Перезаряжай

      Это только кажется, что взрослая жизнь сложна, потому что в ней необходимо постоянно принимать какие-то решения, о чем-то думать, куда-то спешить.       А кто сказал, что ребёнку легче решить, насыпать песок в форму красного динозавра или жёлтой кошки, чем мне понять: нашла я компромисс, как положено мудрой женщине, или просто сломала себе хребет, прогнувшись чужой воле?       Я хочу думать, что первое, но внутри чувствую такую помойку из треснувшей гордости и рассыпанной усталости, что приходится признаться: второе. И отмахиваться от признания, будто страх не играл решающую роль в моем решении переехать.       Женя обещал к тебе прийти.       Я не знаю, правда это или нет, но только вспомнив, как неделей раньше Денис заявился ко мне на порог и выверенным движением взял меня за горло парой слов, как до этого – своей рукой, я невольно сжимаю вешалку до тихого хруста.       Вся неделя прошла как во сне, где главным героем был, как ни странно, Слава. Нашел подходящую требованиям Дениса квартиру, договорился обо всем и помог перевезти мои немногочисленные вещи. Любая моя попытка отказаться от его помощи была встречена веским «Разбирайся с ним сама, я только помогаю», и моим последующим молчанием.       Я бы рада разобраться, только понятия не имею, как именно. И что я хочу от него.       Убрать его из своей жизни?       Первую неделю после ночи, о которой напоминают лишь призрачный запах коньяка и неизменные спазмы возбуждения в животе, я действительно в это верю. Разбираю вещи, привыкаю спать на большой удобной кровати вместо старой продавленной полторашки, все еще переступаю место в прихожей, где раньше был рваный линолеум, а теперь сверкает бежевая плитка, и действительно верю, что мне нравится внезапное молчание Дениса.       Его поведение похоже на типичное для нелепых американских фильмов признание ошибочной ночи и утреннее исчезновение мужчины, пока женщина ещё даже не проснулась. И я искренне благодарна, что таким благородным способом он лишил меня необходимости притворяться, будто я в порядке, когда львиная доля сил уходит на попытки не разрыдаться под давлением тех чувств, что я просто не хочу признавать, упрямо твердя, что их нет.       Я и так уже упала ниже некуда, и это будет последний шаг признания своей слабости перед ним. Все равно, что неожиданно расплакаться ему в лицо.       Проще думать не о нем, а учиться жить в высоком, красивом доме с забором вокруг, домофоном с экраном, с современным ремонтом, в просторной, чистой и уютной квартире.       Откровенно, мне было комфортней в прежней, плохо освещенной, с дырками в полу, с разошедшимися швами обоев и подтеками ржавчины на плитке в ванной, – там было легко не замечать и собственные пороки, разводами которых теперь боюсь запачкать стены.       А сейчас о прежней жизни и квартирке напоминают только два отвернутых друг от друга силуэта, занявшие место точно так же на кухне, работа, да руины в груди. И Наташа, со свойственной ей экспрессией выхватившая вешалку, чем заставила меня испугано вздрогнуть и вынырнуть из вороха мыслей.       – Мне не нравится твоё состояние, – с этим заявлением, она вешает вешалку в полупустой шкаф и не даёт мне взять из стопки одежды на кровати верхнее платье. – Потом повесишь, пойдём кушать. Остыло уже все.       – Суши остыли? – уточняю, позволяя себе ничего не решать, по крайней мере до тех пор, пока рядом эта командирша. Наташа хихикает, как маленькая девочка, в ладошку, и толкает меня к стулу в кухне.       – Рыба уплыла, рис высох. Не выебывайся. Тебе нужна сюда кофемашина.       – Нет, мне – не нужна.       – А я как же? – она надувает губы, но сама долго не выдерживает своего цирка и ухмыляется уже криво и естественно. – Я буду приезжать, когда тебе одиноко. Могу даже ночевать с тобой, оставаться на несколько дней.       – Я больше в жизни не буду с тобой жить, извини, – выдаю честно, забирая у неё чашку со свежезаваренным имбирным чаем.       Это первое, что я купила сюда. Стеклянный чайник и имбирный чай.       Как бы грубо ни звучали мои слова, я не лукавила, а Наташа со своим девизом «на правду не обижаются» только безразлично плечами пожимает, наверняка тоже вспомнив, насколько нам было непросто делить пространство.       Как бы крепко мы ни дружили, сколькими бы секретами и стыдным прошлым не делились, наша разница во взглядах и характерах всегда была проблемой. Как и её проницательность.       Я не позволяла себе остро реагировать на порой слишком обидные, хоть и правдивые комментарии, и терпела все молча, тем более, что мы не только жили вместе, но и работали. Её было слишком много для меня, привыкшей к тишине, а я висела на ее шее мёртвым грузом уныния и усталости от самой себя.       Но у нас были только мы. Обе без семьи и друзей, держались каждая за вторую, и хоть было непросто, связались искренней любовью и дружбой, словно сестры, берегли друг друга.       Поэтому Наташа, вывалив шквал эмоций, стресса и недовольств, неизменно видела моё состояние и принимались извиняться, чем заставляла меня чувствовать себя ещё большей тварью, виноватой теперь в ее переживаниях, и делала только хуже.       Она терпеть не могла убираться и при этом психовала, если я, повернутая на порядке внешнем при отсутствии его внутри, бралась убирать её тряпки, разбросанные по дивану.       Наша дружба прекрасна на расстоянии, и с возможностью разъехаться она стала в разы спокойней и, что важнее, – крепче. Основная прелесть в том, что мы обе это понимаем.       И я с откровенной радостью смотрю, как Наташа поглощает суши, в перерывах умудряясь увлечённо рассказывать о работе и спрашивать о моих делах.       Мне оказывается не сложно рассказать ей последние события своей жизни. Наверное потому что я устала, что обо всем дерьме на моих плечах знает только Денис и, возможно, его друзья, а я валяюсь на обочине где-то в одиночестве, не способная принять его поддержку, которую, мне кажется иногда, он хочет мне оказать.       У Наташи выходит меня шокировать своей реакцией на Римму – она приходит в настоящую ярость. Нет, вещи не летят, от крика не дрожат стены, но резкие движения рук, пламя в ее чёрных глазах, рычание в голосе, когда она покрывает её вместе с Женей отборной матершиной, укрывают меня теплым, пуховым одеялом спокойствия. Словно Наташа снова транслирует во внешний мир все то, что сидит в самых грязных уголках моей души.       Я хочу, чтобы она швыряла предметы.       Хочу швырять их сама, когда откидываюсь головой на стену позади.       – Я тебя люблю, Наташ, – вдруг говорю я совсем тихо, и она конечно же не слышит за собственным гулким голосом, описывающим все моральные качества теперь Жени, но мне становится горько.       Как так выходит, что о моих настоящих чувствах не знает никто?       Может, потому что я сама слишком труслива, чтобы повторить то же самое громче. Или вслух признаться Денису, что реагирую на его присутствие, как обезумевшая от течки сука, и вместо воспитанного и привычного «не трогай!» просить совсем о другом.       Трогай, Денис, трогай меня ещё!       – Я ездила домой, – говорю, воспользовавшись короткой передышкой подруги, потерявшей всяческий аппетит. Наташа хмурится.       – Домой это – домой? Или домой? – она выделяет голосом и бровями, и я показываю два пальца.       – Да. В квартиру родителей.       – Одна? – Наташа недоверчиво распахивает свои удивительные чёрные глаза, в которых мне всегда нравилось вылавливать четкие, словно в стекле, отражения окружающих предметов. Сейчас вот смотрю на собственную кивнувшую голову и поджатые губы. – И что? Зачем?       – Я не знаю. Просто казалось, что смогу найти там что-то важное. Ты работала, поэтому я тебя не позвала, – не даю ей открыть рта, опережая предсказуемое возмущение. – Тем более я не была одна. За мной же везде хвосты.       – Так спокойно. Неужели смирилась?       – С ним бесполезно воевать, он никого не слушает, кроме себя.       – Ты не права, – Наташа мягко качает головой и морщится. – Будешь спорить, конечно же.       Буду. Ещё как буду. После того, как вспомню свою каждую маленькую смерть, после которой соскребала свои размазанные остатки из под его ног, чтобы кое-как слепить обратно.       Твоя жизнь на кону. Я хочу уберечь тебя. Не позволяй ему теперь сомневаться в себе! Береги себя.       Хочешь поехать в отпуск без охраны, учитывая, в каком положении находишься. Очень умно.       Я готов ещё миллион раз соврать, чтобы тебе не пришлось сталкиваться с этим дерьмом.       Дыши-дыши.       Как же так, Денис? Зачем ты заставляешь меня поверить, что испытываешь ко мне не только ненависть?       – Слушай, а что с тем типом, который тебя на кофе звал?       Наташин вопрос ставит меня в конкретный тупик, и пока она задумчиво рассматривает уже наполовину пустой контейнер, я честно не понимаю, о чем она.       – Какой тип?       – Я не знаю, ты мне скажи. Звонил тебе, ещё перед отпуском твоим. Забыла что-ли?       – Мне было о чем подумать помимо этого, – отмахиваюсь, так и не вспомнив имени смутно знакомого мужчины. И ныряю в воспоминания четырёхдневной давности, в одну из поездок со Славой, когда мне в голову неожиданно пришёл странный вопрос.       – Помнишь, ты сказал, что Денис взял на себя слишком много чужой ответственности. Ты что имел ввиду?       – Он рано начал жить сам, без опеки родителей, ты же знаешь это? А когда уехал в Штаты учиться, был в паршивом состоянии первый год. Вроде как взрослый и самостоятельный, а по факту – никакой.       – Что это значит?       – Подробности спросишь у него сама. Скажу только, что ему совершенно не помогли деньги отца, которых у него было в достатке. Было бы лучше, если бы их отец ограничил к ним доступ ему так же, как брату. Денис... был сам не свой, так скажем.       Мне, кажется, стало дурно, и только благодаря пробкам и повышенному вниманию к дороге Слава ни заметил, как я вздрогнула всем телом и вцепилась в сумку на коленках.       – Что значит «ограничил»? Жене?       – Да. Ты думала, мы с Денисом познакомилась через Ярослава? Нет, впервые мы встретились за границей по случайности, как ни сложно поверить в совпадение. И с Женей я был знаком только по рассказам. По словам Дениса, тот был разгильдяем до такой степени, что отец заранее ограничил ему доступ к банковскому счету, и по достижении восемнадцати за душой Жени не было ни гроша. А вот Денис скатился вниз позже, и ему ничего ограничить просто не успели. Потом ему пришлось брать на себя ответственность не только за свой образ жизни, но и за брата, за свою фирму и местами за отца.       Я не помню, как доехала до дома и попрощалась с ним. Не помню, как принимала душ или ложилась спать. Только как думала-думала-думала, но не могла понять то, что ощущала уже на уровне выработанного инстинкта.       Прятаться. От последствий очередной страшной, непоправимой ошибки прошлого.       Вспоминать. Выискивать в памяти намёки на упоминание Женей подобного, но не находить ни одного и запускать виток новых болезненных вопросов.       Искать. Причины, по которым не увидела очевидного раньше. И не находить ни одной.       – Наташ, откуда подросток может брать деньги?       – Себя вспомни. Листовки раздавала же, официанткой работала.       – А если не работать?       – У предков брать. Или воровать, – она пожимает плечами. – На улицах шпаны вон сколько, и всем до пятнадцати. Сейчас такие дети ушлые, они даже продавать что-то умудряются. Или дурь всякую толкают с подачи взрослых.       Сама того не подозревая, она даёт мне такую большую и светлую надежду, что я вся выпрямляюсь и подаюсь вперёд.       – Вот, а если продавать наркоту, много можно заработать?       – Вер, сразу скажи, тебе нужны деньги? – напрягается Наташа и отодвигает еду окончательно, видимо, потеряв надежду вернуть аппетит. Я качаю головой, и она с сомнением кривит брови. – Нет, я не думаю, что много. Основную сумму с продаж получают же дилеры, или как там называют тех, кто заправляет всем. А эти, мелочь, распространители, получают копейки.       – Блять... Наташ, я в таком дерьме. Мне надо знать, что за деньги мне Женя давал на маму.       –  Что за вопрос? Ты же сама говорила. Он у отца брал.       – Теперь я в этом серьёзно сомневаюсь. Их отец считал Женю раздолбаем и вряд ли мог давать ему такие суммы, да ещё и ежемесячно на протяжении почти что года.       – Он же нарик, сам в этой теме крутился, брал у своих друзей. Или у тех, на кого работал.       – И им задолжал? Бля-ять, – я в прямом смысле хватаюсь за голову, поддаваясь волне панической догадки. – И поэтому сбежал? Из-за меня, из-за долгов.       – Воу, притормози, лихая, – Наташа пытается усадить меня, но я отхожу в угол, глядя на неё с самым настоящим ужасом.       Передо мной стоит вовсе не подруга, а Женя на пороге моей квартиры. Протягивает мне конверт с деньгами, от которого я пячусь назад точно так же, как сейчас, не зная ещё, что скоро подпишу договор с дьяволом.       Сосредотачиваюсь на лице Наташи, иначе – точно – сойду с ума прямо сейчас. В голове нет чётких мыслей, только какие-то неоформленные вспышки-слова об ошибке, выводах, деньгах, наркотиках, долгах и вине.       Он не любил подставлять свою шею. Предпочитал подставлять мою.       Да что я вообще знала о нем? О его мотивах? О его проблемах? О стоимости, в которую ему обошлась помощь мне? Хоть о чем-то думала, о нем думала, слишком занятая страданиями по его брату и собственным растоптанным чувствам?       Хватаю телефон, и Наташа фыркает.       – Розовый? А что без страз? Не модно.       – Иди нахер, пожалуйста, – отвечаю, судорожно копаясь в списке вызовов и контактах, куда Слава вроде как скопировал все сведения с моего телефона.       И явно не случайно забыл про номера, с которых мне звонил Женя и писала Римма. Следов этих двоих нет нигде, кроме как в моей голове. Я несдержанно швыряю аппарат на стол, чем повергаю Наташу в настоящий шок.       Кажется, она только сейчас начинает осознавать моё состояние, и стремительно бледнеет.       – Вер, подожди, не гони. Это только твои догадки, ты можешь ошибаться.       – Ошибаться? Могу. И если он не сбежал из-за того, что задолжал деньги, что давал мне, то остаётся один вариант. Он брал их у Дениса. И скажи мне, что из этого хуже?       – Подожди, Денис-то при чем?       Пока я собираюсь с мыслями и сбивчиво рассказываю об услышанном от Славы. Наташа не сводит с меня сосредоточенный взгляд, который хоть немного меня заземляет и не даёт начать метаться кругами.       – И ты хочешь узнать все у Жени? – она кивает на телефон. – Думаешь, он тебе расскажет?       Киваю, не поясняя, что даже если не скажет, то мне будет достаточно посмотреть ему в лицо. Как бы мне ни было неприятно это признавать, но выражения его лица я научилась читать неплохо.       – У тебя есть номер Яны? Набери её, пожалуйста, – прошу, и Наташа после непродолжительных поисков молча тянет мне свой смартфон.       – Уже ночь, давай утром хотя бы?       – В одиннадцать никто не спит, – упрямо сжимаю губы, слушая гудки. Яна отвечает почти сразу. – Алло, Яна, привет.       – Э-э, Наташ? – неуверенно тянет Яна.       – Нет, это Вероника с телефона Наташи. Скажи, пожалуйста, Ярослав сейчас рядом?       – Н-нет, он вышел срочно. А что случилось? – она нервно откашливается, и на фоне что-то шуршит.       – Ты случайно не видела, чтобы Ярослав последнее время приносил домой телефон? Чужой. Обычный, чёрный, с царапиной на экране...       – В красном чехле с птичкой? – уточняет Яна, и я едва не падаю от облегчения. – Так это твой?       – Да! Он у вас дома?       – Не знаю, сейчас посмотрю. Так что произошло-то? – прислушиваюсь к её возне, к выдвиганию ящиков, как будто это может ей помочь быстрее найти.       – Номер нужен оттуда срочно. Я не успела сохранить, а теперь вот думаю, где его взять.       – Не вижу. Слушай, давай Ярослав придёт, я у него спрошу?       – Нет! Не надо спрашивать.       – Ну-у, как скажешь. Минутку, ещё... о, нашла. Он последнее время часто в нем что-то делает, поэтому я заметила. Какой пароль?       – Он должен быть без пароля, я не ставлю, – обескураженно отвечаю.       – Точно. Странно видеть телефон без пароля, сейчас все что-то скрывают. Что искать?       – Номер... сейчас, – усиленно пытаюсь вспомнить, когда мне звонил Женя. Первый раз, когда я перегоняла Лёве машину. – Июнь. Конец июня, последняя неделя. Где-то около полудня. Неизвестный номер должен быть.       – Есть, но за неделю их... четыре. Диктую? – я быстро записываю номера на салфетке ручкой, которую Наташа предусмотрительно принесла из комнаты. – Это все?       – Нет. Минутку, – принимаюсь рыться в календаре, поставив на громкую связь. – Поговорите пока.       – С кем?       – Привет, Ян, – кричит Наташа. – Че ты, как, отошла от ночи в клубе?       – У меня ещё неделю коленки болели от танцев, – смех Яны напоминает перелив хрустального ручейка. – О, кстати, девочки, мы с Ярославом приглашаем вас на свадьбу! У нас будут приглашения, все такое, но я лучше так скажу для начала.       – Да ты гонишь?! – Наташа вскакивает и пытается отобрать у меня телефон, но я её отпихиваю, и она принимается возбужденно орать в него, будто без этого Яна её не услышит. Чего не скажешь о соседях. – Я вас поздравляю, прекрасные новости! Не завидую, но за вас рада! Вы уже решили, что, где, когда?       Пока они щебечут, у меня выходит только понять, что последние три недели моей жизни слепились в ком работа-сон, и найти зацепку дат не помогает ни календарь, ни мыслительные потуги.       – Ян, – перебиваю Наташу, скривившую лицо, – посмотри пожалуйста последние три недели.       – Ой, тут много, – обескураженно тянет Яна и замолкает. Наташа рядом ерзает в нетерпении, и я искренне не могу понять её щенячьего восторга. – Я сделаю скрин экрана и Наташе сейчас все пришлю, хорошо?       – Нет, не надо скринов. Сфоткай на свой телефон просто и пришли Наташе. А потом все удали на всякий случай.       – М-м, Вероник, ты скажи просто, чтобы я понимала, чего мне ждать. Если Яр узнает об этом, у меня будут неприятности?       Я открываю рот, чтобы озвучить уверенное «нет!», но не произношу ни звука и растерянно смотрю на Наташу. Она кивает головой, многозначительно поднимая брови.       – Возможно, Ян. Если что, вали все на меня.       – Надеюсь, у тебя все хорошо. По свадьбе подробней ещё напишу вам, хорошо? Наташ, ты мне должна туфли, не забудь. Всё, я пошла, пока!       – Не спрашивай, – отмахивается Наташа, видя моё лицо.       Я смотрю на салфетку с номерами, потом на розовый телефон, и всерьёз задумываюсь о степени своей дурости.       – Я думаю, что Денис прослушивал мой телефон, Наташ.       – Почему?       – А почему нет? Он не злился, когда я с опозданием говорила о сообщениях. Значит, он о них знал сразу. Иначе бы мозг мне выклевал. Да и... он же делает все на полную. Установить слежку, но не прослушивать телефон? Это даже звучит нелогично. Он сказал, что достанет Женю из под земли. Вряд ли постеснялся бы.       – Ты оставляла его наедине со своим телефоном?       – Да вроде бы нет, – неуверенно пожимаю плечами. – Он всегда был со мной, и не брал телефона. Или... когда я спала. Но это было всего один раз... И недавно.       – Что «это»? – уточняет Наташа с невинным видом, от которого мне становится не по себе.       – Спала. Он был на кухне, но мог зайти в спальню. И до этого пару раз, у него дома... Нет, это бред.       Наташа смиряет меня долгим взглядом с непонятным мне выражением предвкушения.       – Вас, ребятки, ждёт непростой разговор. Что ты думаешь про свадьбу? По-моему, банкетный зал рядом с домом отдыха это круто.       – Какой зал?..       – Яна... ты не слушала? – Наташа поджимает губы. – Значит, неважно. А проверить, прослушивает ли тебя Денис, очень легко. Позвони Жене, назначь встречу. Кто из них появится, тому и дашь люлей.       – Расскажи про зал, – прошу, мысленно запоминая её идею, но решаю подумать обо всем завтра. Спешка в звонке Яне теперь кажется детской причудой, лишённый всяческого смысла, кроме как удовлетворить навязчивую идею.       Мои моральные метания изводят меня, выжимают и усиливаются по мере того, как я покупаю самый дешёвый телефон с новой симкой и обзваниваю все номера, добытые Яной.       Природа словно чувствует моё состояние растущего отчаяния и, сперва попытавшись согреть нетипично горячим осенним солнцем, осознает всю бесполезность своей сердобольности, и за одну неделю переключается в режим настоящей осени с ледяными дождями, хмурым небом и сильным порывистым ветром, подчас крадущим не только листья у деревьев, но и зонтики и прохожих.       Наблюдая за одним из таких, сидя у окна кофейни, прислушиваюсь к очередным гудкам с чётким ощущением, что вот сейчас мне точно ответит Женя.       Я не хочу его видеть. Мне не любопытно узнать, сильно ли он изменился, слез ли с иглы, взялся ли за голову или укатился ещё ниже по той скользкой дорожке, на которую ступил ещё при мне.       Но мне отчаянно надо знать правду. За прошедшие дни я поняла для себя, что готова к новой глубине вины перед ним, если он действительно уехал из-за своих долгов, в которые влез ради меня.       К чему я не готова, и никогда не буду – это осознать, что комфорт моей мамы обеспечивал вовсе не он.       И тогда вся моя ебаная жертвенность, понятие расплаты по долгу и растертое в пыль достоинство окажутся ничего не значащим пшиком.       – Стоматологическая клиника «Дентома...       Сбрасываю и рассматриваю кнопки на телефоне, прежде чем рандомно нащелкать какой-то набор цифр. Мне не хочется в ту квартиру, что теперь стала мне домом. И в ту, что была когда-то.       Я действительно ездила к бабушке, а после зашла в свой отчий дом, повеявший на меня дыханием разочарования.       Встретила меня мёртвая тишина. Подъезд, неприятно тёмный и вонючий, будто там похоронили семью обоссаных кошек. Закиданные сигаретами, жестянками и рекламными флаерами затоптанные ступени, и разинутые узкие пасти почтовых ящичков. Пятно фиолетовой краски из баллончика на том месте, где должна быть когда-то родная цифра 4 этажа.       Каждый пролет наверх был на самом деле ступеньками в ад воспоминаний, который затягивал меня образами лиц, запахами свежей краски или испеченных где-то пирожков, звуками хлопающих дверей и форточек. Ад опустел, нет тут людей и шума, никто даже не думает покрывать грязные тусклые стены новым слоем болезненно-зеленой краски, а внутри меня не осталось того живого, что мог бы вспомнить этот дом.       В квартиру зайти у меня не получилось. Стояла рядом, задумчиво рассматривала обшарпанную чёрную обивку и круглые «кнопочки», идущие из верхних углов в противоположные нижние. То ли крест, предупреждающий, что за этой дверью живет лишь смерть людей и надежд, то ли первая буква от слова, которое я там найду вместо каких-то расплывчатых, желанных ответов.       А потом, уже бросив попытки найти в себе желание зайти и сев в машину, я неожиданно решила заехать на кладбище. Это, наверное, какой-то новый вид мазохизма, воспитанный в себе с целью отучиться от любых проявлений слабости, но я действительно заехала на разбитую дорогу парковки у кладбища.       И нашла удивительным, что та бабушка, что продавала цветы на входе четырнадцать лет назад, стояла на прежнем месте, будто и не уходила, а жизнь, выкинувшая меня куда-то за пределы своего вакуума, не ушла дальше ни на минуту.       Я купила у неё красные гвоздики, смутно осознавая, что так вроде принято, но холодные мокрые цветы легли в руку чужеродным, бесполезным грузом.       На первой же развилке после чёрных ворот я встала в растерянности, понимая, что совершенно не помню, как дальше идти. Наполовину ржавые стрелки с цифрами указывали в разных направлениях, словно издеваясь. Иди куда хочешь, везде найдёшь труп.       Мужчина в администрации встретил меня недовольным взглядом. Я невольно пожалела тех, кто приходит сюда договариваться о похоронах и сталкивается с открытой неприязнью.       От моей брони равнодушия она отскочила, даже когда я попросила подсказать, как найти могилу Воскресенского Владимира Вадимовича, и неприязнь в лице мужчины возросла чуть ли не в геометрической прогрессии.       По указателям найти могилу оказалось совсем не сложно. Я всю дорогу шла медленно, прислушиваясь к ощущениям, чтобы словить приближение желания плакать и жалеть себя.       На кладбищах ведь положено плакать?       Могила папы бросилась в глаза, хоть и потерянная среди одинаковых квадратов, но я встала на дороге, парализованная хлынувшим из ниоткуда ужасом, и у меня начали трястись руки.       Имя на табличке не выцвело, могила не сгорела, крест не упал, а всего лишь покосился, а пустой гроб уже наверное сгнил. Ультрамариновой ленты нет. Тела нет. Сил нет. Правды нет.       Меня – нет.       Мамы тоже нет. Я не поняла, почему к моменту, как я добрела до её могилы, у меня в руках остался всего один цветок. Наверное, околевшие от холодного ветра пальцы все уронили там, на дороге, напротив папиного квадратика земли.       Когда пришло время хоронить маму, мне уже было восемнадцать, и занималась этим вопросом я сама. Из какой-то детской, незабытой и так и не прощенной обиды я настояла, чтобы урну закопали на отдельной могиле, а не с папой. Тогда мне это казалось правильным – единственным путем восстановить справедливость.       Ты похоронила пустой гроб, ты его предала, и рядом с ним тебе не лежать.       Но теперь, стоя рядом с ограждением и неосознанно обрывая нежные лепестки негнущимися пальцами, мне казалось, что я действительно сделала все правильно.       Уберегла маму от предателя хотя бы после смерти, когда при жизни она была окружена ими со всех сторон.       Знала ли она тогда, глядя в вырытую в земле дыру, что у её любимого мужчины есть другая женщина и ещё одна дочь? Поэтому ли у неё был вид человека, мечтавшего запрыгнуть в эту яму самой?       Антураж подходил под любое драматичное кино. Мелкий противный дождь пропитал одежду и воздух затхлой влажностью. Свободный, резкий ветер бродил между могилами хозяином, распоряжался, с каких сдувать опавшие листья, а где оставить это унылое, рваное покрывало.       Он сжалился над оборванными лепестками с моей гвоздики и оставил их на земле кровавыми каплями моих ошибок и – впервые за шесть лет с ее смерти – тоски по маме.       И я заплакала. Села на корточки, спрятала лицо в колени и зарыдала, как обычно молча и сухо, потому что знала – даже тут, в окружении тишины и смерти, я не одна.       Резкая трель телефона грубо вырывает меня из тоски воспоминаний и могильного холода, и я поднимаю трубку незамедлительно.       – Алло?       – Кто это? – спрашивает без всяких церемоний и вне всяких сомнений, Женя. Так и не отойдя от меланхоличных мыслей, тяжело вздыхаю.       – Это Вероника. Здравствуй, Жень. Ты в Москве?       Очевидно вопрос ставит его в тупик, и он долго молчит.       – А что? – осторожно интересуется без намёка на самодовольный, уверенный флирт, что скользил в последнем телефонном разговоре.       – Хочу с тобой встретиться. Это возможно?       – Что-то произошло? – его тон не меняется. Мой – тоже.       – Можно и так сказать. Есть к тебе один важный вопрос.       – По телефону нельзя?       – Нельзя, Жень. Если ты в Москве или в области, я сама смогу приехать, только место назови.       – Давай-ка сразу проясним. Дэн с тобой?       – Нет, – отзываюсь, слегка удивленно.       Я знала, что они встречались, но как-то не задумывалась до этой минуты, что у них произошло. Теперь очевидно, что ничего хорошего.       – Ты хочешь встретиться по его указке?       – Нет. Это нужно мне. Ты его боишься?       – Опасаюсь, – Женя отпускает смешок, и я не понимаю, шутит он или нет. Совсем как в девятнадцать. Только вместо ностальгии – досада. – Да, я в городе.       – Куда и когда я могу подъехать? Только... чтобы это осталось между нами.       – Ты про Римму или Дениса?       – Я больше опасаюсь твою подружку, – морщусь, удерживаясь от комментария, что Денис и так сам все узнает рано или поздно.       – Ты сама где?       – В центре.       – Скинь адрес, я сам смогу приехать в течение часа. Пойдёт?       Я не верю до конца, что он действительно приедет, но он появляется в кафе на исходе получаса и второй чашки уже давно ледяного латте. Садится напротив, и только потом я осознаю, что происходит и кого я действительно вижу перед собой спустя четыре года тишины.       – Здравствуй. Ты... изменился, – говорю, осторожно рассматривая сильно похудевшее лицо. Толстовка висит на нем совсем противоположно тому, как раньше обтягивала широкие плечи.       Или он просто выглядит для меня таким же жалким, как и я, наверное, выглядела для него на протяжении всех наших нездоровых отношений.       Они с Денисом всегда были почти одинаковыми, а теперь не найти ни одной общей черты, даже если приложить усилия.       – Ты тоже. Тебе так идёт, – он указывает на распущенные по плечам волосы, которые в восемнадцать были длиной чуть ниже ушей, а до двадцати отросли и были неизменно собраны в хвостик. – Что ты хотела?       – Учитывая, что твоя девушка за мной...       – Жена, – исправляет Женя, и я не сразу подстраиваюсь и натягиваю положенную улыбку. Как ни странно, никаких эмоций, кроме короткого удивления, новость не вызывает.       – Поздравляю. Учитывая, что твоя жена следила за мной, имею право на вопрос: ты можешь гарантировать, что после нашей встречи она не объявится у меня на пороге?       – Могу. Она ревнует, не воспринимай серьёзно, – он пожимает плечами с таким видом, будто все её безумства можно оправдать этим простым чувством. Невольно брезгливо поджимаю губы.       – Это несомненно повод взламывать мою квартиру и телефон, как и преследовать меня в отпуске.       – Ты о чем? – он заметно напрягается. Смутно ощущаю, что ляпнула лишнего.       – Ни о чем, это уже неважно. Просто убедись, что я больше её не увижу. Я не угроза вашим отношениям, – Женя рассматривает меня пристально, его глаза жидко блестят отражениями лампы над столиком, и становятся жёлтыми, как у кота. Вскидываю брови, не делая попытки скрыть, что прекрасно вижу его пытливый взор. – Ты что-то хочешь спросить?       – Пытаюсь понять, сколько ты знаешь.       – Столько, что же конца жизни не забыть. Ты знал, что она моя сестра?       – Сначала нет.       – Сначала – это когда?       – Вам было по четырнадцать. Я думал просто, что прикольная девчонка. Мы часто зависали вместе...       – Понятно, – перебиваю как можно мягче, внезапно избегая возможности нагрубить и обидеть. – Меня правда не интересует, что между вами было и как долго.       – Тогда что?       – Ты знал, что мой папа жив? – откуда взялся этот вопрос, я не понимаю, потому что не планировала подобного, но теперь кажется логичным.       Женя мнется, и этого достаточно, чтобы ощутить укол разочарования. Секрет бабушки прошелся по мне куда болезненней, а тут я просто киваю, даже не находя сил удивиться.       – Все знали, кроме меня, – выдыхаю со смешком, которым хочется удавиться. Женя пожимает плечом в неопределенном жесте.       – Я думал, что это не моё дело, вот и не лез. Если он уехал, значит, у него были на то причины. Не осуждай его.       – Ты... ты себя слышишь? – снова смеюсь, чуть выше и чуть более истерично.       – А что в этом такого? Хочешь сказать, что я не прав?       – А ты считаешь, что прав? Что можно оставить своего ребёнка так просто? Поменять одного на другого?       – У Риммы нет матери. И намного дольше, чем у тебя, – отсекает Женя жёстко, как хлыстом, без тени сочувствия. Скорее чтобы привести меня в себя.       А выходит наоборот: из себя я выхожу, даже не вдумавшись в смысл его слов.       – Много ты знаешь о детях, – шиплю, не сдерживаясь, и отклоняюсь назад на спинку, будто мне в один момент становится противно находиться слишком близко к нему и его тухлой логике.       Или я просто боюсь, что ляпну то, о чем пожалею, ведь сколько бы я не делала вид, что мне плевать на потерянного мной ребёнка – мысль о нем неизменно вызывает внутри приступы завывающей тоски.       Не за ушедшую маленькую жизнь, нет, ведь не потеряй я его и роди – не смогла бы полюбить. Только лишь за свою безответственность и высокую цену ошибок.       – Меня интересуют деньги. Я все ещё не выплатила тебе долг, – начинаю издалека, незаметно глядя на него из под ресниц в ожидании реакции.       На губы Жени выползает подлая, грязная улыбка, хорошо мне знакомая, и его лицо становится точно таким же, как четыре года назад, в последнюю встречу. Отталкивающим.       – Разве? Ты разве не этим занималась два года после отъезда Дэна?       – Тогда конвертируй, – отзеркаливаю его улыбку, правда, явно не дотягиваю по шкале самодовольства. Куда мне, раз он всегда знал, почему я с ним сплю, а меня сжирало чувство вины за то, что обманываю его. – Должна ли я тебе ещё что-нибудь? А вообще подожди. Скажи, ты откуда деньги брал? У папы же? Может, мне сразу ему вернуть?       Пытаюсь придать лицу выражение любопытства и наивности. Видимо, выходит на пять с плюсом, потому что Женя закатывается звучным, вызывающим смехом.       – Ты так ничего и не поняла? – выдавливает он, качая головой и глядя с превосходством.       – Все-таки Денис, – выдаю резко, отсекаю его смех и весёлость одним ударом, и они падают вокруг нас осколками повисшей тишины. Они режут меня изнутри дикой болью и поглощают тьмой сожалений. – Почему ты не сказал? Зачем было это все?       – А почему Римка безумствует? Почему ты боишься, что Дэн узнает, что ты со мной встретилась? Почему твоя мать не смогла жить без отца?       – Ты меня не любил, не надо этого, хорошо? – отвечаю на третий и, возможно, первый пункты, будто и не услышала ерунды посередине.       – Откуда тебе знать? – он неожиданно и одновременно вполне предсказуемо выходит из себя и лупит кулаком по столу. Сахарница жалобно звенит крышечкой, а я – желанием немедленно покинуть кафе, чтобы избежать неминуемой катастрофы. – Что тебе известно о чувствах, Ни-ка?       – Откуда ты?.. – выдыхаю, едва наскребая сил на голос, а не на предсмертный хрип.       – Я хоть и не говорил много, видел достаточно и слышал тоже. Довольна собой? От меня нос воротила, а ему оказалась нахуй не нужна. И каково это? Больно узнать, что твои чувства были не взаимными? Обидно?       – Нет, – неожиданной честностью ставлю в тупик и его, и саму себя. И резко встаю, ненароком запуская новую звонкую трель сахарницы. На это раз прощальную. – Я и так знала, что мои чувства к нему не взаимны, – произношу медленно, подставляюсь под скальпель правды и пускаю свою же кровь медленно, с удовольствием, в тайне надеясь прихватить и несколько капель чужой. – Как и твои ко мне.       – Я действительно хотел, чтобы у нас что-то вышло, – он не делает попыток меня задержать, как и не останавливает, когда я достаю из кошелька деньги за свой кофе.       – У нас вышло, Жень. Ты даже не представляешь, что у нас вышло, – отвечаю тихо, глядя ему в глаза. Мне отчего-то важно запомнить их выражение, липкую желтизну и лёгкую настороженность.       – И что же?       Я не отвечаю. Выхожу под шквальный ветер, напоследок изогнув губы в улыбке.       Наверное, вежливой, как положено, когда твой корабль тонет, а ты, доблестный капитан своей жизни, встречаешь смерть без тени страха и с храброй улыбкой на лице.       У нас вышел Армагеддон.       Каково оказывается узнать, что практически вся твоя жизнь построена на лжи? Отчаяние жрёт изнутри, а боль ломает кости прессом сожалений. Как же, значки были повсюду, надо было лишь повнимательнее приглядеться!       Мало говорить, но много видеть и слышать.       И выводы делать, пока не стало поздно, и ещё оставалось, что спасать, кроме океана замерзших слез и вороха изорванных надежд, что все еще сможет однажды стать если не хорошо, то хотя бы по-прежнему.       Кричать, кататься по полу, выпускать боль и царапать стены, да даже собственную грудь. Зато потом встать и идти дальше.       Я иду. Как вышла из кафе два месяца назад, так и иду дальше, так ни разу и не закричав. Я все так же улыбаюсь этой ненавистной, намертво прилипшей улыбкой, которую уже ненавижу, но никак не могу отодрать от своего лица.       Гордо ношу в себе свои руины и ничего не чувствую. Наверное, именно так себя ощущает контуженный боец на поле боя, переживший взрыв. Без руки и ноги, больше мёртвый, чем живой, наполовину ослепший и оглохший, оглушенный, он ползёт вперёд, куда-то стремится, чтобы умереть не сразу, а как следует помучившись.       Кто-то добирается до спасения.       Это чудеса выживания. Это белый шум. Это отсутствие гарантии, что на пути к безопасности не окажешься подорванным на ещё одной мине. Это желание выжить, чтобы успеть как следует оплакать потерянные конечности и сполна пожалеть себя.       Тем я и занимаюсь, презирая себя, но упрямо возвращаюсь мыслями к событиям последних месяцев, и тихо охуеваю от того, до чего интересно сложилась моя жизнь.       Для полного счастья не хватает встречи с папой. Он тоже задолжал мне пару откровений и, я уверена, найдет слова, что окажутся той самой миной на моем пути.       Денису звонить я не берусь, избирая давнюю тактику избегания. В этот раз это даже не отнимает усилий – он сам словно сквозь землю провалился, чем добавляет вишенку на сладком десерте моей жизни.       Опять испарился, не сказав ни слова. Но ничего, я уже знакома с этим оружием.       Дежавю на пять звёзд, Денис.       Я не скучаю по нему. На это просто нет сил. Зато находятся, чтобы в его поведении искать – и находить – подтверждения того, что видела в семнадцать, и о чем с потрясающей эмпатией сказал Женя.       Никакой взаимности. Никаких чувств.       Даже спустя столько лет я снова, опять, ещё раз позволила себе встать на те же грабли и привыкла к нему, сама того не заметив. Взрастила в себе надежду на возможность симпатии с его стороны, теперь за неё и расплачиваюсь ещё раз.       По жизни в долгах и в дураках.       Наташа сводит меня с ума попытками встряхнуть, куда-то вытащить, взбодрить и развеселить. Она снова покрывает руганью всех подряд, кто так или иначе причастен к моей боли, предусмотрительно исключая из этого ряда того, кто заслужил больше всего оскорблений.       Меня саму.       Главная её ошибка – что она пытается это делать у меня дома. Но когда приходится выйти из дома, а мне приходится, – ведь даже утонув в соплях, я не могу сказать Яне, что мне плевать на ее примерку свадебных платьев, – на лицо тут же выползает ловкая выдрессированная улыбка, и я становлюсь прежней. Спокойной, будто бы живой.       Из меня выходит, без преувеличения, потрясающая подружка невесты. Я неожиданно умело веду переговоры с менеджерами ресторанов и банкетных залов или подмечаю недочёты в платьях, для других незаметные, но отчего-то торчащая не там нитка или на миллиметр сдвинутый бантик на пояске становятся вескими проводами отказаться от очередного наряда.       Яна была бы очень удобной невестой, не пригласи она такой разбитый кусок говна в свое важное событие. Потому что я внезапно требую во всем по меньшей мере идеальности, становлюсь до рвоты дотошной и невольно смещаю с поста главной подружки невесты Ингу, которая откровенно этому радуется, не делая тайны из того, что у неё нет желания ездить выбирать цветы и ленты с невестой. А та находит повод сомневаться абсолютно во всем от цвета салфеток на столах до отеля для свадебного путешествия.       По началу Яна стесняется меня дёргать звонками и при встрече извиняется, но я каждый раз делаю вид, что не слышу, и вскоре «прости, что опять...» сходят на нет, заменяясь на не менее утомительные благодарности.       Пару раз мне приходится завозить Яну домой далеко за полночь, а иногда нам составляет компанию Регина. И вот тут то встречаю раздолье негатива и откровенно тащусь от этой девочки.       Она неизменно молчит, сжигает меня взглядом, пылающим и яростным, давая мне миллион поводов подколоть ее, и ещё больше – посочувствовать. Я только смотрю на неё с легкой полуулыбкой, чем вывожу из себя ещё сильней, и с удовольствием вымазываюсь в ее отчаянной, ревностной непереносимости моей персоны.       Сполна отплачиваю Вике за её наглость последние два года и тепепь сама выдергиваю её на смену вместо себя, при чем иногда даже не заранее, а в последний момент, прикрываясь не совсем честным, но и не лживым «у меня свадьба».       Мне нравится быть равнодушной тварью, теперь по-настоящему бездушной машиной, пусть только за пределами квартиры.       За беготней проходит вся осень и наступает начало зимы. Город наряжается в праздничную иллюминацию, кутается в гирлянды на деревьях и яркие узоры на фонарных столбах. Каждый вечер обязательно вижу хоть одного человека, тащащего ёлку на собственным горбу.       Яна с Ярославом куда-то уматывают. В отсутствие невесты количество проблем и вопросов снижается до той отметки, когда у меня внезапно освобождаются вечера, которые я предпочитаю проводить в парке через пару улиц от дома.       Читать не получается – зима выдаётся поистине сказочной и снежной, пушисто-снежной, и за пару часов сидения на лавочке я превращаюсь в не совсем живой сугроб. Снеговик с ворохом холода в голове, где нет места празднику, только мыслям о родителях, один их которых не умер первого января, а вторая умерла третьего, так спешила за любимым, ловко её обманувшим.       В моменты, когда тело теряет чувствительность, кажется, что я делаю это нарочно: вечер за вечером замерзаю, не надеваю шарф и перчатки, а на ночь по-прежнему открываю окно, даже не высушив волосы.       Предсказуемо заболеваю аккурат к утру тридцатого декабря, а к вечеру теряюсь окончательно.       Буквально неожиданно нахожу себя то на полу в ванной, то около выхода из квартиры.       Мне жарко.       Так жарко, что я горю заживо, прямо в кровати, на полу, в коконе одеяла, в чьих-то удушающих руках, в собственной шкуре, из которой я пытаюсь выползти не очень юркой и не совсем здоровой змеей.       Это ведь я. Гадюка, кобра, гремучая змея. Я кусаю, отравляю, уничтожаю все живое вокруг себя. Как чёртова чума, как ядреная кислота.       Ко мне приходит Женя. День за днем, ночь за ночью, он касается меня, скользит шёпотом по шее и животу, вдыхает запах моих волос, не боясь упасть замертво, и не обращает внимание на мои мольбы не трогать. Как же мне больно...       – Больно, когда ты меня трогаешь! – кричу ему в лицо, прямо в жёлтые глаза, а они как по волшебству за секунду становятся остро-изумрудными, и меня бросает в совсем другой жар, в котором мне хочется сгореть до тла. – Пожалуйста, ещё...       Это настоящее безумие и наваждение, от которых я так долго и упорно бежала, но они и не догоняли. Стояли и терпеливо ждали в уголке, когда я сама завершу круг разочарования и вернусь туда, откуда без оглядки убегала.       К алтарю своих ошибок, к отражению виновника всех моих сожалений.       И я бью его. Со всей силы луплю кулаками, слышу звон и чувствую боль. Уничтожаю все без остатка, но лиц отчего-то становится в десятки раз больше, они смотрят на меня все разом блестящими, сухими глазами цвета горького шоколада, полными насмешки, будто знают, что это мне уничтожить не под силу.       Просыпаюсь рывком, неприятно дергаясь всем телом. Оно отзывается такой острой болью, будто я упала с огромной высоты. Сонно смотрю вокруг по незнакомой обстановке тёмной комнаты, пропитанной хорошо знакомым запахом, от которого внутренности болезненно сжимаются. Даже испугаться не выходит.       Нахожу на тумбе свои телефоны. На обоих светятся уведомления о сообщениях, сейчас совершенно не интересующих своим содержанием.       В голове словно вата набита, и её же полно в ушах. Сердце в груди бьётся очень сильно, но не больно, разгоняет кровь по телу, отдаваясь гулким эхом в глубине черепа и почему-то в ладонях. Они будто бы горят.       Вид графина с водой, предусмотрительно поставленного кем-то на тумбу, вызывает обильное слюноотделение и боль в сухом горле, которая не проходит даже после нескольких больших глотков.       В квартире Дениса тишина, но я все равно выхожу в коридор как можно тише, борясь с головокружением и неожиданной болью в стопах, и уже осознав, что я перенесла серьёзную простуду, но пока не могу до конца оценить всех последствий.       Первое, оставшееся незамеченным за болью в костях – множество резаных ран на руках, в основном костяшках. Смутно вспоминается звон, как сквозь вату, и взглядом ищу зеркала.       Пропажу нахожу около выхода, и вызывает ужас мысль, что же я натворила. Второе, что чувствую – неистовую надежду, что руки и чье-то присутствие были лишь моей фантазией, и свидетелей у моей слабости не было.       Надежда. Ещё одна фирменно нелепая, противоречащая любому здравому смыслу. Ведь прийти сюда сама я не могла.       Или... могла? В конце концов, последняя из более-менее чётких картинок – коридор моей квартиры, а моего безумия и давно потерянной независимости вполне хватило бы и на такой фортель. Заявиться к Денису со своими глупыми чувствами в состоянии бреда? Легко!       Позади распахивается входная дверь. Оборачиваюсь, сталкиваюсь взглядом с Денисом. Он замирает, как зверь на мушке, а я, не понимая, что я делаю, и, главное, зачем, стремглав бросаюсь в кухню, гонимая мыслью оказаться от него как можно дальше, пока не стало поздно в третий раз.       – Нет, стой! – гаркает Денис мне в спину.       Я бегу мимо гостиной, а он преследует, подстегивая первобытный ужас. Вылетаю на кухню и ошалело осматриваюсь по шкафам и столам. Замечаю у плиты длинные упаковки закрытых и несколько открытых шприцов.       Стремительно падаю.       Второй раз просыпаться мне уже просто не хочется, но приходится из-за навязчивых, непривычно приятных касаний к волосам.       Это оказывается Денис, он сидит на кровати рядом. Его запах юрко просачивается мне в нос, а рука соскальзывает к шее знакомо. Отчего-то вызывает улыбку мысль, что у него какая-то нездоровая тяга к волосам и шеям. Особенно, когда его пальцы ныряют в ямку между ключицами и легко царапают грубой кожей.       Я не улыбаюсь, только распахиваю глаза, но ему этого хватает, чтобы сразу же убрать от меня руку и даже отодвинуться подальше.       Мне столько надо ему сказать. Ворох мыслей в голове путает, растягивая пространство между минутами, пропитанными несказанными словами, и вызывает у меня приступ головной боли.       – Вызови мне такси, – прошу вслух, на самом деле думая о его руке в своих волосах. Хочу вернуть её обратно, а ненавидеть себя за это чуть позже, с наступлением утра.       Денис отвечает ребяческой улыбкой, от которой на мгновенье кажется, что он сейчас выкинет что-то вроде насмешливого «тебе надо, ты и вызывай».       А потом светильник на столике – единственный зажженный, вступает со мной в сговор и показывает истину: улыбку ломаной и усталой, тени вокруг глаз углубившимся, а всего Дениса не просто измученным, но прямо таки изможденным.       – Что за шприцы на кухне? – спрашиваю, так и не дождавшись ни реакции на свою просьбу, ни её исполнения.       – Тебе. От температуры. С новым годом.       – И тебя, – отвечаю на автомате, беря телефон. Второе января. – Прошло меньше двух суток? Казалось, что неделя как минимум.       – В бреду все кажется другим, – он пытается скрыть какую-то новую интонацию, но она проскальзывает в поджавшиеся губы и хмурый взгляд... сожалением?       Он встаёт, и мне сразу становится очень холодно и неуютно. Его спина – то, что я вижу по жизни, и пора бы к этому привыкнуть, но сейчас от этого становится как-то по-особенному больно.       – Уходишь?       – Ты хочешь быть одна, – отзывается Денис, вставая в полоборота. В полумраке комнаты он выглядит, как демон, мой личный Сатана, с которым я только и делаю, что грешу в мыслях.       Предательство ведь тоже грех. А я предавала с ним и Женю, и себя. Приходится напомнить себе, что игра с Женей, как оказалось, была на равных.       А с самой собой – на изощренных добровольных началах.       – Денис? – он поворачивается и отдаляется от меня. Пол между нами превращается в пропасть взаимной неприязни, одну из тех, что никак не пересечь, не сломав при этом шею.       Я ведь действительно попросила его вызвать машину, впервые имея в виду совсем противоположное. Денис же даже не пытается на меня смотреть, словно светильник и скомканное в изножье кровати одеяло занимают его внимание безраздельно.       Вот и посмотри внимательней, убедись на сто процентов и на всю оставшуюся жизнь, что ты действительно ничего для него не значишь, Вероничка.       – Спасибо. За деньги для мамы, – поясняю с мелко дрожащим в груди страхом. Денис хмурится и становится еще более недовольным и отстраненным, словно я чем-то его оскорбила.       – Я не знал, на что они. Женя просил, я давал.       Ничего не значишь.       – Талант. Ему дают все, что он просит, – горько улыбаюсь и качаю головой. – Всё равно спасибо.       – Пожалуйста, – отвечает после короткого раздумья. – Я пока что буду на кухне, позже мне надо будет уехать.       – Если надо, можешь и сейчас... – я готова откусить себе язык и за эти слова, и за неуверенный, полувопросительный тон. Но они оказываются не просто произнесенными, но и правильными, потому что в его лице читается короткое, но яркое облегчение. – Я в порядке.       Подкрепляю кивком, лживым настолько же, насколько честным было бы признаться, что мне внезапно становится страшно оставаться одной в его спальне.       Денис открывает рот, но ничего не говорит, одергивает ворот чёрной рубашки, и я ловлю как назло закатанные рукава и яркие нити вен, моментально намертво путаясь в них взглядом.       И только проследив от локтя до запястий одной руки, сглатываю обильно выступившую слюну и замечаю, что второе предплечье перемотано бинтом.       – Пока, – говорит он и исчезает. Стремительно выходит, хлопает входной дверью, оставляя меня растерянно смотреть на место, где только что стоял, наполняя комнату своим тёмным, манящим, отталкивающим присутствием.       Попрощался. Впервые с первого марта, злосчастного дня, когда подстерег у автосалона с губительными требованиями и условиями.       Он не прощался, даже когда покинул меня в восемнадцать. Ни разу не прощался.       Состояние в бреду мне, оказывается, понравилось – я практически ничего не помню кроме приятно-неприятных ощущений и отдельных вспышек.       А теперь я болезненно ощущаю каждую минуту одиночества. Каждый шорох простыни под голыми бедрами. Каждую неровность пуговок мужской рубашки, отчего-то надетой на меня. Каждую каплю ледяной воды в душе, будто одного приступа космической температуры было мало.       Я смываю с себя пот и кровь. Короткие рваные порезы украшают не только костяшки, ладони и ступни. Остальные разбежались по коже: длинной игриво-изогнутой полосой от лодыжки до коленки, россыпью точек и запятых чуть ниже левого локтя, и ещё один короткий серп замечаю над верхней губой.       Я смотрю на себя в зеркало в ванной и хочу расхуячить его тоже. Мне не полегчало, бред не выжег воспоминаний, не стёр ни одного предательства. Наоборот, нарисовал их карту на теле.       В углу на полу лежит какая-то тряпка. Подняв ее, узнаю свою домашнюю майку. Она порезана и испачкана кляксами и разводами потемневшей крови, при чем ее гораздо больше, чем могло бы выступить из моих неглубоких порезов, по прошествии месяца не оставящих даже шрамов.       Жертвой моего сумасшествия пала не только я.       Безжалостно выкидываю тряпку в мусор и возвращаюсь к зеркалу, облачаясь в кокон чёрной рубашки, от запаха которой меня практически ведёт в сторону, как пьяную.       Я очень похожа на папу, но впервые эта мысль доставляет дискомфорт и обиду вместо гордости.       С Денисом мне надо будет рассчитаться и уже навсегда закрыть эту часть своей жизни, а отсюда уехать при первой возможности.       Мне осточертело быть кому-то должной. Мысль о нем вызывает в груди непонятный, болезненный спазм, словно предсмертная судорога все еще живого вопреки всему сердца.       Я тут! Я добралось до спасения! Потрепанное и растерзанное, но живое!       И оно ещё раз вздрагивает в предвкушении, когда из коридора доносится какой-то шум.       Когда же ты угомонишься, живучая дрянь, уже не раз убитая, но упрямо стремящаяся ввысь?       – Вероник? – Денис находит меня в ванной безошибочно, словно ищейка, натасканная на мою слабость. Он встаёт позади, сокращая привычные сантиметры до неприличного их отсутствия.       Мне приходится вспоминать, как дышать, как существовать в этом мире, где он опять так близко после исподтишка брошенного прощания.       Будто бы навсегда.       – Привет, – произносит он тихо, как-то хрипло, и я не знаю, что мне сделать: смотреть неотрывно, как он медленно наклоняется к моим влажным волосам и зарывается носом, или закрыть глаза, прислушаться к глубоким вдохам и рухнуть на пол под тяжестью собственных чувств. Его чувств.       Неопределённых, непонятных, до сих пор скрывающихся в тенях и молчании.       – Верони-ка...       – Денис...       Я вздрагиваю, он тоже. И смотрим друг на друга настороженно, уже приученные ждать ударов исподтишка и успевать действовать на опережение.       – С новым годом, – шепчет он тихо, как секрет, прямо на ухо. Я неотрывно слежу в отражении, как он подсовывает свою руку между моим локтем и талией и раскрывает кулак.       Я опускаю лицо и замечаю вовсе не горку чего-то серебряного, а порезы на пальцах и ладони. Понимаю, что вожу по ним пальцами, задеваю кровяные корочки, только когда царапаю о них собственные засохшие коросты.       Два раненых, больных, ненормальных, зависимых друг от друга. Мы не разжали свои челюсти даже через почти семь лет после смерти.       Пугаюсь и отдергиваю руку, но Денис успевает ловко перехватить и сжимает, тем самым запирая подарок между нашими ладонями.       Настороженность сверкает мягкими бликами в его глазах, падает тёмными прядями на лоб склоненного лица, и делает прикосновение кончика его носа от шеи до самого уха быстрым, размашистым. Моя кожа моментально покрывается крупными мурашками, и я вздрагиваю, пытаясь не пустить в живот знакомый спазм.       Пожалею ведь, когда останусь ни с чем.       Но, боже, как я хочу прожить эту маленькую смерть от меча собственной слабости.       Не успеваю испугаться, подумать даже не успеваю, когда он рывком вжимается в моё тело своим, словно пытается слиться с моей спиной через две своих рубашки, через слой мурашек – моих собственных и его, которые чувствую, схватив его за предплечье обвившей мой живот руки.       Вторую он так и не отпустил, и получается, что одной его и моей рукой мы обнимаем меня вместе. И зажимаем в ловушке ладоней что-то теплое и острое, неприятно царапающее ранки.       В мягком надзеркальном освещении происходит что-то очень страшное. Мир рассыпается подо мной, вокруг, внутри меня, и я боюсь. Боюсь, что все, чему я никак не могу подобрать названия, что выкручивает меня наизнанку и заставляет вжиматься в него спиной, закончится, не успев даже начаться.       Это не любовь, я не способна на неё.       Это моя ненависть. Моя болезненная зависимость, от которой я так и не смогла убежать за целых семь лет.       – Денис? – произношу, чтобы сделать с этим уже хоть что-то. Со своим ожиданием и смертельным страхом, выгрызающим у меня в груди огромную черную дыру, должно быть видную из космоса.       Он поднимает голову из моих волос с выражением лица таким ошеломленным, а глазами пьяно-прикрытыми, что я невольно прикусываю губы, удерживая улыбку на привязи. Пытаюсь разжать ладонь, теперь вспотевшую, и выбраться из кокона его объятий, слишком быстро ставших привычными и как будто правильными.       – Что там?       – Закрой глаза.       Я качаю головой и на этот раз не смотрю вниз. Только на движения его рук, расправляющих и поднимающих к шее тонкую цепочку с чем-то блестящим посередине.       Это оказывается звезда, сверкающая кристальным льдом, отражением блеска изумрудных глаз, отблесками почти высохших капель на моей коже, среди которых в вырезе не застегнутой до конца рубашки чуть ниже ключиц она смотрится по-настоящему гармонично.       И я одним махом оказываюсь в своих шестнадцати, когда вот так касаться его руки, и позволять ему коснуться себя – было пределом самых потаенных и стыдных мечтаний маленькой, влюблённой девочки, как-то раз потерявшей свое сердце среди звёзд на ночном небосводе.       Смутно думаю о необходимости поблагодарить, но не нахожу сил даже выдавить улыбку, хоть сколько-нибудь вежливую. Только смотрю на Дениса. Он, кажется, даже задержал дыхание. В этот момент я отчётливо слышу скрип пера о пергамент, на котором написан мой беспощадный приговор.       Я прищуриваюсь. Он выдыхает. Я не улыбаюсь. Он – тоже.       – Почему ты уехал?       Он морщится, а руки вздрагивают на уже застегнутой цепочке, и отходит, оставляя меня в холоде собственной глупости. Потому что мы оба понимаем, что спросила я вовсе не о последнем месяце.       – Потому что идиот, – отвечает с неуместной резкостью в коконе хрупкой тишины и прямо таки грубо тащит меня за локоть из ванной, все еще оглушенную. – Иди в кровать, холодно.       – Мне... не холодно, – пытаюсь вывернуться, но от боли в задетых у локтя порезах шикаю и замолкаю. Послушно сажусь на его кровать, а рука сама тянется к шее. Там встречает тёплая звезда. Сверхновая, с острыми краями, и пальцы чувствуют изменение раньше, чем мозг. Денис замечает моё лицо и напрягается, даже садится передо мной на колени.       – Что?       – А где солнце?       – Там, – Денис не глядя показывает на комод у противоположной стены. – Я порвал цепочку.       – Ты?       – Я. Или ты, не знаю. Ты куда-то уйти пыталась, рвалась, я держал. Цепочку нашёл на полу. Ложись. Окно не открывать.       Он тянется ко мне лицом и рукой, будто собирается поцеловать, но вместо этого выключает лампу в оставляет меня в неполной городской темноте, наедине с разочарованием, неожиданным приливом смелости и желанием выяснить...       Каково это – нарушать правила? Сделать самое нелогичное и неправильное, но неожиданно желанное. Не улыбнуться. Разрисовать чёртов дом. Выяснить границу дозволенного и позволить себе её переступить.       Поэтому окно я открываю с нарочито громким хлопком и ощущением азарта, даже улыбаюсь. Зимний холод пробирает до костей чуть позже, чем в голову бьет адреналин, а сзади раздаются шаги и емкое, злое:       – Твою мать, Вероника!       Он оказывается рядом моментально, словно бежал, резко захлопывает створку, припечатывая меня собой к подоконнику, и ещё раз выругивается.       – Блять, я тебя...       – Ненавидишь? – тихо подсказываю, неожиданно поймав предвкушение, пробежавшее по венам током, и оно сталкивается с резким выдохом мне в волосы. Его тонкие, красивые пальцы сильней сжимают пластиковую ручку, полностью приковывая внимание к себе, заставляют с горящей во рту жаждой следить, как они отпускают её и комкают уже рубашку на моем животе, жадно поднимаются по груди.       В отражении моя голова податливо откидывается, а в животе разливается пульсирующее тепло, когда ладонь знакомым возбуждающим жестом сжимается на моей шее, словно отложенный на отлично процесс.       – Предупреждал.       Мне удалось его взбесить, и я откровенно наслаждаюсь достигнутым эффектом, жадно поворачиваю голову, ловя губами его глубокое дыхание. Наши выдохи смешиваются в настоящий тайфун, и мы перекидываемся им, то вдыхая с надрывом, то резко выдавая обратно на растерзание друг другу.       Промах.       Становится тесно в одежде, в комнате, в его руках, внезапно заменивших собой всю чёртову вселённую, и я мечусь в поисках свободы от себя самой. Красно-оранжевые всполохи пульса в моих глазах зажигаются, грозятся отразиться в небе и устроить там настоящее северное сияние.       Я слепну от них точно в момент, когда Денис поворачивает меня к себе и целует. Он не нежен. Напористо и грубо, безжалостно терзает мои губы зубами и выгрызает изо рта всхлипы удовольствия, к которому я оказываюсь совершенно не готова. Он плавит меня изнутри уже знакомым потоком лавы, размягчает до безвольного тела парой движений губ. Меня безжалостно сносит и топит во множестве мелких взрывов по всему телу, где скользят его руки, но мне оказывается до дрожи мало его на себе. В себе.       Мимо.       Я кидаюсь в этот омут с головой.       Я готова забрать у него все, что он отдаст мне. Украсть все, что оставит без присмотра. Выгрызть и высосать все, чем не захочет делиться добровольно. Каждое похабное движение его языка по моим губам и зубам, смелые поцелуи по нёбу и языку, словно он представлял себе эту минуту так же одержимо, многоразово и ненормально, как я.       Бери, Верони-ка, пока есть возможность насладиться хотя бы иллюзией надежды на то, что он тебя не покинет.       Целуй, пока он делает вид, что может принадлежать тебе.       У меня болят ладони – я напрочь сдираю корочки на царапинах об пуговицы его рубашки, словно пытаюсь в спешке не расстегнуть, а протереть ткань насквозь до дыр, чтобы добраться до кожи.       Вгрызаюсь. Вкусная настолько, что отдаёт потоком искр в живот и шумом в голову, я самозабвенно оставляю свои стоны и слабости в ямке между его ключиц, притискиваюсь грудью к груди, усердно выцеловываю его пульс вперемешку с грубыми укусами, – отражениями тех, что жгут мне плечо. Но я с готовностью подставляю шею под новые и приподнимаю бедра, помогая стянуть с себя трусы.       Потому что пути назад для меня уже нет и не будет никогда, этот – единственный мой. Он – моя дорога, ведущая к разрушению, навстречу которому я так стремлюсь всем похотливым телом, всей разбитой душой, угодившей в этот костёр желаний в далёкие и не совсем невинные шестнадцать.       Он – мой грех.       Денис грубо двигает меня ближе к краю подоконника, сжимает бедра пальцами. Такими загорелыми на моей светлой коже, такими красивыми, что мне становится жизненно необходимо облизать каждый.       Но он перехватывает мою руку, тяжело дыша и глядя мне в лицо с голодом зверя, с кровожадностью охотника на апогее охоты.       Он словно в самом деле хочет меня прикончить, не замечая, что я уже валяюсь у него в ногах преданной, подчиненной кошкой. Вцепляется в меня черным взглядом, вгрызается в кости зависимостью, плавит внутренности и выжигает без пощады все, оставляя только голый остов желаний, так долго сдерживаемых, но наконец нашедших свой выход.       Попал.       Сломя голову кидаюсь в плен его ярости, взгляда, вен на руках, запаха табака и почерневших драгоценностей в глазах. Меня не на шутку штормит в стремительно движущихся координатах, будто бы мне незнакомых, но на самом деле я наизусть знаю каждую.       Оттолкнуть-притянуть-послушно открыть рот.       Взгляд-укус-поцелуй.       Прицел-выстрел-попадание.       Я наклоняюсь навстречу – оказываюсь сбитой его губами, вдавленной спиной в окно. В попытке хоть немного отдышаться запрокидываю голову, но меня окружает вкусный аромат его кожи, льющийся у меня в венах безжалостным наркотиком, и мне уже ни к чему дышать.       Вместо реальности задыхаюсь в ночи, в терпком запахе возбуждения и потрясающей горечи его поцелуев у меня во рту.       Я пьянею в своей одержимости им и жадно тяну руки к все еще болтающейся на его плечах рубашке. Хочу содрать грубо, не вынося преград между нами, среди которых одежда всегда была самым мизерной и ничего не значащей на фоне остальных, а теперь – единственная.       Но ткань будто соскальзывает сама, признавая свое поражение.       Теперь можно.       Позволить себе трогать. Плечи – каменеющие под ногтями и горячие. Грудь – влажную и вкусную до дрожи. Язык – мокрый и требовательный у меня во рту.       Тело, власть над которым он собственноручно отдаёт мне, беря взамен ещё больше.       Теперь мне все можно. Мои страхи и мечты уже не отпустят никогда, даже приди мне в голову попытаться им сопротивляться. Сопротивляться ему – невозможно и немыслимо, когда чувство принадлежности его рукам, губам, его ненависти – самое естественное и прекрасное, что я испытывала в своей нелепой жизни.       Денис ни на секунду не останавливает движений рук по телу, трогает меня с теми же самозабвенностью и спешкой, с какими я не могу оставить его губы.       Словно он составляет карту особенно чувствительных точек и отмечает их поцелуем или щипком аристократичных тонких пальцев.       В8. Дрожь в обхвативших его талию бедрах.       А3. Мурашки от поцелуя за ухом.       Я не в силах оторваться от его потрясающе чувственных губ ни когда чувствую металл пряжки, ни позже, уже сжимая горячий член ладонью.       Денис шипит мне в шею угрозой и предупреждением, торопя, но даже призрак сбивчивой мысли вывести его на ту же грань сумасшествия, где уже болтаюсь я, сворачивает мне внутренности в узлы предвкушения.       Вожу по члену ладонью, запоминаю ощущение потрясающе бархатистой кожи, мягких выступающих венок, крупной головки, и отчаянно вслушиваюсь в хрипящее дыхание в волосах.       Д1. Ямки на его щеках и сжавшиеся челюсти от давления большого пальца точно на выступившую каплю смазки на члене.       Попала.       За свои игры получаю сильный укус в шею и вздрагиваю всем и без того дрожащим в нетерпении телом.       Больно. Стон вперемешку со смехом звучит так вызывающе, как будто мне по-настоящему приятно, особенно когда место укуса саднит под горячим языком, зализывающим усердно и влажно, а по шее расходится вибрация его нового нетерпеливого рычания. Оно резонирует во мне всеми оттенками реальности, больше похожей на потрясающий бред под кайфом.       Попал.       Денис грубо разводит мои бедра шире и вводит пальцы с пошлым хлюпающим звуком, глядя в упор мне в глаза. Отвечает ударом на удар, вышибая из меня воздух чётко выверенным движением по клитору.       И7. Звонкий вскрик от сжавшихся на соске горячих пальцев.       Резко, приятно настолько, что я забываюсь, захлебываюсь стоном и откидываюсь назад, шире раздвигая ноги и поднимая грудь выше.       – Я с тебя возьму все, что мне причитается, – рычит мне в ухо, и я киваю. Соглашаюсь, лишь бы он не останавливался ни на секунду, не отходил от меня ни на шаг, не лишал своего присутствия, жизненно мне необходимого уже так долго и теперь, похоже, до конца жизни.       Я тяну его на себя за шею и вылизываю его рот даже когда направляю в себя член, слегка задерживая, чтобы размазать по головке его, а потом и мою смазку, и перехватываю утробное рычание прямо из глубины его рта.       Он входит резко, не дождавшись, пока уберу руку, и замирает на пару секунд, наверное, отреагировав на мой резкий вскрик, и тут же начинает быстро двигаться.       И3. Не отводит взгляда, когда встречается с моим.       Попал. Так точно, что мне уже не спастись.       Мне больно осознавать, насколько пустыми теперь кажутся мои мечты познать его на такой максимальной близости.       Больно понимать, что я могла бы ни разу этого не узнать и довольствоваться изнуряющими, лживыми снами.       – Горячая, – шепчет в волосы и запускает в них сразу обе руки, перебирает пальцами и крепко сжимает, заставляя запрокинуть голову назад. В какой-то момент я не могу отделить мои стоны от его.       Только это одно не даёт мне вывернуться, вернуться к поцелуям и вылизать из него всю табачную горечь до последней капли.       Он действительно стонет, хаотично и быстро вколачиваясь в меня членом. Совсем тихо, словно это только мой секрет, доверенный под покровом ночи и ненависти, который я тут же бережно прячу под кожу, стертую его укусами, горящую под требовательными поглаживаниями ладоней, пылающую в местах щипков по бедрам и талии.       Сводит с ума одержимость, с которой он требовательно ласкает каждый доступный участок моего тела, вынимает из меня дикое, первобытное желание подчиниться, раскрыть ему все свои уголки тела, души и мыслей, а потом набраться смелости попросить того же взамен.       Ведь ему доступно все мое, от пошло влажного тела с искрами испарины и подтеками смазки на коже и жадно лижущего его губы языка, до спутанных в развратном клубке мыслей, в центре которого жёстким ритмом ебущего меня члена бьётся его имя, не сдержанное ничем и срывающееся с моих губ отрывистыми стонами.       Он двигается грубо и глубоко, а я не могу в таком положении сделать ничего, и это сводит с ума. Толкает вглубь похоти и заставляет одержимо искать пути восстановить жестоко нарушенную справедливость: гладить все доступные места его гладкой кожи и вылизывать его рот до самого горла с тройным остервенением. Сжимать его короткие волосы потными пальцами и оставлять следы ногтей на плечах, как хлебные крошки, чтобы обязательно вернуться.       Вернуться домой.       Ранил.       – Денис, – хныкаю, выдавливаю через волны стонов, толкающих друг друга в горле. Напряжение в животе копится в болезненную точку, сжимается с новыми ударами члена внутри, но она так и остается недостижимой.       – Дыши.       Забываю в его руках даже о возможности поглощать что-то, кроме его запаха и тепла, пьянящего присутствия, о котором на завтра не смогу не думать.       К9. Дойти до точки, где извиваться и пытаться вывернуться из его рук – единственный шанс не рассыпаться от боли, потому что терпеть это возбуждение без разрядки уже невыносимо.       Невыносимо думать, как же я могла набраться смелости и фантазировала о нем множество раз, на самом деле не представляя, что он способен сделать со мной одним только взглядом из под ресниц.       И как я буду жить дальше без этого, без него, довольствуясь воспоминаниями и умирая в них.       А10. Лучше сдохнуть по-настоящему, чем жить в мире, где я останусь наедине лишь с воспоминаниями.       Я отталкиваю его, и он действительно отходит, но только для того, чтобы стянуть меня с подоконника и толкнуть на кровать.       Я оказываюсь прижатой потрясающей тяжестью такого желанного тела на моем, смешиваюсь с ним и растворяюсь в размеренных, глубоких толчках, опять терзающих ту самую точку в глубине живота, от которой все тело идёт мелкой дрожью.       Получив долгожданную возможность двигаться, отдаю все, что задолжала: отвечаю сразу всем телом на каждый его выпад и поцелуй, извивюсь и выгибаюсь, безошибочно ощущая, что Денис теряет голову от каждого движения и звука не меньше меня.       Он меня поощряет лёгкими поглаживаниями и наказывает шлепками без всякой системы и логики. Им просто не место там, где все правила и точности уходят в ничто, где член погружается до упора, а рука путается в волосах и грубо тянет назад, заставляя послушно подставляться под укусы зубов и удары бедер.       У меня в голове такое светопреставление, что моргает даже в глазах.       К6. Закрыть глаза и все равно ослепнуть, потому что его неотрывный взгляд ощущаю так же ясно, как горячее влажное дыхание на искусанных губах.       Оказываюсь на животе и, как одержимая, дорвавшаяся собака, перехватываю упирающуюся в матрас руку Дениса. Цепляюсь за нее пальцами и всеми своими тайными желаниями, и наконец пробую на вкус толстые нити вен.       В1. Скулить от наслаждения и терять остатки связи с реальностью, присосавшись к его предплечью с той же степенью самоотдачи, с какой раньше презирала даже возможность осуществить эту похабную мечту.       Вылизываю каждую тропинку, повторяя волшебный узор, всегда манящий меня необъяснимой красотой. Бережно прослеживаю губами, запоминаю каждый виток, поворот и выступ, дерзко прихватываю зубами, за что тут же получаю ладонью болезненный удар по ягодице.       Извиваюсь, трусь щекой преданно, упираюсь в его предплечье лбом в немой попытке извиниться. Приподнимая бедра, будто мне мало того, от чего и так уже нахожусь на грани помешательства, и я снова берусь вырисовывать узоры языком от запястья и выше.       К5. Впиться зубами в бинт на руке, напрочь забыв о его предназначении, зато понимая, что там спрятанное бесценное переплетение сокровищ.       Сдираю корочки с его ранок на пальцах и глотаю слюну со вкусом крови, высасываю каждую каплю, выжимаю так же, как он выбивает из меня стоны, двигаясь то быстрее, то замедляясь, вроде как давая передышку, но на самом деле изощренно пытая медленными, дразнящими движениями то члена, то своих пальцев, то языка.       Если это наш последний раз, то я не хочу ничего, кроме предела.       Боли, удовольствия, возможностей, моей одержимости и общей на двоих накопленной ярости. Безумия, где не остаётся места ни ошибкам, ни сопротивлению.       Этот секс больше похож на противостояние. Я позорно сдаюсь и проигрываю раз за разом в этой взрослой игре, как когда-то в крестики-нолики и морской бой, и отталкиваю его, одновременно шире раздвигая бедра и умоляя шёпотом «ещё, пожалуйста, ещё... Трогай еще!»       Он ставит раком и грубо входит сзади, а я выгибаюсь навстречу и послушно беру в рот два пальца, перемазанных моей смазкой, слюной и кровью из растревоженных царапин, и крепко жмурю глаза.       Он рывком переворачивает на спину и размашисто трахает сверху, зажав мои руки над головой. Отрывисто приказывает посмотреть на него, а я ничего не вижу кроме всполохов в своих глазах и демонического блеска – в его.       Попал-попал-ранил!       Кручусь послушно, как ни положи и поставь. С каждой сменой наших тел в густом пространстве спущенных с поводка желаний пульсация в животе опускается ниже и становится все более ощутимой и болезненной, скручивает внутренности в узел и выбивает из меня надрывный, болезненный всхлип.       Я чувствую себя так, словно из глаз вот-вот прольются слезы.       – Давай же, Вероник, – приказывает Денис мне в волосы. Облизывает шею от ключицы до самого подбородка, и тут же сжимает ладонью. Он сжимает пальцы ритмично, одновременно с глубокими толчками члена, постепенно снова набирающими темп.       Меня разбирает, рассыпает на искры отдельных атомов. Перестаю воспринимать себя, как что-то отдельное от заданного им ритма сразу во всем моем теле.       Я глохну от своих стонов, от ударов бедер и его шёпота, который будет отныне моим личным проклятием ночных сновидений, и все тело бьёт крупной, неконтролируемой дрожью.       Я хочу это продлить, насколько возможно долго, не выпадать из череды поцелуев-приказов-толчков крови по телу-толчков члена внутри, и изо всех сил сжимаю бедра вокруг Дениса. Мотаю головой, умоляя его дать мне ещё хоть одну секунду в этом хаосе нарушенных правил и взаимных чувств.       – Нет, пожалуйста, Денис...       Хоть мгновенье в мире, где мы наконец стали целым, прежде чем нас снова раскидает на противоположные полюса.       – Кончай, малышка, давай же, Ни-ка.       В точку.       Из головы прямиком в живот выстрелом в упор через все тело, и меня разрывает мощным взрывом оргазма, сметает беспощадно в два удара один за другим.       В3. Дрожь по телу, обессиленному и вжатому в матрас.       Д3. Спазм в пальцы, сжавшие мою шею.       Г3. Зубами в мокрое плечо.       Е3. Успеть раболепно облизнуть место укуса, попробовать ещё разок ядовитой соли и ощутить пульсацию члена внутри себя, прежде чем меня утягивает в тяжелый, беспощадный сон.       Убил.

Девять лет назад.

      Видит бог, я знала, что мне туда путь заказан. Всеми шестью чувствами предвидела, что тот страх, зародившийся в секунду, как я переступлю порог, станет для меня фатальной ошибкой, которую я пронесу через всю свою жизнь.       Нельзя идти на поводу своих желаний, Вероника, нельзя поддаваться и доверять никому и никогда! За это наказывают чувствами.       Слушать безумства мамы уже давно стало для меня чем-то вроде привычной, но необходимой траты времени, с которой смириться было тем легче, что разговоры сопровождались проникновенным взглядом и поглаживанием по плечу.       А с другого мне шептал папа.       Важно найти свое место.       Я намертво сопротивлялась своему интересу к Денису, взявшемуся из ниоткуда, свалившемуся на меня с беспощадностью и непредсказуемостью горной лавины.       Как же так вышло, что меня тянуло к нему, будто где-то там, в его тени, оно и было. Это волшебное, таинственное моё место.       Он меня ненавидел, я его раздражала до сжатых зубов, до его попыток каждый раз проложить между мной и ним максимально возможное расстояние, словно он видел во мне смертельную опасность.       А сам был моей уже который месяц, сам того не подозревая.       Я им восхищалась. Уверенностью и спокойствием, так не похожими на вызывающие выходки его брата. Прямым взглядом без тени смущения в любом конфликте с одноклассниками. Беспринципностью, с которой отстаивал свои позиции, будь то спор о докладе на биологии или досада на брата, подцепившего очередную девочку и бросившего другую прямо перед всем классом.       Нежностью, с которой он гладил или подкармливал какого-то плешивого котёнка у подъезда, думая, что его никто не видит.       Я увидела тот раз случайно, клянусь. И оказалась проклята за то, что следующая сотня была совсем не случайной.       Как же я ненавидела себя за то, что нарушала всяческие приличия и правила, ломала бережно построенные папой устои уважения к другим людям и подсматривала за Денисом с улицы, нарочно выбирая дорогу от школы мимо его дома. Вытаптывала свой нездоровый интерес бесконечными упреками. Позволяла совести выгрызать во мне огромные дыры, как жадным мышам в плесневелом сыре, а потом так и ходила – изъеденная, но не сломленная.       Я на самом деле могла понять причину его гнева на меня. Он ведь наверняка знал о моем навязчивом присутствии в его жизни, куда меня вообще-то никто не потрудился даже пригласить.       Эту ответственность взяла на себя я сама. Стала бесплотным призраком его жизни, невидимым, но слышащим и видящим, жрущим его минуты, малейшие выражения лица, будто они принадлежали мне, а в одиночестве отшвыривала их от себя как можно дальше, брезгливо обтирала ладони, яростно отнекивалась.       Это не моё, не моё! Мне подбросили!       Я не знала, как он поранился и почему. Просто в момент, когда Инга обеспокоенно поделилась, что Денис угодил в больницу, внутри меня что-то оборвалось, а потом болталось в стороны и крушило ребра заодно с совестью всю дорогу до больницы.       Что сказал бы папа, узнав о моем побеге с уроков? Как бы посмотрел, увидь, что у меня уже не выходит стать такой правильной и хорошей, какой он пытался меня вырастить, проявляя чудеса любви и терпения? Наверное, с той же брезгливостью, что все чаще пронизывает слова и выражение лица мамы. С которой я сама царапаю ладони ногтями, сопротивляясь иррациональному желанию заглянуть за светлую дверь палаты, отделявшую меня от Дениса.       Я невесело подумала, что, увидев меня, он встанет с койки и выйдет вон, да хоть бы из окна, даже с переломом ноги.       Оказалось, что у него действительно перелом, только руки, и сотрясение мозга. А ещё, что надо было подождать лишь два часа сорок минут, исходить широкий коридор вдоль и поперёк, изучить все трещинки в краске на стенах и до крови сгрызть ногти на больших пальцах, чтобы он уснул, а я смогла просочиться в палату, плотно прикрыв за собой дверь.       Пять шагов до кровати были самыми трудными в моей жизни. Я шла против всех своих принципов и воспитанных правил поведения и уважения, но никак не могла заставить ноги остановиться. Я ставила на кон риск упасть в свои пугающие чувства и загнуться в муках, о которых он не узнает, – никогда не должен узнать!       Я заключала сделки с совестью, не представляя, чем буду с ней расплачиваться.       Я не знала, как мне быть рядом с ним, даже сейчас, когда он крепко спит, и при этом остаться собой.       Смотреть из теней. Выглядывать из-за углов. Неуверенно сесть на стул у кровати, убедившись, что длинные ресницы не подрагивают, а дыхание глубокое и ровное. Мне понравилось его слушать, такое размеренное, а потом и повторять. Мы будто дышали вместе.       Он помог мне успокоиться и придал смелости пододвинуться ближе. На целый сантиметр, неожиданно ставший моей первой победой над своим сопротивлением.       Второй стало прикосновение. Бинт на руке царапал дрожащие пальцы так же, как моё частое дыхание – губы. Я никак могла избавиться от ощущения, что иду по канату, натянутому через пропасть, внизу которой бурлят и пенятся, копошатся мои неопределенные, страшные чувства.       Одно движение, один взмах темных ресниц – и я рухну вниз, окажусь нанизанной на рога, пронизана клыками, выжжена до мертвой пустоты.       Мой лучший друг – одиночество, так почему я от него отказываюсь, продаю за дрожь страха в груди и в пальцах и за риск оказаться распятой на кресте собственной совестью?       Третьей победой стало его прикосновение. Он во сне нахмурился резко и перехватил мою ладонь своей огромной, словно действительно возможно ощутить лёгкую щекотку сквозь толстый слой бинта и гипса и отреагировать.       Я думала, что умру от разрыва сердца, а получилось наоборот. Я заражалась, заряжалась теплом его сухой кожи, прорастала в него нитями вен и взглядом, а в груди птица билась в истеричном ритме, ломала крылья и пела.       Пела от удовольствия.       Голубоватые нити вен оказались не просто горячие. Раскаленные. Пульсирующие точно так же, как кончики моих пальцев. Манящие взгляд проследить по каждой и заблудиться в переплетениях.       Мне вдруг захотелось, чтобы он открыл глаза. Вздрогнул, взмахнул ресницами и впился взглядом мне в лицо, безошибочно ощутив, что прямо сейчас рядом с ним происходит самое настоящее преступление. Хотела оказаться пойманной и разбитой неминуемой гримасой брезгливости. Хотела улыбнуться в ответ и извиниться, прежде чем исчезнуть и подумать, как выбраться из путаницы тропинок, куда меня неосторожно завело любопытство и желание коснуться недосягаемого.       Коснулась.       Сгорела.       Позже я буду пытаться об этом забыть, но противоречиво злиться. Надо бы на себя за слабость, но нет – на него, за его непреодолимый для моих систем магнетизм.       Позже, я буду пытаться через силу подружиться с его братом и научусь пользоваться его интересом к себе, чтобы подобраться ближе к Денису.       – Выздоравливай, – шепнула я ему на прощанье.       Он действительно выздоровел. А я безнадёжно, безвозвратно заболела.