ужас прикосновений, под которыми она сжималась и дрожала, глядя мне в лицо с немой просьбой.       Не приблизиться, а отпустить.        «Не смей меня трогать!»       – Ты же понимаешь, что ей лучше с ним не встречаться, – наполовину спрашивает, наполовину утверждает Слава моей спине. Я только киваю в ответ, прекрасно понимая, что если она захочет его увидеть, то остановить её не сможет никакое стихийное бедствие, не говоря уж о моих угрозах и, тем более, просьбах.       Куда там, если и переехать не согласилась, даже услышав о возможной опасности для её жизни, и из-за чего я попросил Славу усилить её охрану чуть ли не втрое и полностью проверить состояние дома.       – Не мне решать, что ей делать, – выдавливаю, едва разжимая зубы, когда на самом деле прямо сейчас хочется быть с ней рядом и... не извиняться за все, нет. Абсолютно бесполезная трата времени и нервов, причем большей частью её.       Потому что я готов рассыпаться в извинениях, падать на колени и до бесконечности упираться лбом в ее живот, если это поможет ей отпустить старую боль и примириться с бесконечными потерями, о которых даже мне думать больно.       Не удивлюсь, если от такой ударной дозы предательств её внутренний мир полностью атрофировался. Отец, мать, я, Женя, ребёнок, даже собаку она потеряла. Правильно ли так смело и самонадеянно включать себя в этот ряд, затрудняюсь сказать, но я хочу, очень хочу принадлежать к числу людей, кто однажды был ей дорог, пусть теперь место привязанности занял мрак недоверия и ярости.       – Что у вас опять за постные рожи, а, затрахали сопли пускать, – Гор возвращается в гостиную такой положительно заряженной частицей, что мы со Славой на его фоне оба смотримся неуместным унылым говном. – Кстати, я не понял, почему Жентос твой появился. Его что, перестали разыскивать?       Мы со Славой синхронно переглядываемся, и он неопределенно пожимает плечами, отдавая мне право молчать и говорить. И молчать не выходит хотя бы по справедливости, ведь Гордей помогал в поисках Жени весь последний год.       И я задолжал ему правду, которую мы со Славой сами откопали недавно, и до сих пор не знаем, что обо всем этом думать, и как действовать дальше.       – Его и не начинали разыскивать, – признаюсь с тяжелым вздохом, и давление совести на плечах слегка ослабевает. Гор непонимающе морщит лоб. – Мы думали, что он действительно в розыске. Оказалось, что вся эта херобора сфабрикована, и по факту той мафии, которая его якобы выискивала, до него дела нет.       – Это те, что завязаны со Штатами? – уточняет Гордей, который сам же и вытянул эту ниточку наркокартеля из общего клубка информации о Жене. Слава кивает и тоже садится на диван под впечатленный свист Гора. – Охуеть. От кого он тогда прятался все эти годы? Может, он просто глюкона словил с этого дела-то? – он щёлкает пальцем себе по сгибу локтя. – И не такое под наркотой травят, а паранойя вообще с ней рука об руку идёт.       – Нет, его просто хорошо скрывали, – в севшем тоне и сверкающем взгляде Славы холодом сквозит гнев на свое бессилие. В конце концов, он действительно не смог отследить Женю, как ни пытался использовать свои навыки и связи.       – Чего он тогда не объявился сам? Если угрозы – ноль, – Гордей снова недоуменно морщит брови.       – Сидя по уши в дерьме, особо рта не раскроешь, – вступаю, задумчиво глядя на ром, под светом люстры мягко отдающий жидким янтарным оттенком, какой появляется в глазах Вероники в моменты особенно сильных эмоций. Раньше это была радость, теперь исключительно гнев. – Если его скрывали, значит было, за что наказывать, и он об этом знал. И, второй вариант, что Женя сам верил, что поиски настоящие, и залег на дно добровольно.        – Аха-ха, ебать! – Гордей заливается звучным хохотом и в порыве веселья даже хлопает руками по коленям, а потом откидывается на спинку и ржет уже в прижатые к лицу ладони, сотрясаясь всем телом. – Ёптвоюмать! Вы понимаете, что это значит? – новый приступ смеха выливается в протяжный стон, пока мы со Славой молча ждём конца этого прихода. Гор садится нормально и смотрит на нас по очереди со злорадной, счастливой улыбкой. – Вы представляете, как его перекосоебит, когда он узнает о том, что эти прятки были напрасными? Аха-ха, вот же долбоящер!       Пытаюсь найти в сказанном хоть один повод рассмеяться, но так и не нахожу. Слава же улыбается криво, как-то нехотя, и тянется к столу, где снова звонит его телефон.       Одно из качеств, вызывающих у меня уважение, это что когда ему ни позвони, он готов срываться и бежать, лететь, ехать, выяснять, искать. Наверное потому, что сам я такой же. Слава уходит в кухню, оставив меня стоять у окна, и Гордея, дошедшего уже до стадии тихого, тяжелого хихиканья, даром что ему плевать, что веселиться он в гордом одиночестве.       – Это ж надо, так попасть. Может, тебе лучше не говорить ему правду? Вдруг у него сердце не выдержит. Он же дремучий, как я понял, – Гор ловит мой хмурый взгляд и поднимает ладони перед собой, теперь из уважения ко мне пытаясь сдержать смешки. – Я понимаю, что он твой брат, но...       – Да при чем тут родственные связи, мы последние годы очень плохо общались. И я его не видел с восемнадцати.       – Два года что-ль? – он снова дебильно ржёт, трясясь всем телом и вызывая желание продемонстрировать средний палец теперь в его сторону.       Слава выходит с кухни с лицом, выражающим смесь изумления и настороженности. Одного его тяжелого взгляда хватает, чтобы его фраза «Ты в дерьме» приобрела новые оттенки и глубину в промежуток одной секунды.       – Шурман у Воскресенской сейчас, – чеканит слова прямиком мне в мозг раскаленным прессом. Меня швыряет из пробившего все тело пота в ледяную невесомость ужаса. Обстановка квартиры вокруг стремительно движется вокруг, оставаясь где-то позади. Ноги несут к выходу раньше, чем мозг до конца осознает услышанное.       Шурман у Вероники.       Конечно же, это должно было случиться, а я опять смотрел совсем в другую сторону и тянул время, чтобы уберечь Веронику, и теперь большой вопрос, в каком состоянии я её найду, когда доберусь до её квартиры, и что эта девка успеет ей наговорить.       Шурман у Вероники.       Слава идёт ко мне, и я готов его грубо оттолкнуть, если вздумает мешать, но он лишь выходит следом, все с тем же напряжённым выражением глядя, как я запихиваю ноги в ботинки.       – Тебе нельзя за руль.       Отвечаю ему лишь насмешливым взглядом, который даётся через кровавое усилие, когда изнутри терзает паникой.       Что-что-что же я опять наделал своим молчанием? Я знаю, чувствую, предвижу уже, что опять опоздал! Ничему меня жизнь не учит, идиота!       Не глядя хватаю ключи от машины из комода, а пути до парковки не помню вовсе. По телу разливается болезненный пульс, каждый удар рушит перекрытия в груди, заставляя судорожно сжимать руль одной рукой, а другой лихорадочно вынимать из пачки очередную сигарету.       Но вместо дыма я вдыхаю самый настоящий ужас, беспощадно свернувший шею наивному «все будет хорошо» где-то в глубине сознания.       Не будет хорошо. Будет только очередная потеря все того же одного, самого важного человека. Будет ужас и горечь очередной ошибки. Наполняю ими лёгкие вместо воздуха и табака, давлюсь и задерживаю внутри, пока грудь не начинает распирать горечью.       Я нарушаю правила. Много и подряд, не глядя на осуждающие красные глаза светофоров, и в упор игнорирую блины знаков с ограничителями скорости. Благо, в три ночи дороги пустые, и до дома Вероники я добираюсь в рекордно короткий срок. Всего двадцать минут и двадцать внутренних смертей, по одной на минуту в дороге и ещё одна на спешный подъем до восьмого этажа.       Внутри из груди и в ушах шарашит молотками нехорошего предчувствия и настоящей животной паникой, будто Веронике грозит смерть. Хоть знаю наверняка, что ничего подобного не произойдёт, по внутренним ощущениям я бегу вовсе не в квартиру по лестнице, а на место преступления, где меня ждёт ещё теплый труп.       И он встречает меня. Мертвой тишиной и включённым в коридоре блеклым желтым светом, когда сходу влетаю в ее квартиру, мимоходом заметив, что дверь не заперта.       – Вероник? – слетает с губ. Жду. Окликаю громче, идя дальше и заглядывая в спальню. – Вероник? – ответом мне служит все та же тишина. Умело сжимает нервы костлявым кулаком и выкручивает на максимум. Когда дохожу до кухни, уже не чувствую совершенно ничего, кроме болезненных выдохов прокуренными лёгкими и всепоглощающего ужаса.       Вероника стоит на кухне спиной к выходу, глядя в окно, и обнимает себя руками за локти. Настолько беззащитная и хрупкая, в одной только длинной майке и с голыми босыми ногами, что очередной оклик ловлю в горле, чтобы не напугать и не разбить её ненароком. Она кажется замерзшей, стеклянной, и таким же в окне отражается её взгляд. Блестящий слезами. Неживой.       Весь масштаб катастрофы валится мне на голову, когда Вероника медленно оборачивается. Она смотрит на меня так, как никогда прежде, даже в самых яростных спорах, гневном молчании, деланом равнодушии и потоке оскорбительных слов.       Как на предателя.       Она не плачет, как мне показалось раньше. В ее глазах блестят взрывами вселенные, оставляя за собой мёртвую пустоту, чёрные дыры и промерзшую до основания землю. Она засыпает меня ею с головой, как в могиле, смотрит очень долго, молча, рвёт меня на куски теми самыми эмоциями, которых мне хотелось больше от неё.       А теперь она пихает их мне в глотку взглядом, – на, подавись моей ненавистью, моей болью! – и все мои непроизнесенные извинения и объяснения испаряются, теряя всяческий смысл.       Потому что я действительно пришёл на место преступления. Вот кровавое пятно красной помады на одной из чашек, забытых на столе.       Вот немой свидетель, едва стоящий на ногах и смотрящий с привычным, но пустым прищуром.       Вот и труп под ногами: надежда на обретение чего-то хорошего, что все еще могло появиться между нами.       А у меня в судорожно сжатых кулаках ненадежно спрятано орудие убийства: остро заточенная, смертельная, не сказанная вовремя правда.       Тихий голос Вероники шелестит по кухне, больше похожий на хрип с того света.       – Ты знал, что у меня есть сестра?