Перезаряжай

      Ещё никогда мне не приходилось испытывать настолько подавляющую досаду и ярость, направленные на себя же. Сколько не посыпай голову пеплом, результата моего молчания этим не исправить. Я ведь снова её предал.       И мотивы мои, все эти благие намерения должны были её уберечь, а не довести до точки невозврата. Клянусь, я чуть не умер сам, когда она бросилась к окну. И хоть спустя секунду изумление на её лице подсказало, что прыгать из окна она не собиралась, тугой обруч вокруг грудины продолжал сжиматься до предела, не давая выровнять дыхание и унять дрожь по телу.       Чужую боль себе не забрать, хоть как ни пытайся, а я самонадеянно пытался купить, одолжить, украсть у жизни время, чтобы подготовить Веронику к удару, а себя – к её яростному отпору моей поддержки, или к неожиданному её принятию.       Тут все должно было зависать исключительно от той степени её доверия мне, которое я успею завоевать.       Но при любом сценарии, при самых разных обстоятельствах правду она должна была узнать от меня. А в итоге вышло через такую задницу, что теперь мне надо наизнанку вывернуть не только самого себя, но и её, вскрыть наживо и залить нас обоих кровью её сопротивления.       Потому что то, что прячется за ним, что я видел в ее глазах, может стать её спасением. Моим. Нашим.       Тщательно прикрытые чувства, её усталость от одиночества, гнев на жизнь, на собственные ошибки и, в первую очередь, на себя. Она выгибалась навстречу кошкой, призывно сверкала глазами, почерневшими и вызывающими, дышала на износ, манила прижаться, попробовать, погрузиться и утонуть.       И тут же резко выкинула иглы равнодушия, словно все это было моим личным наваждением. Словно те эмоции, что сверкали в ее глазах, свистели в дыхании, кололись мурашками под моими ладонями – были лишь отражением моих собственных, а к ней не имели никакого отношения вовсе.       Словно ей было наплевать, что будет с ней дальше.       Трогать её в таком состоянии было невыносимо больно, с моих пальцев и ладоней должны были сползти обожженные слои кожи. Но одновременно сама возможность стоять на таком маленьком расстоянии и касаться ее пьянила и сводила с ума, как одержимого психопата, повернутого на одной женщине.       Касаться? Невинность, смешная и неуместная между мной – павшим ниже некуда в предательство чужих чувств, и ею – готовой раздвинуть ноги прямо в коридоре, но напрочь закрывшей сердце. Я её трогал, лапал, бесстыдно зажимал, стискивал и терся. Носом о гладкие волосы, руками о ключицы, а пальцы запустил прямиком ей в пульс на шее и жадно ловил каждый сильный удар, чтобы тут же пропустить через себя множеством ударов тока прямо в сердце, а оттуда болезненными толчками вниз, в затвердевший от одного её близкого присутствия член.       И хоть я ни на минуту не останавливаю попытки убедить себя, что переживаю и думаю только о ней, и что она – мой безусловный приоритет, внутри правда заходится рычанием разъяренного, одинокого волка, отделенного от своей волчицы строгим забором её чувств.       Я законченный эгоист, каким был всегда. Мне нужна она, необходима, как воздух, до последней капли крови и слез, в последнее время все чаще заметных покраснением её глаз.       Сердце, душа, тело, мысли, – мне. Потому что в ее поступках, в нотках настороженности в поведении и взгляде, в неосознанном покусывании ногтя на большом пальце, – как всегда, если нервничает, – все ярче прослеживается ее истончающаяся выдержка, и во мне все инстинкты разом ревут и требуют защитить, помочь любой ценой, закрыть собой, лечь костями под её ноги.       Когда-то её глаза были похожи на глубокие, загадочные ямы, вырытые в рассыпчатом торфе с приятным запахом земли, и обогревали обещанием тепла в самые холодные времена.       А теперь в них лишь царапается копоть тоски, и клубятся хлопья выгоревшего внутреннего мира, к остаткам которого я собственноручно поднёс спичку правды.       Я действительно не знал, что Женя встречался с Риммой, и одна мысль о подлости брата выводит из себя в считанные секунды, подпаляет фитиль ярости, который приходится вырывать и отшвыривать подальше, чтобы не рвануло и не разнесло меня на куски.       Я мог бы сказать, что кинул все силы на поиски отца Вероники, но это было бы ложью. Найти его оказалось совсем не сложно, он даже не прятался. Но так как жил один и постоянно путешествовал в командировки, я и не допускал мысли о ещё одной дочери. Ни я, ни роющий носом землю Слава со своими связями до сих пор не поняли, откуда она вообще взялась и где была все это время.       И не объявись она у Вероники дома, или успей я её перехватить раньше, чем она зашла в квартиру, все было бы не так паршиво, потому что был бы шанс все объяснить заранее, как следовало сделать сразу.       Не предвидел, не предугадал, записал на свой счёт ещё одну ошибку и дал Веронике ещё один повод считать меня предателем.       На самом же деле я просто струсил, и неизвестно ещё, что хуже.       Зато снимать с неё слежку и следовать по пятам самостоятельно, – могу, умею и даже практикую иногда, когда просто не могу заставить себя оставить её в одиночестве. В такие моменты сам затрудняюсь определить, движет ли мной желание быть рядом с ней или страх за неё.       Будто отвернусь, – и она испарится.       Мои искренние надежды, что Лидия Викторовна сможет найти для неё слова утешения, которых не нашлось у моего куцего, давно загнувшегося сострадания, рассыпались песком, когда Вероника вылетела из подъезда, едва дыша, а потом носилась по городу, не замечая ни меня, следующего за ней в тенях, ни собственных развязанных шнурков.       Я сам петлял по улочкам безумия и полной беспомощности, следом за ней, но понимал, что выйду под фонарь – и сделаю только хуже. Хуже, чем её надрывное дыхание, закрытое ладонями лицо или попытка стоять ровно, когда ноги подгибаются, и она садится прямо на бордюр, пряча голову в коленках.       Кого из нас начинает трясти раньше – её, сидящую в том же положении, или меня, прячущегося в арке ближайшего дома и горящего яростью на свою беспомощность, не могу сказать даже спустя неделю.       От Вероники так ничего и не слышно, ребята Славы стабильно докладывают о каждом её шаге, я мониторю её телефон, а мои костяшки уже почти зажили после того, как по возвращении домой хвостом за Вероникой, у меня сорвало предохранители, а стена её дома оказалась ближайшей возможностью скинуть хоть часть ярости и не сойти с ума.       Я хочу с ней поговорить, а если начнёт шипеть и воевать за пресловутое личное пространство, то просто сесть в ее квартире на кухне и быть рядом, хотя бы через стенку. Прислушиваться к происходящему в соседней комнате и вылавливать тихие, болезненные стоны, разрывающие тишину на лоскуты. Как в те ночи, что она провела в моей квартире, когда я нашёл в себе сил зайти к ней в спальню и стоял в углу её больной тенью, глядя на стекающие по вискам слезы, заметные даже в темноте.       Второй раз в жизни я видел её слезы.       Но теперь нахожу в себе сил признаться: на этот раз ей действительно необходимо время в одиночестве не меньше, чем мне самому, уже практически помешавшемуся на ней.       Жизнь не готовила меня к возможности того, что однажды интересная и любимая девушка, нежная и тихая, станет моей смертельной болезнью, жестокой одержимостью, навязчивой идеей, личным ураганом, разнесшим в щепки казалось бы крепкие столбы морали и воспитания и стены уважения к чужому личному пространству.       Когда приходит день встречи с братом, у меня даже удивиться не выходит, что Женя опаздывает. Садится на террасу кофейни, не замечая меня, стоящего поодаль, хоть и оглядывается в поисках кого-то.       Видимо, секрет в том, что ищет он вовсе не меня.       А мне даже времени не нужно, чтобы найти в себе сил сесть напротив или придумывать, что говорить. Стул выдвигаю слишком резко, хоть и ненамеренно, но эффект получается отличным. Мелькнувшая на лице Жени опаска вызывает у меня удовлетворенную ухмылку, когда я сажусь напротив него.       – Дэн? – брат приходит в себя достаточно быстро. Радости от встречи в его лице столько же, сколько на моем. Казалось бы, не так должна выглядеть встреча когда-то близких братьев спустя шесть лет полной тишины, будто мы забыли о существовании друг друга.       Я не врал Гордею, когда упоминал натянутые отношения, сложившиеся у нас с братом последние пару лет нашего общения перед разлукой.       Хвати мне бессовестности, я мог бы скинуть ответственность за конфликты между нами двоими на Веронику. Появилась, вбила клин, разделила нас стеной чувств каждого из нас.       Но вот беда – не выходит. Не когда я прекрасно осознаю, что Вероника никогда не хотела нас ссорить. Женя поддавался своей ревности, стоило ей предпочесть мою компанию его. А я просто наслаждался ею и не обращал внимания на психи Жени.       Конечно, потом я жалел. Что не смог быть ему тем братом, который был ему нужен, а ей – другом, так необходимым. Правду говорят, что надо повыше забраться, чтобы потом рухнуть сильнее, быстрее и больнее. Короткое и емкое описание моего пути в отношениях с людьми, когда-то близкими.       Отличные братские отношения, понимание, поддержка и даже желание зацепить плотно спаяно со смехом и без негатива. А потом – резко вниз. Ревность, злоба, сожаление, стыд. Презрение. Желание схватить за рубашку и вытрясти, выжать, выбить из него всю правду. Почему-почему-почему не уберег её?       Смущённые взгляды блестящих глаз из под ресниц, все более открытая с каждым разом улыбка, бесценные минуты вместе, которые хотелось продлить не только мне, но и ей.       Обман, и – вниз. Ярость, ненависть, боль, непрощение, пощёчины эмоций в сверкающих янтарем радужках, а на губах – оскал готовой вцепиться в горло пантеры.       Мы с Женей просто не захотели даже попытаться договориться. Было проще померяться силами и объявить друг другу войну, в которой мы потеряли всяческие остатки братского товарищества. Тем более, что тогда я был уверен в своей безоговорочной победе, а в итоге даже не понял момента, когда умудрился все просрать, включая чувства Вероники и мои планы на наше с ней будущее.       Иначе почему я смотрю на него, со всей силы сжимая челюсти от злости от одного его жалкого вида, будто он посторонний бомж, а он хмурится недовольно и скрещивает руки на груди, как в ожидании удара?       Только спустя минуту повисшего молчания он что-то замечает в моем лице, в позе, или хуй знает чем еще, потому что вдруг подаётся вперед, облокачиваясь на стол, и недобро щурит глаза из под длинной чёлки.       – Что ты сделал, чтобы заставить её помогать тебе в поисках?       Один удар приходится точно в грудь, входит в плоть и разливается там яростью. Просто потому что он прав – я действительно ее заставил. Привычно прячу эмоции за ещё более широкой улыбкой и тихим смешком.       – Тот же вопрос у меня к тебе и твоей новой женщине.       Блефую в открытую, не стесняясь, но ощущение каната, раскачивающегося под моими ногами, не уходит. По факту, никаких доказательств, что именно Римма помогала ему скрываться, нет, кроме неуверенного «она велела его не искать», которое Вероника уронила мне на голову в аквапарке.       И я поступаю совершенно глупо и не типично для себя, идя на поводу у недоказанного предположения, что Женя сам бы так спрятаться не мог, зато помощью взявшейся из ниоткуда Шурман воспользовался на сто процентов.       Но риск оправдывается в ту же секунду, как Женя старается скрыть настороженность в лице за удивлением.       – Не выгораживай её, – опережаю, качанием головы отправляя официантку обратно на полпути к столику. Она растерянно замирает, не зная, как поступить, но все же уходит обратно в зал с открытой террасы.       – Откуда ты про неё знаешь? – Женя к своей чести и моему неприятному удивлению не отпирается. Я бы предпочёл, чтобы он вел себя как последний трусливый гондон.       – А ты вообще знаешь, чем она живёт, что делает, как свое время проводит? К кому в гости ходит? – добавляю как бы между прочим, а сам смотрю внимательно, готовлюсь выцеплять каждую крошечную реакцию.       – Риммка очень загруженная, множество дел. Тем более я ей доверяю, так что куда ходит – не спрашиваю, – Женя лыбится гордо, как незрелый пацан, оглушенный самодовольством, что залез в трусики одноклассницы раньше друзей.       – А стоило бы спросить, Жентос, – моя кривая ухмылка уже сводит щеки, но я упорно держусь за эту гримасу всеми мышцами лица.       – Ты пришёл, чтобы поучить меня жизни? Взял бы тогда Вероничку с собой. Уверен, у нее бы получилось лучше, – от его гадкого, многозначительного тона меня прошибает горячим пóтом по спине, а улыбка въедается в мою маску болезненным оскалом. – Неужто она струсила?       – Она не хочет тебя видеть, – отвечаю уверенно, и лицо расслабляется, размягчает мышцы и пускает на губы уже настоящую улыбку. Не ожидал, что произнести это, да ещё и понимая, что это чистая правда, будет настолько приятно.       – Зато ты желанием горишь, – Женя коротко, невесело смеётся. – Паршиво у нас все вышло как-то. Я никогда не хотел с тобой конфликтовать...       – Давай так, – перебиваю грубо, не желая слушать то, что, судя по его кислому виду, Женя и сам произносить не хочет. – Ты оставишь Веронику в покое сам и убедишься, что Шурман тоже больше не появится с ней рядом.       – Рядом? – Женя закатывает глаза, глядя вокруг, и с хорошо знакомым интересом присматривается к мелькающей за стеклом официантке. – Как много драмы за пару сообщений. Риммка просто хотела ей нервы пощекотать, вот и писала всякую ерунду. Я уже сказал ей отвалить.       – Очевидно, она положила на твои слова хуй, братец, – отсекаю холодно, чем тут же привлекаю обратно его напрягшийся взгляд.       – Что ты имеешь ввиду?       – Точно то, что сказал. Сам у неё спроси. Не боишься лицо свое в обществе показывать? – спрашиваю как бы невзначай, вспомнив разговор со Славой и Гором. – Тебя же вроде как ищут?       – Не найдут.       – Ангела-хранителя себе нашёл неплохого, да? Со связями.       Я смотрю на него, вглядываюсь даже, но никак не узнаю своего брата. Внешность, хоть и другая теперь, роли не играет. Сильно худое тело под висящей свободно футболкой, заметно отросшие посветлевшие волосы могут принадлежать и страдающему недоеданием подростку. Разве что лёгкая тёмная щетина выдаёт настоящий цвет волос и возраст, в сочетании со слишком заметными морщинами около губ и между бровей.       Но прежде, в восемнадцать, во взгляде не было такого откровенного похуизма на происходящее вокруг. Распиздяйство и безответственность всегда шли с ним рук об руку, но интерес к жизни был, какой никакой, любопытство во взгляде, теперь выведенные оттуда кислотой скуки и чем-то, похожим на высокомерие.       Тем более странно теперь смотреть на незнакомца, который раньше больше походил на моё отражение в зеркале и понимал мои шутки с полуслова так же, как я его.       – Как у неё дела? – вдруг спрашивает Женя, теперь уже заставляя меня напрячься и всмотреться в него. И ещё сильнее из-за интереса, мелькнувшего в глазах слишком уж живым блеском.       – Ты для этого предложил ей встретиться? Сунуть свой нос в ее жизнь?       – Тебе можно, а мне – нет? – Женя возвращается к прежнему виду похуизма, но теперь я на это не ведусь. – Я так понимаю, она никогда не искала меня, это все твоих рук дело. Она хоть знает, что ты использовал её ради собственной выгоды? И что пришёл сюда вместо неё?       – Кто мне сказал адрес, как думаешь?       Его лицо кривится. Я откидываюсь на плетеную спинку стула и перебираю в голове все вопросы, что накопил к нему за последние годы.       Я был одержим идеей отыскать его, посмотреть ему в лицо. Найти подсказки там, прочитать в его ответах: что же произошло между ним и Вероникой на самом деле? Потому что я до сих пор не знаю, почему она не призналась честно по-дружески, что уже встречалась с Женей, когда мысленно я считал себя – её, а её – своей.       Поставил себе цель найти и спросить, словно от его ответов что-то еще может зависеть, будь то шанс исправить прошлое или избежать тех же ошибок в будущем.       И вопросы в голове все есть, как заготовленные гарпуны упрёка и обвинений, остро заточенные долгим ожиданием и страхом так и не исправить старых ошибок. Только все они разом теряют смысл, когда я представляю, что он действительно разоткровенничается и ответит.       Потому что что бы там ни было, какие бы причины не крылись в их отношениях, моя ответственность за её боль никуда не денется. Даже если мне станет ясно, был ли в их отношениях мудаком мой брат, или сама Вероника накосячила так, что до сих пор спокойно вспоминать о нем не может.       Все, что я хочу, – могу, – сделать, это быть рядом, завоевать её, захватить, заставить раскрыться мне навстречу и убедить, что я ей не враг.       Что можно уже перестать ненавидеть.       Даже если я заслужил.       – Мне действительно интересно, Дэн, я о ней ничего не знаю, кроме номера телефона.       – Прояви тот же интерес к Римме, она обрадуется. После того, как ты встречался с ними обеими одновременно, как минимум неправильно продолжать лезть в жизнь той, кого оставил в одиночестве.       – Это кто заговорил! – громко хохочет Женя. Он даже становится похож на себя прежнего на мгновенье. – Денис, оставил её в одиночестве только ты. Знаешь, я конечно рассчитывал, что ты от неё отвалишь, когда увидишь справку, но чтобы уехать в другую страну... Ты удивил даже меня. И это я ещё не говорю о том, что случилось после этого с ней.       – Только не говори, что из-за моего отъезда она потеряла ребёнка, – напряжённо отвечаю. Весь леденею под шквальным прорывом этой мысли, пришедшей ко мне впервые, но теперь кажущейся очевидной. Особенно под злой ухмылкой брата, изогнувшей губы в полумесяц с углами вниз.       – Ты сам это сказал. Ты уехал, потом мать попыталась её прикончить в очередной раз... Сложно не нервничать в таких условиях. Какая уж там здоровая беременность?       На меня сыпались упрёки и вина с первого дня марта, как я подстерег Веронику около работы. Один за другим, кирпичи падали мне на голову не только с её лёгкой руки, но куда большую часть я добавлял в кучу собственноручно. Методично, потихоньку, уверенный, что вот-вот разгребу этот навал ошибок и смогу построить из них крепкое будущее на фундаменте опыта.       У Жени вышло завалить меня с головой валунами вины за каких-то десять минут, – за одну блять секунду! – разговора.       – Это все уже не имеет значения, – выдаю равнодушно и встаю, скрывая тряску в руках в выверенном броске купюры на стол, напрочь забыв, что ничего не заказывал. – Просто держи свою сучку как можно дальше от Вероники и сам спрячься туда же, откуда выполз.       – А ты пока будешь её ебать? У неё с этим проблемы, брат, – ухмыляется Женя.       Меня переклинивает.       Будучи эмоциональным, я всегда – всегда держал эмоции на коротком поводке. Так было правильно, тем более на фоне импульсивного брата и уравновешенного отца. Только у одного человека выходит одним взглядом перерезать этот поводок и спускать на свободу всех моих демонов.       Но сейчас я осознаю, что схватил Женю за футболку и грубо поднял со стула, только когда вижу его расширенные глаза прямо перед собой, и тут же швыряю его обратно на стул, только чудом не упавший вместе с ним – Женя успел схватиться пальцами за стол, сдавленно пробормотав какое-то оскорбление.       Но моя ярость никуда не уходит. Яркая, взрывается и шипит под кожей, не даёт определить, на кого из нас двоих я злюсь больше. Только смутное осознание этого факта не даёт кинуться вперёд и разбить ему лицо в мясо.       Начать то бы надо с себя.       – Я смотрю, тебя до сих пор не отпустило, – комментирует Женя, демонстративно отряхивая места на ткани, где были мои руки, но я вижу только блеск в его пожелтевших от злости глазах. – Долго же тебя тащит. Сочувствую. Она не сможет дать тебе то, что ты хочешь. В ней из человеческих чувств – ни-че-го.       Он с наслаждением растягивает мою выдержку по слогам и секундам. Выводит на эмоции так открыто, что я тут же на инстинкте беру себя в руки и ухмыляюсь, будто выбить из него дерьмо секунду назад хотел вовсе не я.       – Тебе-то откуда знать о ее чувствах, если она не поехала с тобой, даже когда ты позвал, – Женя недоверчиво хмурится, наверное, не понимая, как Вероника могла мне что-то подобное рассказать.       Я бы многое отдал, чтобы эти её откровения действительно принадлежали мне, а не Наташе. Но я могу светить козырями из колоды под названием Вероника, добытыми лишь нечестным, гнусным путем подтасовывания обстоятельств, подслушивания чужих разговоров и подглядывания за раскладом.       – Ты же понимаешь, что теперь я обязан её увидеть, Дэн. Так что можешь сколько хочешь говорить, что она не хочет меня видеть.       – Это не я говорю. Её слова.       – Врёшь, – Женя откидывает голову назад, а пальцами убирает с глаз чёлку, глядя снизу вверх со смехом. – Я уверен, у неё есть, что мне сказать. Да и я ей правду задолжал.       – Что? – хмурюсь, скрещивая на груди руки, от нехорошего предчувствия внутренности стягиваются в тугой узел.       – Ну как же. Она же занимала денег на мать.       – А ты занимал у меня, чтобы давать ей. Дальше что?       Женя встаёт напротив, глядя на меня с усмешкой победителя. А я ощущаю все четче, как его расплывчатые намёки обретают черты направленного мне в лоб дула пистолета.       Я чувствую его холод на своей коже, твёрдость металла, давящего на череп, и тут же сжимаю зубы и кулаки, едва сдерживаясь, чтобы на этот раз не ударить его со всех злостью, на какую способно моё распаленное яростью тело.       – Ты ей не говорил, чьи деньги, – выдавливаю сквозь сжатые зубы и пелену ярости, окутавшую весь мир расплывчатой пульсирующей паутиной.       – Не-а, – от удовольствия он разве что язык мне не показывает, глядя с превосходством и самодовольством. – И уж поверь мне, когда я говорю, что она очень, очень усердно со мной расплачивалась.       На этот раз я не жалею. Что не сдержался, даже не попытался остановить движение руки и врезал ему в лицо. Едва не промазал, потому что от ярости зрение размылось, и меня самого начало трясти нещадно, как на каком-то ебаном аттракционе.       И название ему – жизнь.       Я открыл для себя новые глубины человеческой подлости. Из-за родственной связи с Женей мне становится все противней от себя самого, хочется отмыться от всяческих воспоминаний о нем, разделить нашу общую кровь на мою и его, а всяческую связь с ним на уровне генов вытравить и уничтожить. Невольно ловлю себя на том, что теперь понимаю Веронику, каждый раз бледнеющую и опускающую взгляд, когда разговор заходил о Жене.       Она так прячет те эмоции, что теперь пропитывают меня, как промокашку, яркими пятнами ярости, едкими разводами брезгливости и презрения, ядовитыми парами спирта ненависти.       И вины. Опять перед ней. Сколько же новых ошибок я наделал, ведясь на желание вынуть из неё эмоции и заставить иначе посмотреть на настоящее. А сам вколачивал ее глубже, дальше в топь отчаяния и презрения к прошлому и настоящему.       Чем с ним расплатилась ты?       Та боль, что мелькнула тогда в ее глазах, до сих пор сидит в воспоминаниях гвоздем, только теперь он пришел в движение и хуячит острием по внутренностям, рвет на лоскуты совесть и выводит на сердце красивые, витиеватые буквы хорошо знакомым почерком, когда-то украшающим ее тетрадки.       Мразь.       Гудок машины сбоку слышу раза с третьего, и ещё спустя два соображаю повернуться, и сразу узнаю черный джип Славы. Сам он с водительского сиденья кивает головой в сторону, показывая съезжать, и пристраивается за мной.       Напряжение растёт по мере того, как съезжаю с кольца МКАДа, усиливается в одном из дворов первого попавшегося жилого комплекса, куда я заруливаю, и достигает пика вместе с тяжёлым вздохом Славы и слишком резким звуком захлопнувшейся двери его машины.       Явно что-то серьёзное произошло, что заставило Славу даже не позвонить, а выследить меня лично, а теперь не даёт ему вынырнуть из сосредоточенной напряжённости и сказать хоть слово. Как всегда, когда он не знает, как лучше преподнести информацию.       Каким бы прямым он ни был, у Славы есть одно удивительное качество – он беспокоится о чувствах других. По-настоящему продумывает наперёд, какую реакцию вызовет его слово и действие, и заранее избегает любой возможности ранить или даже задеть чужие чувства.       В сочетании с его принципиальной честностью, это делает его поистине удивительно эмпатичным и не всегда к месту добрым.       Единственный, с кем его прозорливость по каким-то причинам даёт сбои, пожалуй, это его собственная сестра.       Иногда я ловил себя на мысли, что надо было отправить к Веронике Славу с новостями о ее отце и измене, а не ехать самому со своей оглушительной, прямой, оголтелой правдой.       Слава прекрасно знает, что напугать или задеть меня на самом деле очень непросто, и последнее время это удаётся, опять же, только одному человеку, но тем не менее я успеваю выкурить целую сигарету и сжать губами новую, пока он задумчиво смотрит на меня, что-то взвешивая.       – После того, как Шурман вломилась к Веронике, я поставил человека около её квартиры, – киваю, не комментируя, что я его об этом и просил, и прикуриваю. Мне изначально следовало подумать, что камера у квартиры совершенно не надёжна, и её достаточно чем-то закрасить, даже красной помадой, как оказалось, чтобы напрочь закрыть обзор.       – Пару часов назад он позвонил. Сказал, что из её квартиры идёт запах газа, и я ему дал разрешение войти и проверить, пока Вероника на работе. Он обнаружил утечку.       – Случайность? – спрашиваю, не замечая, что до боли напрягся всем телом. Зато замечает Слава и кивает.       – Я тоже туда поехал. Это не было подстроено. Служба приехала, все посмотрели и нашли похожую ситуацию ещё в нескольких квартирах. Ещё несколько часов, максимум – дней, и дом бы взлетел на воздух вместе со всем добром и людьми.       – Может, хоть это привело бы её в чувство, – цежу так тихо, что Слава вряд ли понимает хоть слово, и тру глаза пальцами, разрываясь между злостью и облегчением.       – Если ты радуешься и благодаришь, то пожалуйста.       – Спасибо, – киваю коротко, но достаточно искренне.       – Ей бы оттуда съехать нахрен, Дэн. Дом под снос уже давно, в аварийном состоянии...       – Ты ей это расскажи, – морщусь от её голоса в голове, словно она стоит позади и шипит мне в ухо свое пожелание отправиться к черту. – Я с ней поговорю, – добавляю, а сам осознаю, что худшего момента для новых требований к переезду быть не может. Едва ли она готова видеть меня, и там более слушать, так скоро после крайней встречи, если по прошествии двух недель даже меня до конца не отпустило.       От одних воспоминаний внутри восстают первозданные яростные волны эмоций, злобы, гнева, бешеной ревности и тихого сочувствия, а кровь разбавляется щедрой порцией возбуждения и наливает член, словно снова сжимаю в руках её шелковистые волосы и тонкую, напряженную шею.       Но сколько бы мне ни хотелось снова погрузиться в воспоминания, за последние недели разобранные и разложенные на слова, секунды, выдохи в губы и удары пульса в ладонь, сейчас надо подумать о том, как на самом деле убедить Веронику забыть про свои принципы и пойти на поводу здравого смысла.       – Я могу подсказать пару хороших вариантов, куда ей можно будет съехать. Дома хорошие, новые, оплата...       – С этим я сам разберусь. Что-то ещё? – спрашиваю, окинув Славу взглядом и заметив так и не ушедшее из его позы напряжение. Ноги вместе, руки опущены по швам, а пальцы прямые, как палки. Отголоски обучения в военной школе дают о себе знать, хоть как бы он ни хотел забыть про те годы.       Слава кивает и, заметив мой взгляд, скрещивает руки на груди и опирается боком на мою машину, изображая неправдоподобное расслабление.       – Ярослав не смог найти ничего в ее телефоне на расстоянии. Ему нужен сам аппарат, чтобы его расковырять и подсоединиться напрямую. Сможешь достать?       Задержанный в лёгких дым формирую в кольцо одним коротким плевком воздуха, и тут же сношу его плотным потоком резкого выдоха, и только потом качаю головой.       – Нет. Сам у неё забери.       – Отдаст?       – Скажи ей правду, что кто-то туда залез. Поверь, сама ещё попросит тебя проверить.       – Она не дура. Поймёт, что я не смог узнать такого из ниоткуда.       – Придумай что-нибудь. Не переживай, истерик она устраивать не будет.       Не перед ним.       Если и мне то приходится вынимать из неё чувства щипцами провокаций раз за разом. Хоть теперь я пытаюсь отказаться от такого подхода и быть мягче, её попытки меня оттолкнуть выводят из себя безошибочно и моментально, заставляя ломиться напролом и действовать на импульсах, напрочь забывая про здравый смысл.       – Регине бы у неё поучиться, – Слава тяжело вздыхает и откидывает голову назад, а его плечи опускаются вниз, словно его покидают силы от одного упоминания сестры. – Разберусь, не бери в голову, – говорит, заметив, что я открыл рот. – Окей. Телефон заберу.       – Купи ей взамен что-нибудь. Простое и дешевое, без пафоса. Иначе не возьмёт.       – Ты слишком хорошо её знаешь для человека, который убеждает всех вокруг, что у вас двоих ничего не было.       – Мы дружили, – пожимаю плечом, но выходит скорее болезненная, дерганая судорога, и последняя затяжка получается особенно глубокой и горькой.       – А она об этом знает?       Полыхнувшую злость тушу так же беспощадно, как втаптываю брошенный на землю окурок, и только потом поднимаю на Славу тяжёлый взгляд.       Только об этом она и знает, блять.       – Иди в жопу, Слав.       – Гор на моем месте сказал бы тебе раздеваться, – фыркает смехом Слава и ухмыляется, теперь по-настоящему расслабленно.       – А потом бы психанул, что я послал его к Инге с реализацией его сексуальных фантазий. Хорошо, что это всего лишь ты.       – Кстати, забыл совсем, – на лицо Славы выползает теперь совсем другая, широкая и радостная улыбка, которой я не видел уже даже не знаю как долго за гримасой усталости от вечных проблем. – Яр сделал предложение.       – Какое? Кому? – не въезжаю я. Слава иронично поднимает одну бровь, многозначительно намекая на тупость, но не желая ранить чувства прямым «ты дебил?». – Яне что-ли?       – Нет, мне, блять, – он смеётся по-доброму, будто из нас двоих только я заметил, что отпустил самый идиотский комментарий из всех возможных. Невольно тоже улыбаюсь, и атмосфера моментально разряжается. – Жди приглашения на свадьбу.       – Надеюсь, они знают, что делают, – выходит у меня вместо поздравления, на что Слава лишь качает головой и отмахивается рукой с видом «ещё поймёшь».       Гор был не так уж неправ, когда пошутил, что и я, и Слава ебем только шлюх. За исключением того, что не «только». Удивительно много девушек готовы на что угодно и бесплатно, если ты обладатель большого кошелька или приятной внешности. И если я могу похвастать только первым, то Слава несомненно не обделен обоими качествами.       Каждый из нас регулярно видел, как другой уходит куда-то в компании очередной красавицы, или не стесняясь заказывает проститутку на пару-тройку часов. Однако последнее время я потерял всяческое желание трахать любую желающую с достаточно милым лицом и привлекательной фигурой, а у Славы есть все поводы подкалывать меня на счёт Вероники, потому что потеря моего интереса в перепихонах точно совпала с её появлением в моей жизни в начале года.       Он, как друг и по природе своей неебически внимательный и дотошный человек, не мог не сопоставить очевидные факты, и теперь кидает на меня понимающе-насмешливые взгляды, стоит ей мелькнуть в разговоре или перед глазами.       А вот что происходит с ним – я не имею понятия, потому что его поведение с противоположным полом вот уже год напоминает моё собственное, но делиться чем-то он упорно не хочет, а я и не настаиваю.       Как и он. Так и живём оба на догадках и в ожидании, кому же из нас хватит смелости признаться друг другу или хотя бы самим себе, что мы попали.       – Они точно знают. Яр счастлив до усрачки.       – А Яна?       – Ты её знаешь. Спокойная, но вроде довольна. Она чем-то на Веронику похожа в сдержанности, всегда ровная. Чего о тебе не скажешь. Я думал, твоему брату конец пришёл.       Я поворачиваю голову, до этого обращенную в сторону дома, из-за которого даже на большом расстоянии слышится шум беготни и смех с детской площадки.       – Чего не подошёл познакомиться?       – К знакомству с семьёй я не готов, знаешь ли, – хмыкает Слава, – только защищать тебя от уголовной ответственности. Мне надо было его увидеть. Теперь не потеряем.       Самодовольное выражение мелькает на его лице ухмылкой, и он хлопает себя по карману, где хранил сигареты до того, как решил бросить. Запоздало вспомнив, что не курит, он недовольно поджимает губы.       – Ты уже что-то выяснил? – уточняю, протягивая свою пачку, и Слава предсказуемо отказывается, качнув головой.       – Только что твой брат – не способный ни на что идиот, которого хорошо прикрывают.       – Ну, это не новость. Это как-то связано с тем, что он ебет сестру Вероники?       – Не поверишь, да. Слышал что-нибудь про Араба? За определённую плату помогает искать то, что надо найти, и спрятать то, что надо потерять. В том числе людей. Известен в очень узком круге людей.       – Как ты на него вышел?       – Американская мафия. Те, кого Гор откопал по своим каналам. Они и навели на след Араба. Очень интересный человечек. Паутина есть, а паук – невидимка. Думаю, что именно он помогал Жене и Римме заметать следы.       – Ты хочешь его найти? Зачем? – хмурюсь, не понимая хода его мыслей. – Можно выяснить все у Шурман.       – Я хочу его найти исключительно из своих интересов. Такие знакомства лишними не бывают. А выяснять у Риммы что-то я вообще уже смысла не вижу. Какая нахуй разница, почему он прятался? Женя подпишет тебе все документы компании, какие ты ему дашь, и теперь он не скроется, это я гарантирую. Оставь их в покое.       Хоть и не вслух, но приходится согласиться с ним, а себе с болезненным скрипом признаться, что по факту я не меньший идиот, чем Женя.       Не надо было вообще его искать, браться за это дерьмо и тратить свое время на это, когда у меня есть задачи, – желания, – куда важнее.       – Я поехал, – говорит Слава, кинув взгляд на часы на запястье. – Встречу Воскресенскую с работы, и сразу поговорим о телефоне. Куда мне её отвезти?       – Ко мне. Не говори заранее, а там я сам разберусь.       Слава ограничивается только покачиванием головы и ухмылкой, в которой не отделены друг от друга сочувствие, насмешка и гордость.       – Ты не знаешь, почему она до сих пор не связалась со своим отцом?       – Знаю, – отвечаю, махнув рукой на прощание, и первым сажусь в машину. Повинуясь предчувствию, достаю из бардачка запасные ключи от квартиры и отдаю Славе. – Могу задержаться в офисе. Не оставляй ее одну.       По дороге неожиданно звонит отец с просьбой заехать к нему, а уже после приветствия и привычно крепкого рукопожатия не разменивается на любезности и кивает на стопку папок на рабочем столе своего домашнего офиса.       – Просмотри, может, что себе заберёшь.       – Не твой профиль? – понимающе ухмыляюсь, открывая верхнюю.       За последние пару лет у отца появилась странная избирательность в делах, взятых на рассмотрение в его фирму. Часть он сразу бракует, остальные перекидывает в моем направлении, давая решать, возьмусь я или тоже выкину, только уже тем фирмам, что не могут себе позволить выебываться с муками выбора и берутся за все, что попадает им в руки.       Как правило, это либо откровенно невыгодные дела, участники которых не могут позволить себе оплатить услуги дорогих фирм, представителей или адвокатов, или же дела, каким-то образом связанные с домашним насилием.       На первую категорию он просто не хочет тратить время подчинённых и свое без должной выгоды, а вторые, как он сам объяснил, вынуждают иметь дело с отбросами, – иначе говоря, брезгует связываться.       Поэтому когда я натыкаюсь на дело о крупном финансовом хищении, невольно чую неладное и пролистываю более тщательно.       – А, да, – отец замечает моё повышенное внимание и садится в свое кресло за столом, устало вздыхая. – Они готовы хорошо платить.       Было бы странным ждать пояснения, тем более зная отца. Он просто так не скинул бы такое дело, поэтому возвращаюсь к началу и пролистываю все еще раз с утроенной внимательностью. И только потратив по меньшей мере полчаса и дойдя до середины, прошерстив множество счетов, копий трудовых договоров, приложений и показаний, вылавливаю знакомые данные и хмурюсь, что не остаётся незамеченным и для отца, смотрящего на меня неотрывно.       – Нашёл?       – И что тебя останавливает?       – Ничего. Если не возьмёшь, займусь сам. Но подумал, что тебе это может показаться интересным.       – Спасибо, – закрываю толстую папку в жёсткой чёрной корочке и встаю с кресла, протягивая руку через стол.       Отец пожимает, чуть привстав. Для него, раньше даже не желающего меня приветствовать по-человечески, это демонстрация того уважения, ради которого я раньше был готов убиваться на работе и вгрызался в любые шансы доказать, на что способен.       – Как у тебя в общем дела? – спрашивает отец, замечая, что я не намерен класть папку обратно в общую стопку.       Сейчас он выглядит не успешным бизнесменом, безжалостной акулой юридического океана, не тем, кто ещё не выходил из зала суда, не вырвав победу из пасти соперников. Не тем, кто ради победы не один раз мухлевал, фабриковал доказательства или искажал правду ради своей выгоды.       Сложно сказать, его подход к работе ли меня расстраивает больше, или что наученный всем его трюкам, я и сам не гнушаюсь умело их применять, зачастую ещё более нагло и смело, чем он.       Единственная разница между нами, что отец часто идёт на риски, но, в отличие от моих, его риски в четверти случаев неоправданные и не стоят свеч. Потому в глубине меня таится страх, что однажды он может упасть от собственной подножки.       Сейчас он снимает прямоугольные очки и устало жмурится, потирая переносицу. Я знаю, что будь на моем месте кто-то другой, подобной слабости отец бы себе не позволил.       – Неплохо, – отвечаю, не зная, что ещё сказать. Мы уже давно научились по несколько часов обсуждать работу, но на личные вопросы этот успех не распространяется.       Мне не стыдно признаться, что мне теперь так же неинтересна его жизнь, как моя всегда была – ему. Странно, как поменялись местами наши взгляды, когда всего несколько лет назад все было точно наоборот.       – Женя объявился, – добавляю ни с того ни с сего. Отец отрывает пальцы от переносицы и смотрит на меня без любопытства и интереса, лишь с ещё большей степенью усталости.       – И что ему надо? Денег опять у тебя просил? На эту вашу... Два идиота, – выплевывает, и его маска усталости трещит морщинами брезгливости и злости. – Из-за бабы разосраться, это ж надо!       – Не трогай её, – что-то в моем голосе и моментальном ответе заставляет его присмотреться ко мне внимательней. Чего я не ожидаю, так это что он не продолжит прогибать, а смягчится в тоне и взгляде.       – Я ничего не имею против вашей девочки, сын, – меня разве что не передергивает от демонстративной показательности мудрого отцовского наставления. – Я могу понять силу влюблённости и желания совершать как можно больше идиотских поступков, чтобы кого-то впечатлить. Тем более что у такого человека, как Владимир, не может быть плохого ребёнка, – мы оба неосознанно кидаем взгляды на папку, которую я все ещё держу в руке. – Да и девочка эта приятная, я ее хорошо помню, ее имя всегда было рядом с твоим в списках победителей школьных олимпиад. Чего я не могу понять, так это почему вы с братом не смогли за своими глупостями должным образом ценить то, что вы есть друг у друга.       – Если ты хочешь услышать, что я искал его, а он нашёл меня из-за внезапно проснувшейся братской любви, то вынужден разочаровать. Ты знаешь, что мне нужны акции.       – Опять ты об этом. Упрямый баран! – отец поджимает губы и водружает очки на нос. – Я готов был тебе так все отдать.       – Прекрасно, я согласен.       Удивление, с которым он таращит на меня глаза поверх стекол, глядя исподлобья, вызывает у меня усмешку, которую вовремя напоминаю себе сдержать.       Внезапно становится ясно, что это единственное правильное решение. Я достаточно поиграл в принципиальность и гордость, чтобы теперь открыто признать, что желание унизить брата, заставив его отдать мне акции добровольно, было детским и завязанным на Веронике. Признать, что самые идиотские и не логичные поступки я совершаю, и самые трудные пути я выбираю только из-за неё. Ради неё.       – Столько времени ты искал его, принципиально хотел получить все именно от него и за его подписью, чтобы сейчас...       – Да. Надо было сразу соглашаться.       – Неужели поумнел, – отец улыбается с той радостью, которую вызывают у него исключительно хорошие новости о работе, а не о возврате на много лет пропавшего сына. – Я сам займусь этим вопросом. Порадовал, сын, порадовал. Совсем не хочется отдавать свое детище этим зажравшимся подхалимам из совета директоров, не сделавшим и половины того, что сделали ради карьеры ты или я.       – Не хочешь с Женей встретиться? Вдруг он поумнел?       – Стульчак на унитазе умнее твоего брата. Уверен, что это не изменилось до сих пор.       Я мог бы улыбнуться, смешно ведь. Или гордиться по-детски, какой я молодец, что я лучше, и добился чего-то, похвалы, успеха и уважения. Мешает только осознание незрелости подобного поведения.       И понимание, что достаточно будет оступиться один раз, чтобы тоже оказаться в одном ряду с туалетными принадлежностями. Хороший брат, достойный и порядочный человек бы заступился сейчас, бросился на защиту. Но я лишь пожимаю сухую ладонь на прощание, киваю и ухожу, кивнув на стопку на столе.       – Завтра пришлю человека.       По дороге получаю сообщение Славы, что он уже привёз Веронику ко мне. В груди сердце совершает болезненно-радостный кульбит, а на лицо выползает улыбка, которую не пытаюсь потушить ни всю дорогу, ни когда на кой-то черт захожу в круглосуточный за ее любимой клубникой, ни на парковке, где ставлю машину точно между Джипом Славы и моим Тигуаном.       Никогда не считал себя сентиментальным, и до сих пор списываю покупку этой машины на эйфорию от выигрыша первого по-настоящему большого дела и сиюминутного желания потратить заработанные деньги.       А теперь кажется, что первую свою крупную победу я неосознанно/сознательно посвятил ей и воспоминаниям, что уничтожали меня на протяжении нескольких лет.       Улыбку получается немного притушить, когда пристраиваю свою обувь рядом с образцово поставленными в углу серебристыми босоножками на каблуке.       Всегда такая правильная, все по порядку, по линеечке, гладко заплетенные волосы и череда пятерок в дневнике, всё как положено. Как же вышло, что, будучи «хорошим ребёнком Владимира» она просчиталась с Женей?       Или действительно любила, отдавая ему все то, что он по глупости считал оплатой, и тем более, посмел ею пользоваться? Тогда почему сказал, что она не способна на чувства?       Челюсти тут же сжимаются, а гнев облизывает грудь изнутри, аккурат когда выхожу в гостиную и слышу с кухни мелодичный смех. Меня простреливает насквозь очередью смешков, и до кухни я доползаю уже едва живым и наполовину парализованным. А там умираю за один удар сердца.       Вероника сидит прямо на кухонном островке, опираясь одной рукой позади себя, а второй водит по кругу стаканом и внимательно смотрит на танец льдинок в янтарном содержимом. Уже затихший смех все еще заметен в изогнутых губах, а потом и в ямке на щеке, когда она слегка откидывает голову назад и смотрит на стоящего у раковины Славу.       Тот замечает меня, но не делает ничего, кроме как виновато морщит лицо, видимо ожидая, когда я сам разыграю ситуацию хоть как-то. А я просто не успеваю, потому что Вероника опять коротко смеётся, указывая на Славу указательным пальцем той руки, в которой у неё стакан.       – В этой ситуации, на самом деле, есть один повод для радости. И есть возможность помочь. Несмотря на это ты все равно недоволен.       – Я? – Слава умело разыгрывает удивление, вскидывает брови довольно убедительно, но что странно, так это что не только я вижу фальшь.       – Ты. Ужасно самонадеянно и глупо с твоей стороны. Мы имеем дело с тем, что нам даёт жизнь. А уж как распоряжаться ресурсами, только нам решать. Я вот все, что могла – просрала, и уже даже смирилась. У тебя их – завались, как я поняла. Но даже несмотря на это ты не видишь очевидного. Считаешь Регину взрослой и пытаешься поговорить с ней, как с таковой. А по факту она же ещё ребёнок.       – А ты?       – Я тоже, – вопреки словам Вероника смотрит на него серьёзно, даже строго, прежде чем пожать плечами. Замечаю, что она в своей обычной офисной одежде, бесстыдно обтягивающей все стройное тело, а белая блузка расстегнута па пару пуговиц, и сцепляю зубы.       Слава внимательно её слушает и погружается в раздумье, а Вероника ему не мешает. Лишь наблюдает, пытливо прищурившись, из-за чего свет плоской белой люстры кидает на её щеки тени ресниц.       – Я знаю один приём, – вдруг говорит она, чем привлекает внимание Славы. Моё и так безраздельно принадлежит ей, при чем уже не один месяц. Не один год. – Но прием этот подлый и низкий. Но ты же сам сказал, что на войне все средства хороши. К тому же победителей не судят, и если ты сделаешь все правильно, тебе ещё и спасибо скажут.       – Судят, если есть, кому, – не соглашается Слава. – Да и с понятием правильности сложно, у каждого свои критерии.       – Точно. На моё уж точно не стоит ориентироваться, – её смех снова меня дырявит насквозь, но на этот раз в ране остаётся умело скрытая тоска.       – Так что с идеей?       – Когда-то давно я читала всякую ерунду. И в одной из книг родители, чтобы помочь своему сыну, наняли психолога. Но не так, чтобы он затаскивал его в кабинет три раза в неделю и канифолил мозги вопросами, на которые не хочется отвечать. Его задачей было втереться в доверие, случайно познакомившись где-то, на манер неожиданного друга, и разделить все беды, вместе ругать родителей, школу и все подряд...       – Без шансов. Регина не знакомится никогда и ни с кем, – отметает Слава, заметно разочарованный, но Вероника отрицательно качает головой.       – Она же у тебя колючая, как еж. Ну так найди ей такого же ежа, в чем проблема. Один человек мне как-то говорил, что даже самая ядовитая змея всегда находит себе в пары такую же, – легко, даже играючи, но меня лупит наотмашь. Хочется подойти к ней прямо сейчас и заглянуть ей в глаза, увидеть их выражение и отражение ночного небосвода в них, но мне доступно лишь ухо с блестящими гвоздиками, бледная в тусклом освещении щека, да собранные в аккуратный хвост волосы. – Наверняка, с дружбой и откровениями работает точно так же. Или ещё вариант. Найди ежа среди её сверстников, пусть подружится с ней, а тебе передаёт все, о чем говорит Регина. А ты сможешь это использовать, сам сходишь к мозгоправу, и он даст тебе совет, как к ней подобраться.       – Это называется крыса, если мы начали про животных, – кажется, что Слава насмехается, но сосредоточенно сошедшиеся на переносице брови ясно подсказывают, что Вероника запустила у него серьезный мыслительный процесс.       – Завтра я ещё об этом пожалею, – говорит она намного позже, когда ни Слава не берет слово, ни я не даю о себе знать, а у Вероники окончательно пустеет стакан, и она устало откидывает голову назад, закрывая глаза.       Только насладившись вдоволь зрелищем расслабленной позы, чуть покачивающейся ноги, закинутой на другую, светлой кожи шеи и щеки, не покрытой коркой льда или россыпью её обычных колючек, обращаю взгляд на Славу, и впервые хочу без церемоний выставить его из своей квартиры и запретить даже смотреть на нее.       Потому что я злюсь. На него, что нашёл способ подобраться к ней, разговорить, пусть даже под алкоголем и о его проблеме, но за две минуты она сказала ему спокойным тоном больше слов, чем мне за восемь месяцев.       Но больше злюсь на себя, что за восемь месяцев не смог сделать то же самое.       Меня прошибает лёгким разрядом тока по лицу раньше, чем я ловлю на себе полыхающий взгляд Вероники. Видимо, обернувшись случайно, она замечает меня и вся замирает, точно как я, даже не дышу, и мы чего-то ждём друг от друга.       Видимо, первой атаки.       Она её совершает, безошибочно и точно запустив в меня кривой улыбкой. Будто точно знает, что уже превратила меня в безбожно истерзанную тряпку восхищения и обожания одним своим полупьяным присутствием.       Да, Денис, расскажи после этого Ярославу, кто там и на что не готов ради улыбки женщины.       Одной, единственной, недосягаемой женщины, к которой что-то рвётся в груди так неистово, что больно дышать.       – Ничего не хочешь мне объяснить? – спрашивает Вероника, как обычно без приветствия, когда я отлипаю от косяка и иду мимо, будто бы с целью изучить бутылку, стоящую рядом с ней, а не встать рядом самому, и по дороге ставлю коробку с клубникой в холодильник. И мысленно охуеваю, по больше чем на половину пустой таре прикидывая, сколько она уже успела в себя залить.       Запах коньяка ощущается намного слабей, чем эфемерный аромат мяты и какого-то сладкого масла, которое ещё в прошлый раз учуял в ее волосах.       – И чья это была светлая идея? – спрашиваю, обращаясь к бутылке в руке, и только после уверенного, даже гордого «Моя!» отвечаю на прямой взгляд Вероники своим, полным угрозы.       – Ух, – она вдруг наклоняется и щёлкает зубами прямо около моего лица, и тут же дерзко кривит губы, откидываясь обратно на отставленную назад руку, довольная произведённым эффектом и моим ступором. – Как страшно. Так что на счёт объяснить?       Она жестом фокусницы достает откуда-то из-за спины что-то прямоугольное и розовое, в чем не сразу узнаю телефон. Кнопочный. Розовый. Телефон.       – Тебя не устраивает цвет? – стараюсь держать мину кирпичом, хотя на самом деле меня разрывает между желаниями либо заржать в голос, либо многозначительно посмотреть на Славу.       Решаю в пользу нейтрального и отхожу к шкафу, откуда достаю чистый стакан. Дурманящий запах остаётся в ноздрях, как моё персональное проклятье, которого хочется глотнуть ещё.       Может, привозить её сюда было не такой уж хорошей идеей. С каждой минутой становится яснее, что я своими руками решил проверить свою выдержку на прочность. А теперь я вовсе не могу с уверенностью сказать, что она выдержит натиск моих желаний и не разлетится на щепки.       – Мне наплевать на цвет, Денис. Почему кто-то прослушивает мой телефон? Ты должен был об этом знать.       – Тебя послушать, так я господь бог, который знает все наперёд.       – А разве не так?       – Было бы так, не пытайся ты мне мешать на каждом шагу, – говорю честно, нагло пользуясь её состоянием, но она вдруг тихо смеётся. Только вот обернувшись, оказываюсь я не на радуге веселья, а нанизанным на копье презрения.       – Могла бы – мешала бы ещё больше. Не удивлюсь, если газ мне в квартиру пустил тоже ты.       – Мне же больше нечего делать, да? – эта импровизированная ссора неожиданно начинает доставлять мне откровенное удовольствие и открывает Веронику с новой, приятной стороны.       Потому что её злость, хоть и искренняя, смешивается с давно забытой открытой непосредственностью, и окрашивает её сощуренные глаза в коньячный цвет, дающий мне в голову крепче содержимого стакана.       – Когда Регина приедет? – спрашивает Вероника у Славы, теряя ко мне всяческий интерес. Я тут же поворачиваюсь к нему с немым вопросом, на который он отвечает поднятой бровью.       – Я тебе написал. Минут через пятнадцать, самое большое.       – Только имей в виду, – вмешивается Вероника, – если она узнает, что ты сделал, что нанял кого-то для неё, она тебя не простит. Вашим родителям вообще на неё наплевать?       – Да, откровенно говоря, – Слава морщится, но тему не закрывает, как делает обычно. Становится ясно, что ему удалось разговорить Веронику не просто так, а в обмен на собственную словоохотливость. – Когда ей было восемь, Ярославу пятнадцать, а мне семнадцать, мы с ним уже могли взять её на себя, а родители больше занимались своими делами.       – Это какими? Работа?        – Нет. У отца сеть стоматологических клиник по городу, они приносят достаточную прибыль, чтобы не работать. Они в основном путешествуют.       – А Регина как же?       – Всегда вела себя образцово-показательно. Училась, не скандалила, мы часто гуляли вместе. Как четырнадцать исполнилось, она изменилась.       – Она изменилась, – повторяет Вероника с издевкой и склоняет голову набок, только вот прежнего любопытства в лице – как ни бывало. Только ледяной прищур презрения. – Или ей помогли? Люди не меняются просто так, без причины.       – По опыту говоришь? – спрашиваю я. Заранее готовлюсь к её отпору, поэтому вкладываю в лицо максимум искреннего интереса. Она оборачивается резко, но скользнув по мне оценивающим взглядом, нехотя кивает.       – У каждого из нас были свои дела, и мы стали реже проводить с ней время, чем раньше. Это могло быть причиной? – спрашивает Слава на полном серьезе, вызывая гримасу даже у меня.       – Человек был практически центром вашей вселенной, а потом вдруг оказался отщепенцем, да ещё и в подростковый период. Да ещё и когда от родителей она видела только равнодушие. Могло это стать причиной возненавидеть весь мир, Слав? – от её неожиданного гнева ему становится не по себе, но он быстро с этим справляется, в то время как я скрываю горечь в суетливой возне, доставая из кармана джинс пачку сигарет.       Потому что, в отличие от Славы, я прекрасно вижу, что говорит она совсем не о Регине.       Точнее, не совсем о ней.       – Так нужно, для твоей же безопасности, – говорю в затянувшейся тишине и киваю на отложенный в сторону розовый телефон, – как и переезд. Надеюсь, теперь ты это понимаешь.       – Я же говорю, это ты подстроил, – говорит Вероника с вызовом, тем самым, чтобы выбесить. В ответ лишь молча кривлю губы, чем заметно разочаровываю, и она раздражённо отворачивается.       Она же по большому счету ведёт себя, как обычно, провоцирует так же, разве что более неуклюже, и тем самым даёт мне возможность спрятать клыки. Признается в открытую, что может показывать себя и без ударов с моей стороны. По крайней мере сейчас, когда мне совсем не трудно признаться самому себе, что я со всей своей подлостью воспользуюсь ее состоянием и возьму максимум от каждой минуты.       Спасибо тому, кто придумал крепкий алкоголь.       Ненавидеть себя за такие мысли я буду. Обязательно. Но завтра.       В дверь звонят, и Слава тут же идёт открывать, кинув на меня извиняющийся взгляд и забрав розовый телефон по просьбе Вероники убрать его с глаз подальше. Мне, по большому счету, есть дело до его сестры только потому, что она огромная заноза в заднице моего друга, а её постоянные выебоны вызывают у меня лишь смесь усталости, досады и раздражения.       У Славы те же чувства вызывает любой контакт между мной и Региной, потому что, с его слов, именно в моем присутствии степень ее агрессивности превышает все возможные нормы, во что мне верится с трудом. Нереально представить её менее дерганной и грубой, в какой бы обстановке и компании она ни оказалась.       Вероника тянется к бутылке, но я перехватываю и тяну на себя, не успев определиться до конца, намерен я запретить ей пить дальше, или взяться за её спаивание собственноручно.       Она все решает за меня и протягивает пустой стакан, в который я наливаю всего на пару глотков, чем зарабатываю ещё одно очко её подозрительно понимающей усмешки.       Меня к ней тянет невозможно сильно. Хочется провести большим пальцем по ее губам следом за проворным кончиком ее языка, и сопротивление даётся мне под силу, только когда голос Славы в голове напоминает о её страхе перед любым физическим контактом.       – Что он с тобой делал? – вдруг спрашиваю, и надо бы поразиться своей наглости и жестокости, ведь спрашивать о таком теперь, когда встреча с Женей многое пояснила, и она сама не трезва, кажется верхом бессердечности.       В собственных глазах я падаю на новую глубину презрения к себе, но от вопроса не отказываюсь. Вероника поворачивается ко мне лениво, смотрит опять оценивающе, прежде чем вскинуть вопросительно бровь.       – Кто? Женя? – уточняет, но вопреки всем ожиданиям, не зажимается, как обычно. Однако отчаяние, ощутимое в каждом её тихом вдохе, в сжавшихся на стакане пальцах, пронизывает холодом и меня самого. – Чем вызван такой вопрос? Только честно, – добавляет, вскидывая пытливый, без тени опьянения взгляд.       – Ты не любишь о нем вспоминать.       – Я и о тебе не люблю вспоминать, – парирует с холодной полуулыбкой, обращенной куда-то в сторону.       Когда я в поисках хоть какого-то занятия прикуриваю, она поворачивается ко мне и замирает. Не сводит глаз с моей руки, которой чиркаю колесо зажигалки, цепко прослеживает движение огонька к сигарете. Вижу, как она приоткрывает губы навстречу первому выпущенному мной клубу дыма.       Мне хочется подойти, догнать юркий кончик её языка, периодически мелькающий и оставляющий на нижней губе мягко блестящий след. Попробовать ее на вкус, как мечтал когда-то давно, с тех самых пор, как в семнадцать своими руками вытащил сигарету из своих губ и протянул ей.       Так же, как делаю сейчас, не успев ни подумать, ни продумать возможные реакции и подготовиться к ним. Тем более, когда она без малейшего промедления наклоняется к моей руке, словно сценарий не забыт ни одним из нас, и я понимаю, что к такому подготовиться просто невозможно.       К тому, как влажные губы приоткрываются ровно настолько, чтобы обхватить фильтр и сжать в кольцо, моментально разогревая мою кровь фантазией этих же губ, только на моем члене. К похотливому блеску её полуприкрытых глаз, обращенных точно на меня и не скрывающих откровенную провокацию, когда она делает глубокий вдох ровно в четыре скорых удара моего сердца, и столько же волн болезненного возбуждения внизу живота.       Как только она отпускает сигарету, я тут же сжимаю её губами сам и провожу по фильтру кончиком языка, собирая влажное тепло её губ с тонкой бумажки и пытаясь понять правила ее игры.       – Говорил, что любит, – из-за так и не выпущенного из лёгких дыма её голос звучит, как сквозь вату. Она резко выдыхает через нос две струи дыма и на мгновенье прикрывает глаза. – До сих пор не знаю, было ли это правдой. Надеюсь, что нет.       – Тем, кого любят, не изменяют.       – Я тоже так думала, – она смеётся с той же горечью, что оседает на моем языке тяжестью, которую смыть не под силу ни новой волне никотина, ни глотку крепкого алкоголя. – Поэтому теперь у меня вопрос к папе. Есть ли хоть одна правда в моих воспоминаниях из детства? Или это было сплошное притворство? Знал ли он, что происходило с мамой после его исчезновения? Что происходило со мной?       И без того тихий голос надламывается, являя уязвимую, мягкую душу, израненную и истекающую слезами прямо сейчас, в полумраке моей кухни на мраморной столешнице.       Слезы сочатся в ее словах, звенят в голосе, идут рябью по напитку в стакане от вздрогнувшей руки, но не в глазах, застывших, широко распахнутых и будто бы промерзших до самого дна огромных зрачков.       Она следит за тем, как я курю, и второй раз подаётся вперед одновременно с моей протянутой рукой.       – Он издевался надо мной, – выдаёт точно так же, словно только под дозой никотина способна раскрывать свое прошлое. – А я над ним.       – Каким образом? – спрашиваю и отворачиваюсь от неё, чтобы кинуть в стеклянную пепельницу позади окурок, и одновременно поднимаю к лицу новую сигарету.       – Да даже вот так, – она хватает мою зажигалку и щёлкает колесиком. Получается как нельзя вовремя – я наклоняюсь и прикуриваю, глядя, как игриво извивающийся огонек кидает тени в углы ее слегка изогнувшихся губ и отражается двумя искрами в зрачках. – Он ненавидел, если я курила.       – Ты бросила ради него?       – Из-за него я чуть не убила свои лёгкие, – она улыбается зло, многообещающе, умело сбивая с ритма кусок мяса в моей груди.       – Шевелись! – доносится из гостиной громкий голос Славы за несколько секунд до его появления на кухне. Судя по его преувеличенно незаинтересованному виду, когда он смотрит с меня на Веронику и обратно, он орал заранее не просто так.       Хотя я не знаю, радоваться мне, что Вероника даже не попыталась воспользоваться форой и осталась в том же положении полунаклона ко мне, или досадовать, что Слава увидел слишком много из того, что принадлежит только мне.       – Пять минут, и нас не будет, – Слава морщится, с завистью глядя на отставленные в сторону стаканы и одним этим жестом являя всю степень усталости от нескольких минут в компании своей младшей сестры.       Конечно, я ему не предлагаю, потому что его зашкаливающая ответственность не позволит ему пить перед рулём, как бы ни было сильно искушение. Тем более он усиленно поддерживает образ большого и правильного брата перед сестрой, появившейся почти сразу следом за ним.       Регина заходит на кухню с видом хозяйки, намереваясь что-то сказать, но резко встаёт на месте с открытым ртом, заметив на столе Веронику. Сначала выглядит удивленной, а потом её щеки начинают стремительно краснеть, а подведенные толстыми стрелками глаза сужаться.       – Одноклассница Инги, – напряжение и неожиданная злоба Регины исходят от неё волнами, неприкрытые вообще ничем, и вызывают недоумение, кажется, у всех, кроме неожиданно улыбнувшейся Вероники.       – Сестра Славы, – не остаётся в долгу, да вдобавок ещё приветственно салютует стаканом. А потом вызывает у меня ещё большую растерянность, когда наклоняется к все еще поднятой к её лицу сигарете, о которой я уже забыл, и тут же выдыхает мне в лицо дым с такой очаровательной улыбкой, что я не сразу понимаю, о чем она вообще говорит. – Спасибо, Денис.       – Можем ехать? – терпеливо спрашивает Слава сестру, все еще глядящую на Веронику с шокированным выражением лица.       Откровенно говоря, даже мне приходится держать мышцы под контролем, чтобы брови не уползли к волосам. Опомнившись, Регина кивает и первой выбегает из кухни, так ничего больше не сказав и напоследок кинув короткий взгляд на меня.       А причина моего недоумения и Славиного напряжения вдруг тихонько смеётся, глядя на него с хитрым прищуром.       – У тебя одной проблемой меньше, – заявляет Вероника, откидываясь назад на отставленную руку с видом прямо-таки победительницы. Только ни я, ни Слава не можем понять причину ее неожиданно приподнятого настроения.       – О чем ты?       Вероника спускается со стола, который без неё теперь смотрится сиротливо, и выглядывает из кухни. А потом встаёт так, чтобы видеть, что происходит в гостиной, и тихо говорит:       – Тебе не нужно искать ей ежа. У тебя уже есть мощный рычаг, – нехорошее предчувствие у меня под ложечкой болезненно торкает и затихает, когда Вероника кивает на меня. – Вот. Она влюблена и послушает все, что он ей скажет. Ты ведь окажешь другу услугу, Денис? Уверена, он сможет провести тут пару ночей, если потребуется, – добавляет она мстительно, теперь уже мне, и я нет бы разозлиться, качаю головой и не сдерживаю довольной ухмылки, думая про себя, какая же она зараза.       – Забей, она шутит, – говорю Славе, напрягшемуся теперь ещё сильнее, чем минутой раньше.       – Слав, ебать, ты там сдох? – раздается ор из коридора и что-то меняет в лице Славы. Теперь он смотрит на меня задумчиво, что-то прикидывая.       – Забудь, – опережаю и хлопаю его по плечу. – Я провожу.       Проводы выходят странными, особенно в свете сказанного Вероникой. Регина вся красная, упрямо смотрит себе под ноги, а из квартиры вылетает, едва кинув «пока» и не дождавшись даже когда Слава накинет свой пиджак.       – Прости, она тут рядом была, а мне все равно её надо было встречать, – отмахиваюсь от оправданий, тем более, что мне действительно ни горячо ни холодно на произошедшее.       Даже сочувствовать Регине или Славе не выходит, когда мыслями я вовсе не в коридоре закрываю дверь и выставляю сигнализацию, а стою на кухне, в аромате мяты и табака, в янтарном хмеле чужого взгляда. Пьянею и тону, даже не сопротивляясь.       Веронику нахожу на прежнем месте на столе, к своему удовольствию, а потолочный свет переключаю на мягкие жёлтые таблетки, встроенные в верхний карниз.       – Ты не можешь ошибаться на счёт Регины?       Мой вопрос падает в окружающую тишину и так остаётся там лежать без ответа. Из гостиной доносится мелодия, и Вероника тут же спрыгивает со столешницы с неожиданной для нетрезвой девушки грацией, и выходит.       Напрочь атрофированная необходимость принятия её личного пространства и желание обеспечить ей безопасность тут же напрягают мой слух, пытаются выловить в ее голосе и словах ноты напряжения или страха. Имя Наташи и что-то про клуб немного успокаивают, а прозвучавшее имя Валера заставляет снова начать прислушиваться и до конца разговора так и не понять, кто это такой.       К моменту её возврата проходит достаточно времени, чтобы ополоснуть ягоды, умыться холодной водой и убрать бутылку от греха подальше, причем не могу с точностью сказать, кому из нас опасней пить дальше: мне, и так едва смотрящему на неё спокойно и удерживающему на поводке собственнические замашки, или ей, расслабившейся уже до той степени, о которой она утром будет вне всяких сомнений жалеть.       Но по итогу об убранной бутылке жалею я, когда она возвращается и замирает на пороге, теперь не решаясь взобраться на стол.       Поэтому подхожу к ней и, пользуясь замешательством, беру за талию, приподнимаю и сажаю на прежнее место, и тут же в районе своего подбородка ловлю её резкий выдох.       – Прости, – произношу, убирая от неё руки, да еще и так отрывисто, словно ее блузка пропитана кислотой. Вероника несомненно замечает излишнюю резкость моего жеста, но потом решает не уточнять ничего и пожимает плечами.       – Я не ошиблась. Она влюблена в тебя. И если ты ей скажешь, как это полезно, поделиться своими переживаниями, и что на психологов можно орать и ругаться, материть и швырять вещи у них в кабинете, и что ты рекомендуешь, она обязательно прислушается.       – Попроси тебя я когда-то давно, ты бы ходила больше трех раз?       – Конечно, ты и об этом знаешь, – она недовольно кривит губы, но выходит неубедительно. – Ты и заключения мои читал?       – Можно и так сказать, – киваю и переставляю тарелку ближе к Веронике.       Не признаваться же, что оперирую лишь обрывками данных, сказанными Славой, тогда как самому не хватило наглости заглянуть в записи. Все же сохранились во мне жалкие остатки уважения к её секретам и личному пространству, так яростно ею охраняемому.       Наверное, мне так сложно его принять, потому что я готов делить с ней свое собственное. Да что угодно делить, лишь бы была возможность находиться рядом, обладать доверием и дарить поводы для улыбки, подставлять плечо и подавать платок в тяжелые минуты, дни и месяцы.       – И что там было? Сильно больная? Неуравновешенная? – улавливаю неподдельное любопытство и лёгкую настороженность в ее голосе, даже глядя в окно за её плечо.       Наверное, надо бы подбодрить и сказать, что все путем, и ничего серьезного не было в ее заключении. Но останавливает даже не то, чтоб мы оба в это не поверим.       Я просто больше не хочу ей лгать.       – Депрессия. Психологическая травма. Нежелание обсуждать личные темы. Склонность к нанесению себе телесного вреда. Непереносимость физической близости. Тяжёлые, завязанные на насилии отношения.       На неё начинаю смотреть с самого начала, как только решаю быть честным и перечисляю все, что помню. И выцепляю каждую реакцию, каждый оттенок эмоции на сказанное.       Вначале она слегка прикусывает губу, пряча глаза, на середине поднимает на меня недоверчивый взгляд и смотрит исподлобья, а в конце перечеркивает все вспышкой удивления в раскрывшихся шире глазах.       – Что? Это обо мне? – она прячет лицо в ладонях, пуская меня в полет по американским горкам эмоций. Вина за прямолинейность, страх за новую причиненную боль, надежда на ошибку, и тут же мучительное признание, что её быть не может. – Чушь какая. Скажи Славе, чтобы не водил Регину никуда. Они ей наставят диагнозов, до конца жизни не вылечат, только угробят.       Из-за ладоней она говорит приглушенно, но мне становится так необходимо видеть её лицо и смысл всего, что она говорит, что беру её за запястья. Мне кажется, или просто очень хочется чтобы так было: она совсем не сопротивляется и даже сама отводит руки вниз, открывая лицо.       Являет свои удивительные, глубокие, ярко горящие янтарной лавой глаза, распахнутые широко и рассматривающие меня с внимательностью всю жизнь слепого человека, внезапно обретшего зрение.       – Верони-ка, – растягиваю имя на последние слоги, и замечаю, как она ловит сказанное опущенным к моему рту взглядом. – Это неправда?       – Не все, – отвечает, мягко высвобождая руки из моих пальцев, и мне приходится отпустить и отступить. Внутри растёт напряжение противостояния противоположностей.       Неистового желания поверить, что у неё нет таких проблем.       Смертельного страха убедиться, что они все же есть.       И я не знаю, что будет хуже для меня. И что лучше – для нее.       – Депрессия была, конечно, да и отношения были не совсем здоровые. Но причинять себе вред? Нет. Ни разу. И остальное тоже – нет, – она отодвигается и случайно задевает рукой тарелку, тихо звякнувшую о столешницу.       – Это тебе, – говорю одновременно с её удивленно подлетевшими бровями, словно она действительно увидела ягоды впервые. Отхожу к окну, прокладываю между нами безопасное расстояние в половину кухни.       Напоминаю себе, что надо поговорить об её отце и этой черной папке, и тут же обещаю себе сделать это завтра, чтобы не портить ей настроение и дать расслабиться хотя бы один вечер. И дать себе самому возможность отдохнуть от её постоянно закрытых на все замкú дверей.       Само понятие дел и всех семейных проблем теряет смысл, подменяясь на тихое, с нотами возмущения произнесенное «чушь какая», а я выкручиваю и выжимаю сказанное, рассматривая со всевозможных углов, потому что просто не выходит поверить в то, о чем на самом деле мечтал.       Это действительно был вовсе не страх.       – Ты поэтому спросил, что он со мной делал? – спрашивает Вероника в спину, и что-то тихо трещит. Не сразу узнаю звук колеса зажигалки, прокручиваемого с нарочитой неторопливостью, пока смотрю на ее отражение в стекле. – У меня просьба. Ты можешь?..       Она запинается, нервно передергивая плечами, словно скидывает паутину неуверенности, но та снова пристает к коже и стягивает губы в тонкую нитку.       Могу. Я смогу что угодно ради неё, и почти что произношу это самонадеянно, но останавливаюсь, на одну страшную секунду допустив, что она попросит исчезнуть из её жизни.       Могу все кроме этого.       Она молчит и смотрит на меня блестящими глазами, с не скрытым ничем страхом в них, и закусывает губу, стоит мне покинуть свое место и подойти к ней.       Тянет руку навстречу, и мое короткое предвкушение оборачивается уколом разочарования – она всего лишь взяла стакан, чтобы теперь неторопливо сделать пару глотков.       Вслепую нащупываю все еще мокрые ягоды и беру одну. Но не отдаю в протянутую руку, а самонадеянно подхожу вплотную, упираясь животом в ее бедро, и поднимаю клубнику к её рту. Растерянность, с которой Вероника смотрит мне в лицо, не длится и секунды, и ей на смену приходит знакомый дерзкий прищур.       Возбуждение снова наливает тело жаром, толкается в член и в пальцы напряжением, и вместо изначального плана осторожно провести острым кончиком ягоды по её губам, я надавливаю откровенно грубо.       – Открой.       Раньше она воевала при любом проявлении авторитета, если касалось чего-то глобального, но в мелочах она беспрекословно мне подчинялась, проявляя чудеса податливости. Я откровенно наслаждался доверием, а себя чувствовал охуенно крутым, взрослым, мужиком, достойным ее. Брал, но не ценил должным образом, даже не понимая настоящей ценности подобного ее поведения.       За последние месяцы она приучила меня моментально подстраиваться под резкие изменения, и даже сейчас я внутренне готов услышать пылкое «Иди к черту!».       И я иду, хоть она молчит. Спускаюсь к самым тёмным кругам ада, ныряю в невыносимый жар преисподней, так же как она поднимается на верх удовольствия, обхватывая клубнику губами и впиваясь зубами.       Тихий полувыдох-полустон, даже не слышный, пускает по ягоде дрожь, которая передаётся мне в руку и по цепи нервных окончаний растекается по телу со скоростью и силой тока. Сам не замечаю, как вторую руку поднимаю к её голове, и осознаю, что сделал, только заметив удивленно распахнувшиеся глаза и рассыпавшиеся по светлой блузке потрясающе красивые волосы.       Она выглядит, как настоящая ведьма, обволакивает густым горьким шоколадом взгляда, беспощадно поглотившего янтарные капли и меня вместе с ними. Не улыбается. Смотрит внимательно, серьёзно, словно полностью сосредоточенная на процессе поглощения клубники.       Меня клинит на её полуприкрытых, сверкающих чернотой глазах, тащит на запахе её волос, теперь куда более сильном. В какой-то момент ягода оказывается окончательно съеденной, а мой большой палец размазывает по губам тёплый сок, иногда приоткрывая их и воровато юркая в щель между ними.       В ушах шумит, и не сразу слышу изменение ее дыхания, – скорей замечаю частый подъем груди. Пространство вокруг сжимается до мизерных точек в её глазах и лампочек сверху, распахивается до ширины чёрных дыр, нагревается до кипятка её выдохов на моей руке, и лупит-лупит-лупит волнами жара по внутренностям.       Я не знаю, что меня удерживает от импульса сократить несколько сантиметров между нашими лицами и слизать сок языком, а руку положить не на ногу, а зарыться ею в волосы и перебирать, сжимать, тянуть тонкие пряди.       Наверное, её сопротивление я чувствую на уровне инстинктов и интуиции. Спрятанную глубоко внутри неё неуверенность вылавливаю в том, как под моей ладонью напрягается её бедро, и она шумно сглатывает, слегка отворачивая лицо и выставляя незримый барьер.       – Не трогай, – просит тихо, несвойственно низким голосом. Мое тело повинуется и отступает раньше, чем изнутри обжигает болезненным возбуждением. – Спасибо.       Она мягко сползает со стола и медленно идёт из кухни, словно не чувствует себя в пространстве так же, как я.       Понятия не имею, сколько проходит времени, пока я пытаюсь начать думать и выжигаю возбуждение ударной дозой табака, но нихуя это не помогает. Пальцы жжёт огоньком докуренной сигареты едва ли не сильнее, чем когда трогал влажные, маняще-мягкие губы, а член болезненно пульсирует и выпирает, сколько ни одергивай джинсы.       Попытки запретить себе раскладывать последние моменты на секунды, выдохи и взгляды приводят к ровно обратному результату, потому что пытаясь думать о чем-то, о чем угодно, кроме Вероники, я снова и снова ловлю свои мысли на способности думать только о ней.       Она сопротивляется. Очевидно и сильно, но не так, как последние месяцы. Мне хочется разобрать ее на мысли и понять каждую, чтобы не погрести нас обоих под ворохом очередных ошибок. Но в итоге остаюсь наедине лишь с возбуждением, нежностью и гневом.       Она все еще не моя.       С Вероникой сталкиваюсь в душе. В самом прямом смысле – врезаюсь в неё на пороге. Она выходит навстречу с таким опиздошенным выражением лица, будто сама только что пережила битву со своими монстрами и проиграла им всем, и главный из них добил ее неожиданным столкновением у двери.       – Денис... – выдыхает, полумолит, полурычит, и разом вышибает из меня все попытки понять, не спешить, замедлиться, смягчиться. Нахрен летит все кроме болезненной потребности просто почувствовать ее.       Ловлю на полпути все несказанное ею и резко разворачиваю спиной к себе, вжимаюсь грудью в острые лопатки, а членом в округлые ягодицы, и едва не рычу сам, когда она выгибается и бесстыдно трется об меня, разом сводя на нет все свои «не трогай!» и хватая губами воздух.       – Дыши, дыши, – шепчу на ухо, потому что её рваное дыхание больше напоминает судороги грудной клетки.       Хватаю за шею, и от её пульса, от ответного жеста – откинутой мне на плечо головы – я готов вжать её в ближайшую стену, вцепиться зубами в горло, разорвать одежду и ебать до потерянного сознания без всяческих прелюдий.       Кладу руку ей на живот и спускаю под юбку, безошибочно и быстро миную пуговки блузки и спускаюсь к трусам, удерживая её на месте – она извивается всем телом сразу, как змея, вынуждая меня хватать ее крепче, что я и делаю с тем упоением и болезненным желанием, что плавят мозг и все внутренности, лишая возможности остановиться и подумать.       Сдвигаю полоску трусов, едва заметив, что они не просто влажные, а промокшие насквозь, и размазываю смазку по её коже и своей, а носом утыкаюсь в волосы. Душу ее и дышу ею, без препятствий, словно перед смертью пытаюсь напитаться, упиться смесью запахов, звуков и движений её яркого возбуждения, всегда таких запретных, никогда не принадлежавших мне.       Одного удара пальца по клитору, набухшему и влажному, Веронике хватает, чтобы зашипеть, дёрнуться навстречу и вцепиться мне в предплечье пальцами, а мне – плюнуть на все свои туманные и бессмысленные «не спеши» и затолкнуть в неё сразу два пальца.       Она стонет громче, чем я, вибрирует всем телом, сжимается жаром плоти вокруг моих пальцев, гладит дыханием в пережатом горле, царапает мою шею сзади, когда бессознательно закидывает руку мне за голову.       Я трахаю её сразу быстро и глубоко, даже не вытаскивая пальцы до конца, а ладонью тру клитор, не давая ей возможности двигаться навстречу, удерживаю на месте без шансов. Имею её рукой и сам же трусь об её ягодицы, доводя болезненное возбуждение до предела, как какой-то несдержанный подросток.       Ее близость превращает меня в помешанное животное, одолеваемое жесткими желаниями хватать, сжимать, облизывать и ебать ее на пределе сил и возможностей, раствориться в издаваемых ею звуках и стуке собственнического «Моя!» в собственной голове. Пометить всеми возможными способами, какие только возможны.       А она подходит все ближе к оргазму, встает на мысочки и замирает, резко вдыхает и замолкает, а мою шею прошивает острая боль от впившихся в кожу ногтей. Я представлял это множество раз, каким будет ее оргазм, высокий вскрик или тихий, грудной стон.       Но она кончает неслышно. Молча. Только вдыхает резко и коротко. Вытягивается, словно струна скрипки, а потом вовсе задерживает дыхание, трясётся всем телом, пока практически не повисает у меня на руках обессиленной оболочкой, часто-часто хватая воздух приоткрытым ртом и сжимая пальцы на моем предплечье, причиняя боль ногтями.       – Дыши, – прошу ее, хотя сам едва проталкиваю кислород в лёгкие, будто крышу от оргазма и все жизненные настройки снесло у меня. Её слабый кивок не вижу, но ощущаю плечом и по шее щекоткой волос, как и попытку отстраниться.       Отпускать ее просто боюсь, потому что она едва держится на ногах. Да даже я едва стою ровно от беснующегося изнутри возбуждения, так и не нашедшего выход. Отчасти страшно, что она просто исчезнет вечерним миражом, и оставит меня сходить с ума уже безвозвратно. Второй раз она отталкивает сильнее и оборачивается, слегка качнувшись, но не падает.       Смотрит мне в лицо вовсе не со смущением, отчего-то ожидаемым мной, но с яростью и вызовом, болезненно отдающимися особенно сильным ударом крови в члене. Выражение её лица теряется между дерзким «ждешь спасибо и ответки?» и усталым «можно мне уже пройти?» и отчего-то вызывает у меня облегчение.       – О чем ты хотела попросить? – вспоминаю неожиданно. Вероника коротко хмурится, убирая со лба упавшие пряди, словно только теперь замечает, что её причёска сильно пострадала.       После произошедшего, её отступление от просьбы и брошенное между прочим «уже ничего» было бы самым бабским и логичным вариантом из всех возможных ответов. Но Вероника вызывает у меня лишь восхищение, глядя мне в глаза без тени смущения или стыда.       – Разрешения остаться на ночь тут. Я устала, – наконец, говорит она и, не дожидаясь ответа, уходит в гостевую спальню.              Барьеры. Сколько же их понаставлено между нами, и большей частью своими же руками потрудились. Кирпич за кирпичом складывать улыбки, доверие, совместные прогулки, разговоры и надежды в крепкую стену, чтобы потом разрушить все одним ударом, одним поступком перечеркнуть, а спустя шесть лет с ужасом понять, что оно того не стоило.       Что значения не имело, но поддавшись возведенным в абсолют задетым чувствам, я потерял то главное, чем всегда в себе гордился.       Способность думать о других.       В том поезде, несшем меня в Москву, я думал исключительно о себе.       А теперь только о других и думаю. Об одной, посланной мне в наказание за ошибки. В награду за достижения. Горячая и холодная, простая и невероятно путающая, как кубик Рубика, шахматная партия и судоку максимального уровня сложности в одном флаконе.       Я всегда был с ней принципиально честным, отвечая на любые вопросы, даже когда знал, что услышать она хочет совсем не то. Просто не мог заставить себя лгать. Кажется, что, спроси она меня открыто «я тебе нравлюсь?», и на это бы услышала уверенное, честное согласие. Но это было тогда.       Теперь на месте вытоптанной симпатии раскинулась одержимость, желание обладать, не делиться, гордиться ею. Быть первым, к кому она бежит с радостными новостями, вытирать её слезы. Смело называть своей женщиной, о чем я готов говорить и без глупых вопросов, если только она готова будет это услышать.       Я уже готов наплевать на прошлое, перечеркнуть его твёрдым движением руки, одной ровной тонкой линией, чтобы не забывать о нем, но и позволить себе идти дальше, вместо прозябания на одной мёртвой точке сожалений.       Как бы заставить и её сделать то же самое в своей тетрадке? Что бы ни происходило у неё и Жени, меня действительно отпускает, по-настоящему не парит то, что связывало их. Долги, постель, наркотики, ребёнок, и остальное.       Имеет значение лишь настоящее, в котором она мне сопротивляется, бунтует и шипит, умело находя болевые точки и кусая без пощады, но отчего-то выбирает меня.       Иначе бы уже потребовала уйти из её жизни, а не облизывала губы, пытаясь поймать кончик моего пальца, сидя на моём кухонном столе, на который теперь, наверное, не смогу спокойно смотреть, даже когда утром следующего дня она спокойно завтракает на том же месте, разве что сидит на крутящемся круглом стуле на высокой ножке, а не мраморной столешнице.       – Ты как-то сказал, что выяснил, кто за мной следил кроме тебя. Кто? – это первое, что она произносит за все утро кроме пожелания доброго утра в коридоре.       – Римма, – отвечаю, на секунду скашивая взгляд с рабочих бумаг, как раз на её кивок, будто ответ и так был ей известен.       – Слава сказал, что это она помогала Жене скрываться.       – Она точно приложила к этому руку, но сама бы она так не смогла. У неё есть связи, поэтому пока сложно сказать, насколько она опасна.       – Опасна? Она же просто влюблённая женщина, – Вероника отпивает свой молочный кофе, глядя в окно, но на мой смешок сразу реагирует настороженным взглядом исподлобья.       – Вчера Регина, сегодня Римма. Кто завтра будет?       – Намекаешь, что у меня помутнение рассудка?       – Скорее, навязчивая идея. До её чувств мне дела нет, Вероник, напрягают меня только её ресурсы, объем которых пока что неизвестен. Как и её цели.       – Я могу спросить у неё, – вдруг предлагает Вероника крутым виражом, сохраняя при этом незаинтересованный вид. – Она злится от одного моего присутствия. А если немного её подбесить, она что угодно расскажет в запале.       – Что ты знаешь о ней?       – Помимо очевидного? – её улыбка выходит ломаной, призванной прикрыть тоску, но не удерживается на лице и стекает прямиком в чашку. – Любит устраивать драму и распускать хвост. Запретила мне встречаться и с Женей, и с папой. Значит, трясётся над своей личной жизнью. Определённо обладает какой-то властью. Или думает, что обладает, – добавляет, хмуро глядя в одну точку на стене.       – Ты не надумала? – интересуюсь ненавязчиво. Она не разочаровывает и понимает без пояснений.       – Нет пока. Не знаю, что ему скажу.       – Мне кажется, говорить больше будет он, – встаю и ухожу в гостиную, где вчера оставил папку, и кладу её перед Вероникой. Она не спешит брать и открывать, выжидающе глядя на меня. – Это дело о хищении денежных средств в особо крупном размере.       – Женя? – то, что она первым делом подумала о нем, вызывает у меня гнев, но тут же успокаивает, что она нервно прячет руки под стол, подальше от бумаг, словно в попытке отгородиться и не притрагиваться ко всему, что может иметь к нему отношение.       – Нет. Твой отец проходит тут свидетелем. Его будут вызывать в суд.       – Предлагаешь мне подсмотреть за ним в щель стены зала заседаний? В твоём стиле, – Вероника выплевывает обиду, моментально вскипая, но к папке тянется, демонстративно избежав прикосновения к моей руке.       Оставляю её пролистывать и собираюсь – в отличие от неё, я не вышел из спальни сразу в офисной одежде.       – Заеду за тобой вечером, – говорю, пересекая гостиную. Её спокойной голос тянет меня обратно на кухню, и отнюдь не чтобы послушать его из сопливых романтических соображений, а чтобы убедиться, что я не ослышался.       – Не нужно. Я сама доберусь.       – До куда? – спрашиваю, уже предчувствуя сгущающиеся тучи очередного конфликта, но в этот раз мне не хочется до него доводить.       Наоборот – избежать.       Вероника, кажется, тоже ссориться не хочет. По крайней мере, медленно отодвигая папку, вставая со стула и уходя, она не проявляет никаких призраков агрессии.       – До своего дома.       Едва успеваю остановить себя и не поймать её за локоть, когда она проходит мимо меня, чтобы встряхнуть её посильнее, и просто иду следом, как преданный хозяйке пес.       – Ты не поняла, что тот дом опасен?       – Жить вообще опасно. Я не собираюсь съезжать из-за утечки газа. Это может случиться в любом доме, – отвечает на ходу, не оборачиваясь, пока я встаю на пороге комнаты, зло глядя, как она методично скручивает провод зарядки и прячет в сумку. – Когда Слава вернёт мой телефон?       – Как только Яр его проверит. Вероника, блять, – не выдерживаю и, не давая ей в очередной раз миновать меня, все же прохожу в комнату и беру ее за локоть, заставляя прекратить беготню. – Я предлагаю тебе найти дом, где будет безопасно жить, ты не понимаешь?       – Понимаю, – её кивок эдакой послушной девочки не обманывает: глаза загораются недобрым блеском.       – Так в чем проблема?       – Нет проблем.       – Тебе нужна защита, а некоторых домах она есть.       – Мне не нужны такие дома. И защита.       – Вероник!       – Что, Денис? – её голос садится так же, как и мой, и в руки мы оба берём себя одинаково быстро.       Я убираю ладонь с локтя, а она натягивает на лицо знакомую и уже ненавистную мне вежливую, пустую полуулыбку, которая предназначается клиентам в ее салоне или продавцу в аптеке. Как пустому месту, с которым по каким-то причинам надо все равно соблюдать вежливость.       – Твои люди уже ходят за мной хвостом. Они не защитят меня, если что-то случится?       – Люди будут действовать по обстоятельствам, и, да, приоритет у них – твоя безопасность.       – Ну вот видишь. Я уже даже не спорю с этим. Дай мне жить моей жизнью, Денис.       Она снова огибает меня, а потом и вовсе покидает квартиру, как всегда без прощания. А я не могу понять, показалось мне, или в воздухе повисла звенящая правда, так и не произнесенная вслух.       Дай мне жить моей прежней жизнью.       В которой нет тебя.