Перезаряжай

       Я жду.       Упорно чего-то жду, хотя уже все написано и на застывшем лице Дениса, неестественно бледном даже с его смуглой кожей, и в постороннем запахе резких женских духов, шлейф которых остался позади хозяйки и вот уже десять минут сжимает мою шею приторной удавкой. Дышать трудно, а смотреть на Дениса и не падать прямо на месте от ломающих изнутри мук – ещё сложнее. Я ведь не ждала уже ничего хорошего между мной и ним.       Но и такого плохого – тоже не ждала.       Я ненавижу ночи. Никакой волшебной звёздной пыли и уютных объятий в них нет, все эти подростковые сопливые сказки в реальности подменяются удушающей тьмой, кошмарными снами, мучительной физической близостью и бесконечными ударами в спину.       И визитами незнакомок в положенное для сна время. Те же кеды, те же колечки в ушах, тот же тонкий, даже тощий силуэт. Наверное, в ту ночь её губы были накрашены такой же вызывающе-алой помадой, и изогнуты в злой улыбке точно так же. В ту ночь я так испугалась, что искренне считала, будто хуже угроз, графина в потных ладонях, нелепых сказок про мужчину и двух женщин и странного ночного визитера ничего быть не может.       Может.       Тот же визитер, только при включённой люстре, пьющий предложенный на автопилоте чай и смотрящий с таким презрением, что хочется сковырнуть его с себя, как налипший слой грязи. И лицо в обрамлении смоляно-черных волос смутно знакомое, щекочущее память чем-то давно забытым, но не стертым, зудящим в глубине мозга болезненной занозой, которую чувствуешь, но никак не можешь схватить пальцами.       – Чего тебе на месте не сидится? Велено же было никого не искать, – это первое, что она говорит, хотя мы сидим за кухонным столом вот уже минут десять, без преувеличения.       – Я не искала, – хоть озвучила я голый факт, ведь сама действительно не искала Женю, грудь точит червячок лжи – той же недосказанной правды.       – Зато он тебя нашёл, – сладость в ее голосе приторная, покрывает скальпель злого взгляда слоем темного, густого меда. Она наслаждается моей растерянностью, едва ли спрятанной вместе со взглядом на дне чашки. В открытую измывается, играя в игру и не объяснив мне правил.       Оказывается, иногда их лучше не знать и пребывать в спокойном неведении, чем осознать, что стала пешкой на чужой шахматной доске, причем давно уже съеденной и небрежно отброшенной в сторону.       И неожиданно вспоминаю.       – Скажи, что помнишь.       – Я помню. Помню, как ты притащил ко мне домой какую-то шлюху...       Она тогда собирала свои вещи очень медленно, демонстративно даже. Взлохмаченная и похожая на ведьму с этими чёрными волосами и такими же тёмными глазами, вставшая с дивана в квартире моих родителей, голая и до неприличия довольная всей ситуацией и моим немым шоком, но ещё больше довольная самой собой.       Я тогда подумала, что она была под дозой.       – Мы ведь уже встречались, помнишь? Лет пять назад. В твоей убогой квартирке. Не понимаю до сих пор, как вы могли там жить. Убожество, – девушка морщит нос, как от резкого неприятного запаха, одновременно со мной вспоминая нашу первую встречу.       Квартира была обычная, ничем не примечательная, маленькая, но всегда потрясающе уютная и родная. До тех пор, пока на обоях не появилась россыпь капель воска с запахом ванили и разводы крови с разбитых кулаков Жени. До тех пор, пока я верила, что смогу найти себе счастливую жизнь вопреки всему дерьму, произошедшему в этих тесных комнатах. До тех пор, пока во мне уже просто не осталось ни слез, ни чувств.       – Зачем тогда пришла в такую убогую? – спрашиваю как-то по инерции, особо не вдумываясь, хотя по хорошему – надо цепляться за каждую ниточку.       – Ну, знаешь, как говорят, с любимым и в шалаше рай. Вот и я пошла за любимым.       Она улыбается. Светло и впервые без токсичной издевки, словно передо мной сидит не жестокая и бессердечная незнакомка, а по-настоящему влюблённая девушка.       Влюблённая в того, с кем я... не встречалась. Не жила. Только спала, и то по требованию и практически принуждению.       А она любила? Того, кто, заметив меня в дверях, подскочил с того же дивана пружиной с выражением паники на лице, и судорожно принялся натягивать штаны, впопыхах забыв про трусы, которые я нашла позже за диваном, убираясь и вычищая квартиру, как одержимая.       – То есть вы... были вместе? – уточняю, поднимая взгляд от чашки.       – Были? – она аж дергается, вся приходит в движение, колышется, вибрирует и сверкает глазами, в которых, клянусь, замечаю залп победного салюта. – Есть. Мы до сих пор вместе. А вот куда лезешь ты, я никак понять не могу, и зачем взялась его искать! Знаешь, я долго за тобой наблюдала. Ты всегда казалась такой... правильной, что-ли. Как по линеечке. И скромность, и воспитание, и умение молчать, да и храбрости не занимать. А на льду как танцуешь. Восторг просто. Короче говоря, моя полная противоположность, – она с каждым словом выходит из себя все дальше, будто не собирается возвращаться из этого сумрака не до конца понятных мне претензий.       – Наблюдала? Своей жизнью жить не получилось? – меня хватает только вскинуть брови, потому что только что на меня с размаху опустился ещё один колпак. Я... себе вообще принадлежала хоть когда-нибудь? Апатия и прерванный сон играют мне на руку и лишают излишне ярких реакций. И оттого наблюдаю я за нервными дерганиями и повышенной эмоциональностью девушки лишь с лёгкой настороженностью и смертельным утомлением. Только вдруг осознаю, что и имени ее до сих пор не знаю. – Как тебя зовут?       – Забавно, да? Я знаю даже имена твоей матери и бывшего ебыря, а ты моё – нет. Меня зовут Римма.       – И ты за мной следила.       – Много чести. Я наблюдала. Иногда. Любопытно было. Знаешь, я столько о тебе слышала, и все такое хорошее, что очень уж интересно было посмотреть вживую. Впервые я тебя увидела... школа. Да, у школы. Ты выходила... дай бог памяти, – она сдавливает виски и закрывает глаза, как в приступе головной боли. – В четырнадцать.       – Мне или тебе? – спрашиваю, не задумываясь, первый пришедший вопрос. Важность этого разговора очевидна, но у меня не получается включиться в него полностью. Как будто за столом сидит только моя опустошенная оболочка.       Мне даже не больно, что Женя мне изменял, это и раньше секретом не было. В конце концов, я ему – тоже, хоть и мысленно. И будь у него сотня подстилок помимо меня – я лишь эгоистично порадуюсь, что не приходилось выносить все сто процентов его внимания.       – Нам обеим. Мы ровесницы, солнышко, – нараспев произносит она, опускает глаза на мой кулон и морщит нос. Снова смутно знакомое перышко щекочет, только на этот раз ласковым морским бризом по лицу, белым песком по стопам и отражением собственного лица в огромных солнечных очках. Тут даже удивиться силы находятся.       – Ты и на море за мной поехала? За десять лет можно было что-то сделать со своей навязчивой идеей, знаешь ли.       – Мне показалось логичным поговорить с тобой в лёгкой обстановке, ещё разок попросить отвалить от Женьки. Но, понимаешь, всякое желание общаться отпало, ты же грубить начала прямо сразу, недотрога сраная. Не такая уж правильная, да? С гнильцой. Приятно это видеть, если честно, – она хрипло смеётся, откидываясь на спинку стула, и принимается постукивать ногтями по столу, глядя на меня испытующе. Отвечаю вежливым недоумением, которое мне-то привычно, а её заметно выводит из себя. – Какая же ты противная! Фу, ужас. Я могу понять, чего Женька от тебя в итоге сбежал. Еще долго продержался.       – И ты приходишь ночью, уже второй раз, чтобы обсудить это? Меня?       – Тебя?! – она снова смеется, растягивая и широко раскрывая кроваво-красные губы. – Да класть я на тебя хотела. Не полезь ты к Женьке, мы бы и не встретились. Но нет, тебе же от него что-то нужно спустя столько времени.       – Ничего не нужно, – выдыхаю устало и одновременно облегчённо, осознавая: мне действительно нет дела ни до Жени, ни до этой Риммы, ни до их отношений. Хочется просто... не иметь к этому никакого отношения. – Я не угрожаю вашим отношениям.       – Но при этом договариваешься с ним встретиться. И даже не берёшь в расчет мои сообщения. Они должны были отвернуть тебя от него, напомнить, что ты ничего для него не значишь! Ты действительно считаешь меня такой идиоткой?       – Слушай, я ему не звонила, если ты про это, – хмурюсь, гневно глядя на девушку, в ответ скептично вскинувшую бровь. – Он мне позвонил, сам предложил встретиться. Если у тебя есть претензии, то ты не к тому человеку с ними пришла. А сообщения были лишними, я и так не горжусь своим прошлым и всем, что связано с Женей.       Она долго смотрит на меня, заметно сомневаясь, но в итоге решает либо поверить, либо просто закрыть тему, и склоняет голову к плечу, приобретая игривый вид. Интуитивно ощущаю стремительно надвигающийся ураган, и внутри что-то предупреждающе дребезжит.       – Отчего же, «не к тому»? – тянет она ласково. – У меня к тебе ещё одна, хм, назовём её просьбой. Слушай, я правда не понимаю, чего тебе в твоей жизни не нравится, что ты прошлое пытаешься откопать! – вдруг переключается Римма с одной мысли на другую, словно где-то нажали кнопку и резко сменили канал. – Ну, честно. Вроде неплохо же живёшь.       – Просьба, – напоминаю, пристально глядя ей в лицо. Что-то в ее глазах, мелькнувшее в тот момент, зацепило болезненным крючком, и теперь неприятно дергает, не давая отвлечься на лишний треп. Римма недовольно поджимает губы и резко подаётся вперед, прямо таки ложась грудью на стол и пронзая меня холодным взглядом.       – Не встречайся со своим отцом.       Она снова смотрит на мою шею. Сдерживаю порыв поднять руку и сжать в кулак золотое солнышко, нагретое кожей и его любовью, которая хранится там с того дня, как папа подарил мне его на десятый день рождения.       Теперь резко просыпаюсь и оживаю, невольно сбрасывая морок равнодушия, и хмурю брови, ожидая продолжения. Но Римма сохраняет молчание, дырявя меня все тем же взглядом. Спустя минуту этой бессмыслицы она кивает и встаёт, намереваясь уйти, с видом человека, привыкшего к безусловному послушанию и не сомневающегося, что его требование будет однозначно и неукоснительно исполнено.       Никогда не могла терпеть подобного поведения, и теперь тоже скрещиваю руки на груди и, неожиданно для себя, коротко вызывающе смеюсь.       – Чего ещё мне не делать? Ты много на себя берёшь для того, кто всего лишь увёл у меня мужика. Если он оказался настолько бестолковым, что отчего-то рассказал тебе про мою семью, это не даёт тебе права туда лезть.       – Не даёт права? Мне? Вероника, включи ты уже мозг свой! – Римма оборачивается, глядя на меня широко распахнутыми глазами, полными живого изумления. – Ты действительно до сих пор не поняла? У меня прав достаточно. Он мой отец так же, как твой, хоть фамилия у меня и материнская. Не смей с ним встречаться, ты поняла?       – Её зовут Шурман Римма Владимировна, – Денис первым нарушает молчание, выжимающее из меня остатки всего живого, что ещё полчаса назад трепыхалось, текло, стучало в груди, а теперь лежит мёртвым, тяжёлым грузом. – И она действительно дочь твоего отца, бы...       – Ты должен был... – перебиваю с неожиданной силой в голосе, которой на самом деле совсем не чувствую. – Должен был мне сказать сразу, как узнал об этом! Должен был вспомнить, что я заслужила твоей честности хотя бы потому, что рассказала тебе все, что могла, про твоего брата! – будь я чуть честнее, не осмелилась бы так открыто врать, но теперь мне плевать, и я моментально убеждаю себя в том, что сказала действительно все, что могла. – Должен был предупредить, как сделал бы любой порядочный человек!..       Если до этого момента Денис стоял и молча слушал каждое слово, старался вникнуть в нестабильный, срывающийся тон голоса, то на последнем он резко дергается, как будто я без предупреждения прошлась плетью по его спине, весь выпрямляется и становится намного выше. Давит ростом, разъяренным взглядом, присутствием и запахом паленых эмоций, воняющих сильнее жженой проводки.       – Я не порядочный человек, Верони-ка, – медленно произносит он, подходя ближе, топит меня в разливающихся чернилах гнева своего взгляда. – И я не собираюсь оправдывать свое молчание. Я готов ещё миллион раз соврать, чтобы тебе не пришлось сталкиваться с этим дерьмом.       – Но мне пришлось! – руки сами собой взлетают к голове. Вспоминается мама, которая в моменты гнева всегда зарывалась пальцами в собственные волосы, как одержимая. Тут же быстро опускаю их вниз и обнимаю себя за живот. – Ты знал, не мог не знать, ведь такое в тайне не удержишь. Знал, и вместо прямого «извини, но у твоего отца есть другая дочь», ты решил сказать, что мне не понравится, что я узнаю! Это что, по-твоему, адекватное предупреждение? Я могла хотя бы... подготовиться к этому. Хоть... как-то! – окончательно теряюсь в потоке слов, таком плотном, что не могу больше выловить ни одного чёткого, будто вовсе не умею говорить, и могу только заходиться в яростном дыхании, в захлестнувшей с головой обиде.       – К такому не подготовишься, ты бы только себя с ума свела. Вероник, послушай меня, – я так неожиданно оказываюсь в его руках, что не успеваю сделать ничего, кроме резкого выдоха, словно он своей близостью ударил меня в живот. Денис сжимает мои плечи, но тут же резко отпускает, словно тоже получил сильный ожог, и делает два шага назад. На мгновенье мне кажется вина на его лице, но она тут же оказывается перекрыта гневом. – Твой отец поступил с вами жестоко...       – Замолчи!       – Слушай. Но ты не знаешь всего, – он упорно продолжает, будто не замечая, как я жмурюсь и качаю головой, вытряхивая оттуда весь этот ужас. А он разбегается ворохом муравьев, цепляется за извилины и упрямо лезет обратно словами-словами-словами, которые у меня уже нет сил слушать. – Помнишь, что я тебе говорил? Всегда есть то, чего мы не знаем о других людях и их мотивах.       – Замолчи! – не выдерживаю и кричу, так громко, что вместо голоса из горла льётся надсадный шёпот. Пытаюсь прижать ладони к ушам, и становится наплевать, что выглядит это нелепым детским страхом услышать то, о чем забыть уже никогда не выйдет. – Замолчи.       У Дениса получается отвести мои ладони от головы так легко, будто я и не сопротивляюсь вовсе. Он крепко держит запястья и наклоняется к моему лицу вплотную, заставляет поднять голову. Его глаза вдруг зеленеют, чернота растекается, истончается и бледнеет в них, и, кажется, перетекает в меня.       Я ощущаю эту ярость, она переползает из него в меня, заполняет через шипящий вдох воздуха с запахом табака и алкоголя, просачивается через поры теплом чужого тела, втирается через его открытый, ясный взгляд, и мой собственный мутнеет непролитыми слезами, которые я и сейчас чувствую не на щеках, а в горле ядовитой пробкой.       – Именно поэтому я и молчал.       – Почему – поэтому? Чтобы выставить меня дурой, почувствовать собственное превосходство? Или подождать и подумать, как ещё сможешь мной воспользоваться для достижения собственных целей? Или чтобы больнее сделать? Денис, я... я и так уже достаточно ненавижу себя! – с шипением резко выворачиваю руки и отталкиваю его, и он фактически отлетает на два шага.       Я не успеваю понять, отпустил он меня нарочно или просто не ожидал, но главное, что я могу отвернуться к окну и рывком распахнуть его настежь, чтобы высунуться на улицу и глотнуть хоть немного воздуха без этих посторонних, лишающих адекватности запахов чужих тел, духов, жизней и секретов. В голове все смешивается, меня душит что-то неосязаемое, но настоящее, от чего хочется орать и выть в голос, сдирая кожу слой за слоем, чтобы дойти до центра этой боли и выдрать её из груди кровавым комом.       – Вероник, блять! – меня рывком возвращает обратно в квартиру и резко колотит по лопаткам и ягодицам, и я оказываюсь грубо прижатой спиной к стене. – Охуела?!       Передо мной расходится земля, выходят из берегов океаны, раскалываются ледники и взрываются вулканы – прямо в глазах Дениса, распахнутых широко и являющих лютый, не прикрытый обычной насмешкой ужас.       Я совсем перестаю соображать. В голове каша из мыслей, в груди пропущенные через мясорубку правды чувства, превращенные в кровавое месиво, а снаружи меня без пощады хлещут эмоции Дениса. Незнакомые, пугающие, зовущие воспользоваться ими, погрузиться в них, сожрать, подавиться и задохнуться, чтобы на минуту забыть о своих собственных.       И я забываюсь, потому что просто не представляю, что делать дальше.       Я сдаюсь.       Закрываю глаза, тону в лёгком полумраке проникающего сквозь веки света, и расслабляюсь. Остатки сил мягко циркулируют по телу, по раскрывшимся, прежде сжатым в нить губам, по опустившимся плечам и обвисшим рукам, по расслабившейся диафрагме, по ослабевшим коленкам, по онемевшим от холода стопам. Мир превращается в отдельные точечные ощущения, и все, до одного – не мои.       Шершавые губы, которые я пытаюсь смочить языком, но вместо этого облизываю чужое частое дыхание со вкусом сигарет и какого-то крепкого алкоголя. Растираю его по небу языком до тех пор, пока рецепторы не теряют чувствительность.       Болезненно ноющая точка на лбу, куда своим собственным упирается Денис, грубо вдавливая мою голову затылком в стену. Поддаюсь напору и упираюсь в неё же спиной, до острой боли в лопатках, зато вперёд выдвигаются живот и бедра.       Кожа чужих рук на плечах, настолько раскаленная, что на завтра найду там точные ожоги отпечатков подушечек, морщинок на сгибах пальцев и линий на ладонях.       Давление на грудь, усиливающееся с каждым частым глубоким вдохом Дениса, и ослабевающее с выдохом. Трение ткани моей майки и его рубашки о твёрдые соски, горошины которых бесстыдно выпирают под тонкой тканью и болезненно ноют, заставляя прикусывать губу и пропускать каждый второй вдох.       А ниже смешиваются сквозняк по покрытым мурашками бедрам и стремительно нарастающий жар в животе. Он медленно стекается со всего тела к центру, варит куски сердца в кипятке разогнавшейся крови и болезненными ударами швыряет их в низ живота тугими импульсами возбуждения один за другим.       Так неправильно, аморально и по-идиотски в обстоятельствах, больше похожих на психологическое насилие.       – Верони-ка, – в груди что-то рвётся навстречу хрипу, неживому настолько же, насколько я сама себя ощущаю. Инъекция ярости прямиком живот, сжавшийся в болезненный спазм, и я моментально распахиваю глаза. Денис смотрит на меня с той же тьмой, той же ненавистью, что наверняка отражаются и во мне. – Другого выхода из ситуации ты не нашла? Я никогда не принимал тебя за слабую.       – Вы-хо-да? – повторяю, словно незнакомое слово. – Я не собиралась выходить никуда. Не смей меня... трогать, – мои слова звучат по-настоящему глупо, особенно когда вдыхаю сама максимально глубоко, и моя поднявшаяся грудь встречается с его. Живот прошивает новый спазм, и я прикусываю щеку изнутри до резкой боли.       Не смей... трогать. Не смей... Трогать. Не...       Трогай.       Денис точно в ту секунду вдыхает шумно и отходит от меня одним рывком. Слышу усилие, с каким он разрывает пространство между нашими телами, отлепляет прикипевшие ладони от кожи плеч, отдаляется от меня. Или отдаляет меня от себя, глядя с нарастающим напряжением и виной. Теперь вижу её отчетливо, словно неоновые буквы загорелись на лбу, прямо среди изломанных бровей и морщинок на лбу.       И не пойму, в чем дело. Почему после собственной эмоциональной смерти и разрушения всех прежних ориентиров и ценностей мне вдруг есть дело, что происходит с ним, и с чего бы этому бессердечному, лживому палачу мучиться угрызениями совести.       Будто ничего своего у меня не осталось. А осталось ли что-то, кроме дымящихся руин многолетних иллюзий? Я оказываюсь выброшенной в космос, в невесомость, где нет ни привычного света надежд, ни надежной гравитации идеалов, ни падающих звёзд воспоминаний, а лишь предательская пустота, безнадежная темнота и уничтожающее давление многолетней лжи.       Вакуум предательства.       – Мы поговорим утром, – Денис отворачивается, подставляя на обозрение напряженную спину и шею.       Не знаю, видит ли он во все еще открытой створке окна мой кивок и попытку прикрыться руками, но я не задаюсь больше никакими вопросами, быстро покидая кухню и оставляя там руины своей жизни, не думая о завтрашнем дне.       Утро я представляю каким угодно. Тяжёлым и плотным, как утренний туман, после множества бессонных часов. Пропитанным головной болью, страхами и одиночеством, ведь уверена: Денис уйдёт, оставив меня одну в новой системе координат. Так будет лучше как для меня, дошедшей в своей ненависти до пика, так и для него, откровенно наплевавшего на то, что я почувствую, узнав обо всем так. Наполненным сожалениями, что не могу вернуться в детство и исправить все, уберечь себя прежнюю от всех шагов в ошибочном направлении. Или пропитанным насквозь пролившимися во сне без спроса слезами и отражением красной, опухшей физиономии.       Но нет, первым делом, открыв глаза утром, я пялюсь в потолок ясным взглядом, отдохнувшая и откровенно удивлённая, что даже не помню, как уснула. Воспоминания возвращаются не кусками и обрывками, а все разом, одной подавляющей картинкой, и, видимо со сна, я не ощущаю ничего, кроме изумления и недоверия, которых ночью в себе не нашла вовсе.       Даже оставшись в одиночестве спальни и стоя у окна, оставив Дениса на кухне, я просто пялилась на улицу и, как ни пыталась уложить все сведения в подобие схемы, удобной для понимания и все объясняющей, по факту думала только о смертельной усталости.       Вовсе не от событий последних месяцев, даже лет, а то и десятилетия.       А от своих чувств. Они изощренно терзают меня, и все до единого – не взаимные, не нужные даже мне самой, как уродливые, мельтешащие отростки на теле. Надежда обрести папу? Кому нужно было это наивное уверование, когда он не потрудился даже связаться со мной и... И все. Что сказал бы? Как такое объяснить? И как после этого ожидать прощения?       Я не держала зла на папу за измену маме, но теперь, вспоминая Шурман Римму Владимировну с её улыбкой хозяйки на красных губах и моим отчеством, стряхиваю с лица судорогу отвращения и презрения.       По моей системе оценок эта причина не достойна того, чтобы бросить меня.       Мой ярый протест на встречу с Женей тоже не оказался встреченным на полпути: раз он сам объявился и позвонил, сначала с бессмысленным разговором, потом с предложением встретиться.       Это нелепое, неправильное притяжение к Денису, мешающее соображать, которое хватает меня за ребра изнутри и толкает, тащит к нему магнитом, когда противоположный в голове бьёт тревогу и активизирует все защитные механизмы разом. Что-то нелогично сильное и такое похотливое, что при одном воспоминании пульсации крови по телу хватаю подушку и накрываю голову, по-детски прячась от того, от чего не скрыться ни в каких катакомбах.       И каждый раз его гримаса не то боли, не то отвращения приходится по моему возбуждению раскаленной плетью.       Это тело. Реакции тела и неуместные химические реакции. Они не имеют ничего общего с моими истинными чувствами. Я управляю ими. Собой. Своим телом. И мыслями.       Только я.       Убедить себя в этом получается очень быстро. С облегчением сажусь на кровати, обещая себе, что это было в последний раз.       Больше никаких нездорово повышенных реакций на него.       На тумбе у кровати замечаю картонный стакан, накрытый чёрной пластиковой крышкой, и со знакомым названием кофейни на коричневой стенке. Смотрю на него с испугом, посреди которого меня и ловит тройной стук в дверь спальни.       – Я просила тебя уйти, – говорю двери, ни секунды не сомневаясь в личности, стоящей за ней.       Денис открывает её и опирается на косяк плечом, скрестив руки на груди. Только все деланое расслабление летит к чертям, потому что на лице отпечатались бледность усталости и синяки бессонной ночи вокруг глаз, на подбородке темнеет короткая щетина, а во взгляде нет ни намёка на что-то живое.       Только отблески отчаяния и лужи неосторожно пролитых чернил сожаления.       – Ты не просила меня уходить, – отвечает, поднимая бровь. Хмурюсь, не понимая, как я так промахнулась, но не даю себе времени развить тему и киваю на стакан.       – Об этом я тоже не просила. И лезть в мою жизнь, – мне должно быть больно, тяжело, невыносимо смотреть на него и дышать общим воздухом, пропитанным таким концентратом табака, словно Денис курил всю ночь напролёт. Не удивлюсь, если так и было. Но что-то идёт совсем не так, все ориентиры сбиваются, и в груди наливается клубок совсем не однозначных чувств.       Тяжело, что узнала правду, и одновременно невесомо от сорванных с глаз многолетних шор, словно где-то в глубине души я давно ожидала мрачный исход. Спокойно, что папа жив и живёт счастливо, но тревожно, что чуть позже понимание того же самого уничтожит меня без остатка, словно пока я нахожусь в спасительном анабиозе.       Больно, что у него есть другая, но не женщина, а дочь, а я, наверное, никогда и не была его солнышком и победителем.       – Она сказала, что мы ровесницы, – возвращаюсь в осмысленность и смотрю теперь на Дениса напрямую, а не сквозь, как последнюю минуту, пока плавала в собственных мыслях.       Жду боли, зову её, ведь так было бы правильно после осознания предательства, но её нет. Денис кивает без промедления, и вот тут то она догоняет и хреначит наотмашь.       – Да. Ты старше неё на пять месяцев.       Не была. Солнышком. Чемпионом. Единственной и родной. Зато была одной из двух, даже родившихся в один год. Как же так, пап?       – Моя мать об этом знала? – спрашиваю холодно, обхватывая себя руками.       Картина всей моей жизни вырисовывается теперь совсем иная, чем та, на которую я молилась много лет подряд. Лезет ложь, их всех щелей зловонной жижей течёт предательство, и оно же объясняет состояние мамы. Злость к ней истончается дымом на ветру реальности, и на прежние нарывы обид густым слоем ложится зябкий туман жалости.       – Знала, – отвечаю сама себе с уверенностью, но все равно зачем-то смотрю на Дениса. Он в ответ только пожимает плечами, глядя на меня с осторожностью. – Узнала и села на иглу. Наверняка, так и было. После таких новостей и не на такое можно было пойти.       – Ну ты же не пошла, – Денис проходит в комнату, под моим неотрывно следящим взглядом берет стакан и мягко вкладывает мне в руку. Это настолько похоже на жест поддержки, что я недоверчиво хмурюсь, но стакан забираю, стараясь при этом не коснуться случайно его пальцев. – У тебя тоже было достаточно поводов скатиться в яму.       – А я и скатилась, – смеюсь совсем не весело и снимаю крышку со стакана. Под ней пушистым облаком лежит белая пена с непередаваемым запахом тёплого кофе и сливок. – Каждый сходит с ума по-своему.       – Вероник? – он терпеливо дожидается, пока я отпиваю, облизываю пену с губ и, наконец, поднимаю взгляд. – Ты была зависима?       – От наркотиков? – уточняю и едва не смеюсь тому, насколько нелепо это звучит.       Конечно, о чем ещё он может спрашивать. Не про себя же.       Сложность в том, что тут ответ был бы однозначно положительным. А вот вопрос Дениса вызывает неуютное ощущение сквозняка по лопаткам, с которых пытаюсь стряхнуть его дерганым движением плеч.       – Нет. Я не... Не употребляла. Сама – нет, – добавляю и тут же жалею. Слов не вернешь, да и проигнорировать напрягшегося всем телом Дениса тоже не выйдет.       Поэтому, верная себе, сбегаю от него в коридор, позволяя себе почти что задеть его плечо своим, и прячу лицо в стакане. Оклик ловит прямо в проходе двери из спальни. Оборачиваюсь, как раз чтобы заметить, что Денис берет со стула брошенный туда халат и тянет мне.       – Как тебе не холодно спать под открытым окном? – Денис будто сам к себе обращается, скользнув коротким взглядом по моему телу, прикрытому только огромной белой футболкой с двумя скрещенными гаечными ключами, прикрывающей бедра почти до середины.       – Сейчас лето, – напоминаю, послушно накидывая халат, и прячу за ухмылкой горечь разочарования.       И причина этому не шмыгнувший мне в голову проворным червяком Женя, из-за которого я и привыкла спать исключительно с открытыми окнами даже зимой. И вовсе не потому, что он сам иначе спать не мог, а из-за ветра. Он забирал прочь часть его присутствия и запах, от которых меня выворачивало наизнанку осознанием того, какая я дешевка и шлюха, терпевшая неприятное постороннее присутствие.       Дело в том, что мне неожиданно горько опять видеть неистовое желание Дениса прикрыть моё тело, словно он действительно не может даже через силу смотреть в мою сторону, пока тонкий пояс не оказывается крепко завязанным на талии.       – Ты что, женщин боишься? – ляпаю насмешливо, не подумав, откуда у меня нашлись силы и желание плеваться издевкой.       – Только одну, – уголки его губ приподнимаются неоднозначно, то ли в улыбке, то ли в презрительной гримасе. Мешкаю, и этого хватает, чтобы попасть под прицел его многозначительного взгляда.       – Страшный человек, должно быть, – выдавливаю слова и непринужденную улыбку, противоречащие всему, что ощущаю в эту секунду, и мысль об одиночестве резко становится одновременно приятной и отталкивающей. – Тебе не стоило тут ночевать. И столько курить. Ты вообще кушал?       – Нет, – он спокойно пожимает плечами, следя за моим лицом с пристальностью учёного. Странно выходит, что при всей необходимости его выгнать я вдруг думаю о том, чтобы предложить остаться на завтрак, и не испытываю ни ужаса, ни паники, лишь лёгкое любопытство.       И это всерьёз заставляет сомневаться в своей способности адекватно реагировать на ситуацию. Что со мной не так, если совсем неправильные, неподходящие обстоятельствам чувства лезут из меня по жизни?

Восемь лет назад.

      Тройной стук в дверь застал меня на кухне и заставил затравленно обернуться. Я устала от изматывающих чувств, что Денис вызывал во мне, но что мне с этим делать – представления не имела ни малейшего. Знала только, что продолжу терпеть, все так же не анализируя, умирая от страха и предвкушения перед каждой встречей.       Тем более, что клубок непонятных, пугающих чувств каждый раз сжимал сердце в своих узлах исключительно если компанию мне составляло одиночество. Но в его присутствии, – как сейчас, когда я открыла дверь, отмахиваясь от чувств, – давление между ребер отпустило и частично перетекло в живот лёгким трепетом, а на лицо выманило неуверенную улыбку.       Денис, как всегда, улыбнулся одними только глазами, стоя за порогом и не продходя дальше.       – Впустишь?       Молча киваю и отхожу, скрывая изогнувшиеся губы. Его привычка каждый раз дожидаться разрешения войти сначала вызывала у меня недоумение, а потом шутки о возможном вампиризме. А вместе с ними ощущение непередаваемой защищенности.       – Все еще не выздоровела? – спросил Денис, привычно повесив свою серую ветровку в шкаф и окинув меня оценивающим взглядом. Проследив за светоотражающей круглой наклейкой на рукаве, я качнула головой и указала рукой за плечо.       Денис удивленно вскинул брови, проследив за моим приглашающим жестом, и только потом я заметила все ещё зажатую в ладони столовую ложку, запачканную мукой.       – Забыла, – едва слышно прошептала, стараясь не обращать внимание на острую режущую боль в горле, и зачем-то пояснила и без того очевидное. – Я готовлю. Ты что тут... – воспаленное горло сохло от пары слов, и мне приходилось усиленно сглатывать слюну. Денис будто бы обеспокоенно нахмурился.       – Проведать пришел. Лидия Викторовна просила тебе передать, – уже в кухне он поставил на стол пакет, по форме и запаху которого сразу стало ясно, что там пучки высушенной мяты. – Пожалуйста, – опередил он, и в этот раз посмотрел на меня куда внимательней.       Так обычно смотрят либо врачи, либо контролёры в автобусе. Цепко, в поисках нарушения здоровья или оплаты проезда. Повышенное внимание неизменно заставило меня нервно закусить щеку, заправить за уши выбившиеся из под заколок волосы и мимоходом порадоваться, что поддалась многолетней привычке и причесалась, даже будучи в одиночестве дома.       В свое оправдание могла смело заявить, что не ждала его с визитом, и он не потрудиться предупредить. Как, впрочем, и предыдущие два раза за последнюю неделю, за которую я из состояния надсадного кашля и космической температуры успела перекочевать в стадию острой боли в горле и тихого, рычаще-шипящего голоса.       – Школа, – произнесла максимально коротко, зная, что он поймёт, и вернулась к смешиванию теста. Денис сел за маленький обеденный стол и откинулся на стену позади табуретки, глядя на меня неотрывно.       – Ну её, – с моим впитанным трепетным отношением к учёбе такое слышать было больно почти физически. Резко обернулась, сердито поджимая губы, и с облегчением заметила в его глазах смешинки. Более того, он коротко посмеялся, находя мою реакцию забавной. Тут же отвернулась к нему спиной, пряча горящие щеки. – Нормально все, за пару прогулов ничего не будет.       – Три. Уже.       – Ну за три. Ерунда, отличная успеваемость от этого не пострадает, – лёгкость, с которой он это заявил, вызвала даже лёгкую зависть. – Помочь? – его голос прозвучал неожиданно слишком близко. Я испугано взмахнула руками и подскочила на месте следом за сердцем, сделавшим пируэт и застрявшим где-то посреди горла. Денис перехватил мою руку прямо перед тем, как ложка стукнула его по лбу. – Тише ты, дикая, – он засмеялся, и мне показалось, что уткнулся носом в волосы и вдохнул. Мне это казалось регулярно, и каждый раз я давала себе мысленную оплеуху за слишком живое воображение и каскад мурашек с лопаток к пояснице.       Я знала, что совсем несложно почувствовать пульс чуть ниже ладони, но наверняка мой, сбившийся с ритма, пробивал не только мою кожу и сеть венок, но и пальцы Дениса, крепко сжимавшие мое запястье. Как можно мягче и быстрее высвободила руку и отошла к раковине, отрицательно качая головой, и указала обратно на покинутую им табуретку.       – Сама. Отец?       – Чтобы заметить мои пропуски, ему придётся оторваться от своих рабочих процессов и поинтересоваться, как дела. А он этого не сделает, если только акционеры его не заставят.       Он посмеялся, на этот раз совсем не весело. Его отец был совершенно не включён в жизнь своих детей со времени смерти своей жены. Это делало нас очень похожими, – оба с родителями, и одновременно без них, – и ввергало меня в тоску. И Денис знал об этом вопреки моим попыткам скрыть истинные чувства, но зачем-то каждый раз пытался убедить меня, что отношение отца его совсем не задевает.       А я послушно делала вид, что верю.       Мне казалось, что он наизусть меня знает и понимает с полуслова, даже полувзгляда, и мои беспокойные эмоции предпочитал просто не замечать. Как же странно все происходило, и самый раздражающий человек из всех возможных вдруг стал необъяснимо дорогим.       Мне хотелось находиться с ним рядом и не скрывать своего желания рассматривать все оттенки его проницательных глаз, коснуться ладонями его ключиц и ушей, водить пальцами по венам рук.       Но я смогла только один раз в восьмом классе, когда он угодил в больницу с переломом и пока лежал без сознания.       Осмелилась взять его за руку, а второй рисовала по коже рисунок, точно повторенный по синим, слегка выступающим нитям. Мне казалось, что они звали меня, пульсировали под кончиками дрожащих от восторга пальцев и просачивались мне под кожу, проползали туда тонкими змейками до самой груди, плотно опутывали сердце, мешая ему биться в привычном ритме.       Лучше бы тогда я этого не делала, потому что потом спокойно смотреть на его руки стало задачей, сравнимой с самым сложным уровнем в телефонной игре. Он сжимал между длинных пальцев сигарету, вдыхал глубоко и неспеша, но в мозг и в живот колотило почему-то мне. Он кидал мяч неизменно в кольцо, напрягая руки и проявляя выступающие ленты вен ярче, а мне бы вовремя отвернуться от него и поймать летящий в лицо пас.       И кто из нас двоих ещё имел вампирские наклонности.       – Твой папа любит тебя.       – Только показывать забывает, – ответил мне ухмылкой, совсем не расстроенный. Я взялась выливать на сковороду тесто, когда оказалась мягко оттесненной в сторону ладонью между лопаток. – Давай я. Чай себе сделай пока. Я прежде не видел, как ты готовила. Да ещё и оладушки.       – А ты и не мог, – отозвалась едва слышно, решив не устраивать борьбу за тесто и независимость, и послушно развязала принесенный пакет. А подбородком указала на телефон у плиты с открытым рецептом оладьев. – Первый раз.       После этого он с неожиданной смесью властности и мягкости велел мне молчать и действительно помогал выпекать оладьи. Вышедшие из под моей руки неровные творения, больше похожие на помесь солнышка и осьминога, не шли ни в какое сравнение с получавшимися ровными кружочками Дениса.       В итоге ему я и вручила бразды правления на кухне, а сама действительно занялась чаем, изредка позволяя себе пользоваться тем, что он сосредоточен на процессе жарки, и любоваться на размеренные движения рук, слегка сведенные на переносице брови, и на иногда выползающую на лицо улыбку, в основном, когда ловил на себе мой взгляд. То молчание я запомнила, разобрала по взглядам и секундам, бережно отложила в коробочку самых ценных моментов, как один из самых сильных, наполненных и уютных, даже несмотря на чувство жуткого стыда, когда оладьи каким-то образом оказались хоть и красивыми, но ужасно пересоленными.       Как так работает принцип в жизни, что однажды яркие, греющие даже своими отголосками воспоминания могут стать неподъемными кандалами и тащатся следом за тобой ржавым, бессмысленным грузом, цепи которого уже вросли в сознание, и отстегнуть их никак не получается. И хоть как ни дергай – это принесёт только больше боли из растревоженного прошлого, но никак не облегчение и желанное забвение.       Да и как забыть под пристальным взглядом, хорошо знакомым и пробирающим до костей ощущением, что все мои чувства считывают, как строки из очередной открытой книги, которые мы читали вместе? Нервно пожимаю плечами, пытаясь стряхнуть с себя эту паутину, и судорожно ищу, что сказать.       – Ты пойдешь на встречу с Женей? – о сказанном даже жалеть не получается. Только удивиться, отчего Денис снова превратился в мраморную статую со взглядом убийцы всего за одну секунду.       – Надумала присоединиться?       – Нет, – пожимаю плечами, глядя на него в упор. – Ты знал, что Женя встречался с... Риммой? – её имя перекатывается на языке тяжёлым, холодным камнем, который хочется выплюнуть подальше, и забыть о нем. Денис отвечает молчанием и отрицательным покачиванием головы. – Они встречались ещё тогда, пять лет назад.       – До сих пор?       – Она так сказала.       – А ты?       – А что я? Мне плевать на личную жизнь твоего брата, – ещё раз передергиваю плечами и делаю большой глоток, глядя на Дениса поверх картонной кромки.       – Пять лет назад с ним встречалась ты, Вероник, – он буром взгляда дырявит неотрывно, стараясь что-то откопать и вынуть из меня, но выходит плоховато, особенно когда часть своего прошлого я сама кидаю к его ногам, а остальную прячу ещё глубже.       – Я никогда с ним не встречалась, Денис. Хватит делать вид, будто знаешь всю мою жизнь, в твоих данных явно очень много пробелов.       – Но ты с ним спала, – говорит он очень медленно. Настолько, что все существующие оттенки брезгливости и сожаления успевают раскрасить мой мир в мрачную, однотонную кляксу.       И мне надо бы поскорее свернуть эту тему, потому что даже думать об этом невыносимо. Но как закрыть глаза, как отвернуться или упомянуть ничего не значащую погоду или другую мелочь, когда мне обрушивается на голову, лупит по ушам и хлещет в глаза лавина его ярости.       Направленной, наконец, на меня, и такой яркой, такой вкусной, что на моем лице появляется широкая, довольная улыбка, а из лёгких вырывается издевательски-счастливый, честный смех.       – Между постелью и отношениями не всегда есть связь. Думала, уж ты точно об этом знаешь, – прохожусь по его телу с ног до головы откровенно оценивающим взглядом, и завершаю путешествие многозначительно поднятой бровью.       И пьянею от его молчания, явной растерянности не то моими словами и поведением, не то откровенно вызывающим смехом, добивающим наверняка.       Так и оставляю его около кровати, а себе даю шанс сбежать от собственной неожиданной смелости. В коридоре замедляюсь напротив зеркала и замечаю между пальцами на стакане чёрные линии от маркера. Совсем забыла, что в ближайшей кофейне на стаканах пишут имена.       Сердце запинается один раз, и второй острее, когда открываю коричневый картон полностью, сдвинув пальцы вверх. И противоречиво, глупо и горько разочаровываюсь.       Не ожидала же я в самом деле увидеть там имя наивно влюблённой, глупо подружившейся девочки Ники, вместо стервозной, холодной и мёртвой изнутри Вероники.       Нет её уже, той малышки, а я с упрямством тащу её в прогнившее настоящее, где она загнется ещё быстрее, чем от когда-то растерзавшего её на куски предательства.       Насколько же я жестока, и как осмеливаюсь брать на себя роль бога, когда с лёгкостью перекладываю на Дениса ответственность за собственные чувства. Что тогда, на пороге восемнадцатилетия, что теперь. Он имел полное право уехать по своему желанию тогда. И молчать сейчас, и предупреждать ни о чем не был обязан, как и соответствовать моему идиотскому ожиданию, будто ему ещё может быть дело до чужой боли. До моей, стоящей в одном ряду с другими, ничего не значащими мелочами.       Я в очередной раз ошиблась. Он может поступить со мной как угодно, не отягчаясь моралью или человечностью, ведь мы уже больше похожи на диких зверей, ведомых инстинктом самосохранения. И пусть ради этого выживания надо было забраться на вершину равнодушия и забыть о когда-то теплых чувствах.       Я готов ещё миллион раз соврать, чтобы тебе не пришлось сталкиваться с этим дерьмом.       Резкий протест поднимается из груди, сжимает горло и заставляет сжать челюсти, как перед дракой.       Мне хочется вернуться в комнату, схватить его за плечи и со всей силы встряхнуть, привести в себя и вышвырнуть из его головы эту несусветную дурь.       Ты не должен быть готовым, Денис. Ты не должен оберегать меня. Ты не можешь поддаваться этим нелепым порывам к напускному благородству.       Тебе это не нужно так же, как и мне! Пойми это и отойди, пока я не успела снова стать от тебя зависимой! Прояви то равнодушие, от которого зависит вся моя дальнейшая возможность выжить.       Ты была зависима?       Смотря от чего, Денис.       Замечаю его поверх своего плеча в зеркале. Наши взгляды утремляются навстречу друг другу, сталкиваются с грохотом и пускают по зеркальной поверхности моей маски похуизма широкую трещину. Хрустит громко скорлупа хорошей девочки, отличницы, не позволяющей себе даже подумать нецензурными словами и воспитанной поддерживать достойный имидж, и я неистово хочу познать его разочарование. Отвернуть его от себя, неожиданно подошедшего так близко, что мне кажется: ещё немного, – шаг-взгляд-вдох, – и я окажусь в плену его рук.       Выдох.       И буду умолять задушить себя.       – Я пробовала. Наркотики, – выдавливаю, дальновидно скрывая всю остальную правду. Он никак не реагирует, только смотрит пристально, будто не уверен, стоит ли мне верить. А я разгоняюсь, чтобы упасть ещё ниже. – Я обманывала Женю. И я обрекла свою мать на долгие мучения и смерть в одиночестве.       – Она была счастлива, – вдруг отвечает Денис, преодолевая разделяющий нас шаг. Но чувствую только тепло его груди в каком-то сантиметре от своей спины, и за шустрой волной мурашек по позвоночнику не сразу отвечаю ему непонимающим взглядом. – В больнице. Она там была счастливой.       – Откуда ты знаешь? – сцепляю руки под грудью, уже зная ответ, но у Дениса все же выходит меня удивить.       – Наташа рассказала. Она навещала Анфису Михайловну. Сказала, что видела её спокойной и счастливой, – он говорит так осторожно, что становится ясно: он знает только мою внешнюю жизнь, а на глубину не нырял.       Да и не мог, она ведь известна только мне. То, что надежно покрыто мерзлотой разочарования и стыда, которые вдруг принимаются копошиться изнутри, требуя выхода наружу, чтобы упасть кучей зловонной жижи прямо к ногам Дениса. Кривлю губы в насмешке, хоть и хочется раскрыть рот широко и орать в голос, раздирая грудь когтями.       – Я не хотела её видеть. Я сдала её в больницу, а после увидела прямо перед смертью спустя семь месяцев. Так что ты был прав. Я о ней не позаботилась. Только избавилась. Устала от её выкрутасов, устала бояться за собственную жизнь и пытаться раз за разом помочь ей, хотя видела, что делала только хуже. А теперь выходит... она страдала от предательства папы много лет, только чтобы в конце столкнуться ещё и с моим.       – По какой причине тебе так нравится брать на себя чужую ответственность? Из нездорового мазохизма? Или так проще отказаться от своей собственной, потому что для неё просто не осталось места?       – А ты считаешь, что отправить мать умирать в одиночестве в больнице – не моя ответственность? Это было моим решением, только моим, осознанным и твёрдым! – невольно повышаю голос, но он нелогично звучит ниже и опасней, как будто на шее сжалась петля. Давай же, покажи мне свое разочарование, Денис! – Я открестилась от неё, сдалась и перестала бороться, позволила себе забыть, что обязана ей жизнью...       – Которую она не раз пыталась у тебя забрать? – перебивает резким ударом кнута голоса и ледяного взгляда, от которых я невольно вздрагиваю.       – Откуда ты знаешь?       – Я не знал.       Мне хочется злиться на него, сунувшего нос в мои дела снова, но выходит осуждать только собственную непрозорливость. Конечно, он не мог знать этого. Ткнул пальцем в небо и попал в цель безошибочно. Только теперь уже поздно делать вид, что я ничего не говорила, а он – не слышал.       – Теперь знаешь. Она пыталась навредить мне. Но...       – Если ты так яростно оправдываешь гнусные поступки других, то почему бы тебе не применить ту же логику на себя?       – Потому что я не хочу быть оправданной! Я этого не заслужила. Посмотри, во что я превратила жизнь своих родителей. Жизнь твоего брата. Свою. Какое оправдание может перекрыть столько дерьма?       – Тебе не нужны оправдания, тебе нужен повод ненавидеть себя ещё больше. Ты берёшь на себя чужую ответственность, и самое хуевое, Верони-ка, что некоторые люди уже мертвы и не скажут тебе прекратить строить из себя жертву. Ты решила все сама, в одиночку взвалив на себя результаты чужих поступков и ошибок.       – Моё рождение – ошибка! – вскрикиваю высоко, надрывно, словно раненная птица с перерезанным на лету горлом. И я валюсь вниз, во тьму взгляда над плечом, уже даже не пытаясь трепыхать крыльями. – Мама сказала, что пожалела, что родила меня. На мой семнадцатый день рождения, – добавляю тише, сама не знаю, зачем.       Наверное, так легче упасть на дно собственной ничтожности. Денис вдруг хватает меня за плечи и крутит, грубо вдавливает спиной в зеркало, нависает непроглядной тьмой. Приходится прикрыть глаза, но своим судорожным вдохом я невольно выхватываю тёплые слова, влетающие прямо мне в губы.       – Почему ты мне не сказала? – рычит он низко.       – А зачем? – открываю глаза и смотрю в его лицо безразлично, словно и не вижу. Подступающие слезы сдерживаю, снова опустив веки. – Что бы ты сделал?       – Я бы был рядом. На тот момент я ещё мог поддержать тебя.        – Да? – злость одним махом распахивает резервы сил. Я тут же впериваю в него разъяренный взгляд, за своими эмоциями не заметив, как Денис весь напрягся и даже задержал дыхание, прищурив глаза. – Твои слова, твоя поддержка – ничего не стоят, это все пущенная в глаза пыль. Ты хорошо притворяешься заслуживающим благосклонности, прекрасно втираешься в доверие, а потом можешь бросить в наиболее выгодный, подходящий или желанный тебе момент. Наверняка в бизнесе подобные качества на вес золота, да?       Денис издаёт какой-то низкий звук, прямо из горла, и сжимает мои плечи. Дыхание смешивается с моим, словно мы оба задыхаемся, и мне кажется, что его руки трясутся. Синхронно струнам внутри моей груди, и он с лёгкостью виртуоза их натягивает сильнее, беспощадно наклоняясь ко мне всем телом, – грудь к груди, – и лицом, пока его лоб не упирается в мой уже хорошо знакомым жестом открытого признания бессильной ярости.       – Что ты знаешь о доверии, Верони-ка, – шипит он едва слышно, жалит словами, взглядом, пускает яд мне под кожу.       Жар от его ладоней расползается по коже плеч торопливым пожаром, течет вниз по рукам мурашками, поднимается по ключицам, жадными сухими пальцами ложится на шею.       Его ладонь сжимает моё горло прежде, чем сознание подстраивается под происходящее, но тело действует быстрее.       Весь накопленный жар, весь убийственный яд густой патокой стекает из под ладони, сжавшей горло ещё сильней, обжигает лупящее сердце водопадом кипятка и резко плюхается в живот, где разливается волной возбуждения. Меня начинает мелко трясти, и одним только инстинктом я хватаюсь за его руку своей, чтобы оттолкнуть, привести в чувство хотя бы одного из нас. Но он не отходит. Впиваюсь пальцами в его руку, ногтями под кожу, и не понимаю, когда вместо попытки оттолкнуть я начинаю цепляться за него, как одержимая.       – Не тебе меня учить правильности, – выдыхает он мне в губы, прямиком на мой язык приоткрытого рта, и я не успеваю остановить импульс. Догоняю его вдох, пытаюсь схватить кончиком языка, но выходит только облизнуть собственные губы и судорожно втянуть воздух открытым ртом.       Дышать трудно, наверняка из-за паутины пальцев на шее, обвивающих, сжимающих и стягивающих меня намертво, и ещё крепче, когда я нарочно впиваюсь ногтями в его запястье и словно в противодействие подаюсь навстречу, а не назад. И в награду слышу тихое рычание.       – Я никогда не...       Путаюсь в лентах мыслей, опаленных похотливым желанием прижаться к нему всем телом, спровоцировать его брезгливость, как прежде, и наверное только поэтому не нахожу сил закончить мысль.       Только из-за этого, а вовсе не потому, что озвучить я собиралась очевидную ложь.       Ведь однажды я на самом деле принадлежала ему. Всем своим существом. Как преданная дворняжка, как наивный ребёнок, как обретающая собственную женственность девушка.       – Ты никогда не должна была принадлежать ему, – Денис все ещё истязает мой рот дыханием, опаляет мою слизистую и сводит с ума рецепторы так же, как сознание своими странными – страшными – словами. – Он был тебя недостоин.       – Он хотя бы был честным со мной, – с вызовом поднимаю взгляд, отрывая от его губ, и нарочно щурюсь, зная, что это выйдет его из себя не меньше, чем мои слова. Пальцы предсказуемо впиваются мне в шею, причиняя боль, от которой я пытаюсь сбежать, встав на мысочки. – И никогда не притворялся тем, кем не являлся на самом деле.       – Значит, ты и я, малышка, друг друга стоим.       – Я тебя ненавижу, Денис, ненавижу, – шепчу надсадно, с трудом выталкивая слова из пережатого горла. А из головы никак не идёт это парализующее «малышка», только сказанное множество раз с теплотой, с нежностью, с улыбкой много лет назад. – Не смей меня...       Он так неожиданно оказывается лицом где-то в районе моей шеи, что я не понимаю, кто из нас первым шумно, с надрывом вдохнул.       Его рука ложится мне на затылок одновременно с тем, как внутри меня рушатся перекрытия выдержки, и я втискиваюсь своей грудью в его, трусь стоящими колом сосками, и ещё сильней, когда он собирает волосы на затылке в кулак и грубо тянет назад, заставляя меня до боли закусить губу и запрокинуть голову.       И смотрит с торжеством. Рассекает смертельными лезвиями взгляда, раскурочивает грудь, норовя добраться до сердца, стучащего на износ и разгоняющего по телу нагретый яд вместо крови. Точно так же, как в меня бьёт его, словно с ума схожу и истекаю безумием в этом узком коридоре не я одна.       – За то, что уехал? – спрашивает он, опуская взгляд мне на рот, словно собирается не слушать мой ответ, а читать по губам.       – За то, что вернулся, – выдыхаю неожиданно свободно, словно душила меня не рука, а тяготящая правда. – Я никогда не притворялась с тобой, Денис.       – Тогда зачем начала сейчас?       Оглушает кривой улыбкой, словно уже одержал победу в битве, начала которой я даже не заметила. Тугой ком жара в животе стремительно растёт, распирает изнутри пульсацией и выманивает из меня стон, который приходится давить без пощады и сглатывать обратно вместе с обильно выделившейся слюной.       Денис смотрит, как лев на лань, уже едва живую в его когтях: с блеском удовлетворения в полуприкрытых глазах, с оскалом победителя на губах, с осознанием возможности пускать кровь ровно столько, сколько ему того захочется, ведь добыча уже едва жива, но пока не мертва.       Как змей, вцепившийся в жертву и безошибочно пустивший в организм достаточное количество яда, чтобы насладиться её затяжной, но предрешенной кончиной.       А он отвечает на мой немой вопрос, на вызов во взгляде, опуская руку, и одним точными движением большого пальца обводит вокруг соска, вульгарно заметного даже сквозь два слоя тонкой ткани. И улыбается шире, когда я вздрагиваю всем телом, предательски подавшимся навстречу удушью, и тут же вздрагивает сам.       Потому что я упираюсь низом живота прямиком в его эрекцию, не скрытую ни тканью брюк, ни стыдом или внутренними блоками. Я вижу, как они ломаются один за одним в его глазах, оказываются поглощенными океанским штормом и утянутыми на самое дно принципов и предубеждений.       Мы все ещё ненавидим друг друга, уничтожаем взглядами, пальцами, запущенными прямиком в кожу до завтрашних синяков, до его сжатых до вмятин на щеках зубов и моего заходящегося в истерике предсмертного дыхания.       Ты ведь тоже меня ненавидишь, Денис. Иначе бы не смотрел в моё лицо с таким видом, будто неистово ищешь что-то, но никак не можешь найти, но снова и снова прессуешь в глаза до самого дна зрачков.       Нет во мне достоинства и сил, чтобы тебе сопротивляться.       И я признаю свое поражение перед ним, ослабляю хватку на его предплечье. Мои руки падают вдоль тела перерезанными плетьми, а голова устало откидывается дальше назад, полностью открывая шею. Я смотрю на него из под полуопущенных век, ожидая следующего шага и полностью отдавая инициативу.       Мне ещё никогда не было настолько наплевать, что со мной будет дальше – потому что в своих глазах я только что достигла самой низкой точки во впадине самопрезрения.       А между его плотно стиснутых, сжатых как в судороге зубов просачивается тихое шипение, будто там готовится к нападению разъяренный змей. Денис резко отходит на максимальное расстояние, что позволяет узкий коридор, напоследок сильней надавив пальцами около ямки под шеей, словно чтобы оставить там свой след.       Будто я уже не помечена ими по всему телу, не пылают губы и не саднит горечью язык, будто мы с надрывом вылизывали рты друг друга по меньшей мере полчаса, и не горит под одеждой кожа груди, растревоженная мучительным прикосновением, играюче-невинным для Дениса, и фатальным для меня.       Будто я не останавливаю себя от попытки свести бедра, когда хочется запустить руку прямиком между ног, и второй расколотить себе череп, чтобы заглянуть в накопленную там грязь и попытаться выловить оттуда хоть одну из причин подобного поведения.       – Уходи, – произношу едва ли не одновременно с тем, как Денис отворачивается и стремительно уходит прочь из квартиры, громко шибанув дверью. – Истерик, – зачем-то говорю в звенящую тишину, все еще вибрирующую хлопком двери и последствиями только что случившегося внутри меня взрыва.       Оседают мурашками ошметки окончательно разнесенной гордости, растекаются едким концентратом растопленные иллюзии, и я наконец могу признать себе, прежде чем закрою ладонью лицо и простою так очень долгий, и одновременно очень короткий срок.       В этой войне за остатки своей гордости мне не выжить.       Весь вечер следую своему инстинкту, уже въевшейся в клетки мозга и волокна мышц привычке: убегаю. Сама от себя, от мира и проблем, от мыслей, беспощадно хлещущих так же, как отголоски пережитого возбуждения, словно мою шею до сих пор окольцовывают сильные, сухие пальцы.       Ровно настолько, чтобы голова кружилась от удовольствия.       Сама не пойму, когда упускаю нить воспоминаний, но она разматывается, проходит через все внутренности жёстким джутом и терзает меня изнутри сотню последних кругов по катку, прокатанных на пределе скорости, сил, дыхания и сердцебиения.       Не помогает.       Ни когда, едва чувствуя натруженные, гудящие ноги, доползаю до пустой раздевалки, ни когда стягиваю пропитанную пóтом форму. В животе гудит напряжение неудовлетворенного желания, словно там по неосторожности забыли бомбу замедленного действия, и она тикает в один ритм с пульсом, приближая неминуемый взрыв.       Я вся вибрирую, как перенапряженный провод, и это одновременно и бесит, – я ведь знаю, кто довел меня до этого, и веселит, как в шаге от истерики, – ну надо же быть такой слабачкой!       Перед зеркалом останавливаюсь и рассматриваю все тело в подробностях, словно впервые. Глажу по горячему животу пальцами, обхожу кругом пупок, ниже к бедрам одной рукой, а вторая ползёт вверх проворной змеей. Из под прохладных кончиков пальцев по коже рассыпаются крупные, болезненные мурашки. Они щекочут, кусают, распаляют как перед опасной игрой, и под конец побуждают закусить губу и слегка расставить ноги, поддаваясь шальному желанию испытать свои границы.       Рука замирает аккурат около груди, когда пальцы второй поднимаются по внутренней стороне бедра до самого верха. Обильно выступившая смазка липнет, обжигает пальцы, и я тут же убираю от себя руки, судорожно глядя по сторнам.       Будто если бы кто-то ещё увидел мою слабость, похоть, побледневшее лицо, туго сжавшиеся соски и блестящие кончики пальцев, я могла бы ненавидеть себя ещё немного больше.       Тебе нужны поводы ненавидеть себя ещё больше.       Мне нужно было никогда не встречать тебя, Макаров!       В дýше на полную выкручиваю ручку с синим кругом, и холодная вода лупит по макушке, стекает по лицу, пропитывает волосы и ледяными пальцами ощупывает все тело, заставляя сжать зубы от волны неприятных ощущений и одновременно от испуганно отступившего возбуждения.       Резко становится так хорошо, что на лицо выползает улыбка, и в рот тут же затекает вода.       Так и выхожу из душа, а потом и из ледового, все еще бережно сохраняя прохладу под кожей, ведь переключить на тёплую я так и не рискнула.       А на парковке прохожу мимо машины, раскрашенной яркой эмблемой каршеринга, и уже через полтора часа громкой музыки, быстрой дороги и неожиданной лёгкости в груди оказываюсь в родном городе.       Если вдаваться в эти перепады настроения, диаметрально противоположного друг другу с разницей в час, то можно было бы найти серьёзный повод для беспокойства о своём ментальном состоянии.       Или признать себе, что вот она – настоящая жизнь, нестабильная на эмоции и события. Противоположная последним годам рутинной злобы, обид и распорядка дня. И я с готовностью признаюсь, что хочу вернуть старое скучное существование, отмахнувшись от червячка честности, копошащегося в груди.       Мне ведь это нравится.       Жить? Бояться каждый встречи с Денисом и одновременно ждать её каждым куском разорванного сердца? Или искать поводы для ненависти? Последнее время мне их дают с завидной стабильностью.       Лидии Викторовны в больнице не оказывается, и я успеваю рухнуть в яму паники за одну секунду, прошедшую от удивленного взгляда медсестры и её пояснения, что бабушку выписали четыре дня назад.       – Лидия Викторовна! – шумно вхожу в ее квартиру, нагло воспользовавшись ключом, и готовлюсь отругать её, как маленького ребёнка. Но неожиданно сама оказываюсь в этой роли.       – Верочка? Ты почему так поздно ездишь?! – бабушкин напуганный голос опережает её на мгновенье, и ещё одно уходит у меня на преодоление прихожей. Обнять её получается слишком резко, и я едва не сшибаю нас обеих на пол. Бабушка сдавленно охает. – Да что же ты!       – Почему вы не позвонили? Я бы сама вас забрала! Пару дней всего было подождать! – ругаюсь в стену, все еще не выпуская тёплую, хрупкую и совсем маленькую бабушку, по которой, оказывается, страшно соскучилась. Звон монеток её смеха вызывает улыбку и у меня.       – Я в состоянии проехать несколько остановок на автобусе, – в комплект к ее недовольному голосу должен бы идти и гордо поднятой подбородок, но объятия этому мешают.       Однако, отпустив её, все же встречаюсь с хмурым взглядом, на который отвечаю несдержанной, широкой улыбкой. Попытка бабушки оставаться недовольной смазывается смехом, прорвавшимся сначала в прищуренные глаза и стрелки морщин в углах, потом на тонкие губы. Но все же она хлопает ладонью мне по плечу вдогонку.       – Ещё по фамилии и регалиям зови, чтобы наверняка.       От руки не уворачиваюсь, наоборот, выпрямляюсь и коротко хихикаю.       – Как скажете. Чарторыжская Лидия Викторовна, тысяча девятьсот...       – Вероника! – на этот раз бабушка реально сердится, и из под второй затрещины я уже отскакиваю назад, встряхивая волосами.       – Простите. Я что-то не в себе сегодня, – ловлю себя на том, что эта фраза уже стала мне привычной и какой-то успокаивающей.       Бабушка вдруг хмурится и настороженно застывает, пристально заглядывая мне в лицо. Ощущение рентгена просвечивает, заставляя искать повод отвернуться, который нахожу во все еще не снятых кроссовках и ветровке.       – Заварите мне ваш фирменный чай?       – Рассказывай, как ты отдохнула, – бабушка спешит в кухню и повышает голос уже оттуда. – Я не хотела тебя на отдыхе беспокоить. Операция прошла быстро, чувствую я себя хорошо.       – Ну и у меня все... отлично, – выдаю, почти не запнувшись, когда думаю о своём «отлично», выходя из ванны на кухню. Бабушка выглядит сбитой с толку, однако привычные движения рук – насыпать в чайник две ложки заварки, покрошить сухие листья мяты, добавить каплю меда, – не сбиваются.       – Это все? Я ждала блестящих глаз и рассказов о приключениях.       – Глаза не блестят? – хитро щурюсь, отмахиваясь от досады из-за чужих в очередной раз неоправданных ожиданий. – Да и не нужны мне приключения, мне бы спокойствия.       – Какое спокойствие в твоём возрасте? Самое время безумствовать! – бабушка смотрит на меня с таким живым огнём в глазах, что кажется, мы незаметно обменялись цифрами дат рождения в паспортах.       Чтобы отвлечь её, принимаюсь в подробностях рассказывать, чем занималась в отпуске, и она слушает с тем самым интересом, который заставляет отойти от сухого пересказа дней и нырнуть в детали, вроде того же мороженного, потрясающего лазурно-голубого цвета воды, нелепой причёски соседа по отелю, или неприятного осадка от откровенно невоспитанных детей на берегу.       – А ещё я там познакомилась с девушкой, – начинаю неуверенно и замолкаю, опуская взгляд в чаинки, избегая смотреть на бабушку, с лица которой улыбка стекла так же, как непосредственная радость из моего голоса.       – Неприятное знакомство? – уточняет, подливая мне чай. В последний момент рука вздрагивает, и я едва успеваю отдернуть свою, чтобы не получить ожог.       Отмахиваюсь от извинений и беру тряпку от мойки, но так и остаюсь стоять спиной к столу. Стыдно понимать, о чем я собираюсь рассказать, но и желание признаться зудит на языке, заставляя нервно облизывать пересохшие губы.       Бабушка заслуживает всей искренности этого мира, тем более от меня, в отличие от того же Дениса. При мысли о нем хмурюсь, и пальцы сами собой впиваются в тряпочку.       – Вроде того, она оказалась моей... – слово застревает, чужое и незнакомое, пустившее вязкую кислятину на язык, и подменяется на другую, не менее горькую правду. – Дочь моего папы. Ещё одна. Другая.       Видит бог, я всей душой жду охов, вздохов и шокированного мельтешения бабушки, непременно кинувшейся утешать меня с глупым вопросом «как ты?». Даже предвкушаю, откровенно готовясь отмахиваться, будто на самом деле меня не плющит изнутри огромным кулаком тоски, и заранее напоминаю себе, что ей итак хватило переживаний за жизнь, чтобы теперь позволить ей напрягаться, тем более учитывая недавнее лечение. Прислушиваюсь изо всех сил, но улавливаю только лишь шелестящий звук поставленной на клеенку кружки и тяжёлый, долгий вздох.       Оборачиваюсь с нескрываемым удивлением. От вида спокойного лица бабушки мои брови сами собой ползут выше и тут же собираются на переносице, словно я не могу определиться между удивлением, настороженностью и досадой.       Вот, оказывается, как себя чувствую люди, чьи ожидания оказались неоправданными. Малоприятно, надо признать, но и для истерики повода не вижу, только губы сжимаю сильней.       Бабушкино спокойствие идет в такой разрез с моим признанием и ожидаемым эмоциями, что головой я качаю с легким восхищением.       – Вот бы и мне столько выдержки.       – У тебя её хватает, девочка моя, поверь старой женщине, – бабушка улыбается, но получается совсем не весело. Это улыбка, полная жалости и сострадания.       И тут даже не выходит встать на привычный путь спора о возрасте, потому что я оказываюсь напрочь парализована страшной, невозможной мыслью. А что если... если и в этом гнездышке желанной семейной теплоты я тоже оказалась в дураках?       – Вы знали? – спрашиваю, глядя на неё в упор. Когда она медленно кивает, опуская глаза, жалею, что не отвернулась сама.       Ответ повисает в воздухе тяжёлым запахом отчаяния, окутывает стальным нитями тишины и втягивает в спираль отчаяния глубже.       Но и этого становится мало. Необходимо услышать ответ, увидеть его на морщинистых губах, прочитать во взгляде, все еще затерянном в протертых подсолнухах клеенки, чтобы правда обрела чёткую форму остро заточенного дрота.       – Знали?       – Да, – она поднимает глаза. В них вина плещется ярко и живо, словно хлещет из давно побледневших серых радужек и возвращает им когда-то голубой оттенок.       И я тут же отторгаю все чужие чувства, закрываю тему одним кивком головы, внезапно решая, что мне совершенно не нужно нырять туда и искать причины её молчания и источник, из которого она все узнала.       Хоть от этой боли я успеваю себя уберечь, вовремя заткнув возникшие вопросы, и наконец берусь за вытирание лужи на столе, ничтожной по сравнению с глубиной той реки печали, что плещется в груди.       Однако моя обычная тактика побега не приносит ни облегчения, ни отвлечения.       Бабушка делает странное движение ладонью ко мне, будто хочет перехватить тряпку и навести порядок самостоятельно, но в последний момент берётся за кружку, сопровождая все это и ещё одним тяжёлым вздохом, и взглядом.       Полным жалости.       – Все нормально, – говорю твердо, но взгляд упорно прячу вниз, потому что в носу начинает многозначительно покалывать. – У меня было время смириться.       – Я случайно слышала разговор твоих родителей на улице, около твоей бывшей школы, – говорит бабушка, глядя на меня теперь неотрывно, а я хочу попросить её не говорить, но в итоге молчу сама, давая карт-бланш на откровение. – Уже после того, как он пропал.       – После?! – выдыхаю и незамедлительно чувствую, как мне в живот без сопротивления вонзился тот самый дрот.       – Тебе было тринадцать. Я проходила мимо, когда они... ругались, и судя по всему, уже долго. Анфиса кричала на него, запрещала приезжать и видеться с тобой. И говорила что-то про некую... шлюху, – бабушка морщится, и вина в ее взгляде усиливается, словно она боится, что я умру на месте от грубого слова.       Прошло уже время, когда мне было неудобно и стыдно слушать подобное, теперь я не стесняюсь падать в эту яму сама.       – Ребёнок при чём?       – Этого я не слышала, но наличие другого ребёнка было очевидным и подразумевалось в их разговоре, – говорит с видом, словно само самой разумеется, но видит мою растерянность и снова тяжело, вымученно вздыхает, морщась, как от горькой таблетки. – Это одна из причин, по которым я тебе не сказала, что слышала – я сама была не уверена. К тому же тебе тогда и без этого было непросто.       – Зато сейчас – проще некуда, – кривлю губы, но получается халтура и скорее оскал.       – Уж точно проще, чем было бы тогда.       – Зато маме было бы проще, знай я все сразу. Я бы... смогла иначе... смотреть... на её поведение, – морщусь, запинаясь через слово, выдавливая из себя то, чего не чувствую, но очень – очень хочу почувствовать. Желание, хоть и запоздалое, быть рядом.       Но ощущаю только бесконечную вину, что ничего внутри не меняется, и, будь у меня возможность прямо сейчас навестить её – я бы не пошла. Не могла бы посмотреть в глаза разбитого собственной любовью и чужим предательством человека.       Ты напоминаешь мне обо всем, что я потеряла.       Автоматически, как под заклинанием, подхожу к окну и смотрю в свое нечеткое отражение.       Я напоминала ей о папе одним своим присутствием, одинаковыми с ним глазами, ямками на щеках от улыбки или поджатых губ, общими установками высокой морали и отличного имиджа всегда спокойного, ухоженного и уравновешенного человека. Даже ребёнком я была такой. Он всегда причесывался перед выходом. И я. Тоже.       Запомни, Вероничка, твой внешний вид решает, какое впечатление ты произведешь на людей. А от первого впечатления зависит успешность дальнейшего общения.       Я не могла терпеть дырок на носках, непричесанных одноклассниц или чьи-то обгрызенные ногти. Зато измены и унижения – всегда пожалуйста.       Рассматриваю себя с пристальностью и ловлю на желании зарыться пальцами в волосы и взъерошить их, чтобы не выглядеть так правильно, так гладко и собранно, когда щека изнутри уже кровоточит, зажатая зубами в попытке не разрыдаться прямо сейчас.       – Нет, Вероник, тебя бы это сломало тогда, а я не могла этого допустить, – вклинивается бабушка, и я замечаю, что она тоже встала, но так и стоит на расстоянии в половину кухни. – А сейчас ты страдаешь, мучаешься, но выдерживаешь.       Мне хочется расхохотаться громким, безумным раскатом, смех поднимается из груди, царапает гортань и рвёт губы в изломанную улыбку. Бабушка очевидно собирается ещё говорить, что-то объяснять, а мне внезапно хочется – впервые за одиннадцать лет – сбежать отсюда без оглядки, что я и делаю без промедления.       Только многолетняя благодарность и полный растерянности взгляд бабушки заставляет на мгновенье притормозить около неё, чмокнуть к морщинистую щеку, которую вдруг нахожу намокшей, и пробормотать «все хорошо, я позвоню», прежде чем схватить свои вещи, кое-как обуться и выйти из квартиры.       Только оказавшись на улице я резко наполняю лёгкие воздухом, будто последние минуты, часы, дни не дышала вовсе. Неприятно грубым жестом вытираю губы от чужих слез, уже высохших, въевшихся в кожу. Смысл делать вид, что мне есть сейчас дело до страданий других, – моей любимой бабушки, – оказывается напрочь перекрыт собственными эмоциями.       Отчего-то забредает нелепая мысль, что бабушка выйдет следом, поэтому срываюсь с места. Бегу между домов, пересекаю освещенный фонарями ночной парк, петляю по мрачным дворам, задыхаюсь в чувствах, в слезах, в крике, в ночи, и не останавливаюсь до тех пор, пока дыхание не печет лёгкие и горло, часто обжигая нёбо на выдохе и обдавая прохладой на вдохе через рот.       Мне тошно, хочется лечь, свернуться в клубок и спрятать лицо в коленях. И задаваться вопросом без ответа.       Почему хуже становится, когда кажется, что падать ниже уже просто некуда?       Когда-то давно я случайно набрела на книжку о буддизме и, пролистывая её без особого интереса, зацепилась за главу о карме. Прочитала только потому, что слово было на слуху, а смысл не совсем понимала.       Конечно, я тут же потащила эту интересную тему к Денису, с которым хотела обсуждать практически все содержимое собственной головы и таким образом вынимать что-то из его. Он с неожиданной твёрдостью согласился, что за каждое слово и действие рано или поздно придётся расплачиваться.       А я отнекивалась, убеждала его в существовании судьбы, что все предрешено и написано свыше, где-то в космосе, в законах природы и прошедших столетий, и не соглашалась, что все зависит исключительно от наших действий.       Всегда легко было верить, что я не решаю, по какому пути идти, а послушно следую по тому, что выбран для меня судьбой и проведением.       Как удобно оказывается сталкивать свою ответственность на высшие силы и с готовностью отдавать им рюкзак, до верха наполненный последствиями опрометчивых ошибок, совершенных моими руками. Пусть под влиянием эмоций, боли, разочарования, растерянности или желания дать себе повод для ненависти, но мной.       Иду, не видя, куда. В этом городке и днем-то не сильно оживленно, а с наступлением ночи, пусть и по-летнему душной, все прячутся по своим пяти-шестиэтажным коробкам, избегая ночной шпаны, после которой на утро все лавочки и детские площадки украшены окурками, плевками и бутылками из под пива.       Я не узнаю родных мест, хоть все тут знакомо моим глазам. Эти странные клумбы с порезанными в «цветочек» шинами и покрытыми облупившейся краской, череда кособоких лавочек в парке. На одной из них отсутствуют доски в сиденье, и эти места кое-как заколочены кусками фанеры, чтобы держалось с божьей помощью, типа починили. Нахожу, что похожа на это убожество. Одни поломали, по неосторожности или нарочно, а потом другие кое-как попытались исправить все своей привязанностью ко мне. Заслонили заботой, будто «прикрыть» и «починить» дыру, где положено быть душе – одно и то же.       Места совсем не изменились, и я оглядываюсь в тёмных переулках вовсе не из боязни услышать сзади шаги и вызывающий свист. Пытаюсь ощутить что-то вроде ностальгии, ищу в себе радость от прогулки по улицам своего детства.       Вот же площадка, которую зимой заливают для катка. Тут мы с мамой и катались, когда я подпирала борт, а она едва могла сделать шаг, не упав на лёд.       На той площадке, виднеющейся из-за дома, я впервые решила сделать на качелях «солнышко», но струсила и передумала, торопливо спрыгнув с них. Словно в отместку за мою трусость, качели больно стукнули мне по спине острым железным углом. Или это был намёк, чтобы больше о подобной шалости даже думать не стóит.       А вон остановка, с которой идёт двадцать восьмой автобус, больше похожий на прямоугольную буханку на колёсах, и может довести прямиком к спортивному центру, куда меня повёл папа на мой день рождения учить кататься.       Позже я множество раз ездила и с ним вместе, а потом одна. Можно было и пешком дойти, всего полчаса бодрым шагом, но отчего-то папа упорно ждал автобуса каждый раз, а на остановке постоянно встречал кого-то из многочисленных знакомых. Я любила считать это нашей своеобразной традицией.       Через улицу есть очень красивый дом. Жилой, обычной постройки, но на два нижних этажа расписанный дерзким граффити. Местные бабушки ругали хулиганов ещё не один год, как рисунки букв, непонятных слов и существ, росчерки молний и просто перекрещенные линии укрыли уныло-зеленые стены.       А я восхищалась, находила их замечательным произведением искусства, вольным полётом желаний и мысли, потрясающей свободой действий. От них исходил аромат пьянящей вседозволенности и нарушения запретов.       Однажды я угодила под ледяной осенний ливень и забежала туда. От нечего делать в ожидании, когда сильнейший дождь хоть немного успокоится, прошла наверх по лестнице. И обнаружила отсутствие замка на решётке, закрывающей вход на крышу.       Это стало моим тайным местом, которым я так и не поделилась ни с кем. Мне нравилось думать, что у меня есть секрет, моя башня, надежно скрывающая меня от мира. Яркий, дерзко раскрашенный форт против надежд найти папу, страха перед растущим безумием мамы и собственным чувством вины перед ней, внезапного интереса ко мне Жене и моего собственного – к Денису.       На этой крыше не существовало ничего, кроме меня одной. Сверху все казалось маленьким, не стоящим внимания, зато книжек там я прочитала сотни за много лет уединения.       Дом стоит там же, я к нему иду, как на маяк. Вижу угол, потом из мрака выплывает стена, и я неожиданно спотыкаюсь об обломки памятника свободе.       Дом стоит на месте, как и прежде, с деревьями на внешней стороне и площадками напротив подъездов, но стены теперь однотонные и, кажется, тошнотворно-бежевого цвета. Или тускло-серого, в слабом свете ламп над дверьми не различить.        «Ты выдерживаешь.»       Нет, бабушка. Я ломаюсь.       С надсадным воем, полуживым хрипом, с треском всех мотиваций идти дальше в жизнь, резко превратившихся в обломки, я закрываю лицо руками и давлю себя изнутри.       Пытаюсь выдавить те проклятые слезы, что душат в горле, стоят в груди осколками льда, крутятся в носу шестеренками, воют в голове, но никак не выступают на глаза. Мне хочется плакать, хочется кричать в очередной раз, поддаться своим обидам и не сдерживать их, но снова ничего не выходит.       Внутри же ничего не изменилось: те же люди живут в квартирах, та же ненависть и усталость в моем сердце, те же оковы воспитания, сдерживающие бешеных псов чувств строгими ошейниками. Но снаружи все стало иным. Краска, обстоятельства, количество чужих секретов, внезапно свалившихся мне на голову смердящим потоком отходов, от которых теперь не отмыться.       И никакая краска, никакие новые граффити уже не помогут прикрыть эту склизкую субстанцию недоверия, ярости и разочарования, пропитавшую меня насквозь.       Я не узнаю родных мест.       А родные места наверняка не узнают меня.