Перезаряжай

      Я просыпаюсь от удушья, стянувшего шею и грудь плотным слоем полиэтилена. Невозможная духота стискивает меня со всех сторон, тянет под кожей жаром и зудом, заставляет рывком сесть, а потом и вылезти из постели, мало заботясь, что мои порывистые движения запросто могут разбудить Дениса.       Отпечаток его ладони остаётся у меня на животе раскаленной печатью, давая прекрасную возможность списать отвратительное пробуждение на впитанную моей кожей нетерпимость к любым прикосновениям, и тем более объятиям во время сна.       Я не трачу время, чтобы рассмотреть веер ресниц на щеках, взъерошенные волосы или почти что сползший с руки бинт, истрепанный и разорванный на лоскуты моими же зубами и ногтями. Хватаю с тумбы телефон и с пола чёрную рубашку и торопливо выхожу в кухню.       И только там окунаюсь в себя, заодно заметив множество пропущенных и два сообщения от Наташи. Блокирую экран и ловлю в нем отражение своей шеи, украшенной цепью ярких засосов и следов укусов. Раньше, чем успеваю себя остановить, пальцы уже прослеживают каждый шаг между пятнами разной насыщенности и размера, и каждое прикосновение стекает под кожей вниз до самого живота.       Не жалею.       Ни минуты из всех, что раздумываю, взять ли сигарету из валяющейся на столе измятой пачки. Тянусь к ней, растирая по нёбу фантомную горечь поцелуев, щедро подаренных мне ночью, но в последний момент хватаю лежащую рядом зажигалку и медленно прокручиваю колесо.       Раньше меня это успокаивало. Теперь же откладываю сразу, как большой палец съезжает вниз и высекает искру. Последнее время во мне и так плещется слишком много взрывоопасных чувств и мыслей, готовых рвануть без предупреждения.       Когда-то я уже не представляла, как мне жить дальше, как продолжать топать по дороге, резко ушедшей из под ног или внезапно покрывшейся толстым слоем льда потерь. Получилось. Вышло. Падала и вставала. И дальше смогу, не впервой мне собирать себя обратно из кровоточащих кусков.       В этот раз я истекала кровью и уничтожала себя с удовольствием. Со всей самоотдачей, на какую только способна, прекрасно зная, чем все обернётся, и что терпеливо поджидающая позади рассвета реальность не пощадит меня.       Но больно все равно. Теперь я должна Денису, и даже понимание, что секс не имел никакого отношения к деньгам и долгам, не избавляет от ощущения, что я вновь запачкалась, с размаху прыгнув в знакомую яму с грязью. И не остановлю это упоительное унижение, пока будет хоть мизерная возможность привязываться к нему как можно крепче. Цепляться, вгрызаться, влюбляться до тех пор, пока сам не вырвет меня из себя с мясом.       Я признаю свою слабость, позволяю себе ею насладиться сполна, медленно и неотвратимо лечу все ниже в эту яму, широко раскрыв глаза и раскинув руки в стороны и ловя каждый упоительный миг, прекрасно зная, что взлететь не суждено, а вот разбиться – неизбежно.       Я так устала сопротивляться сжирающим изнутри бешеным зверям чувств, за шесть лет ненависти одичавшим окончательно, что на минуту просто ставлю саму себя на стоп. Замираю точно в том моменте, где нарушила все свои внутренние правила, сломала так тщательно встраиваемые стены из гнева и обид, перешагнула рассыпавшиеся песком останки гордости. Развеяла пеплом все, чем жила раньше. Я позволяю себе признаться, что по-настоящему испугалась его первого за долгие месяцы, – за восемь лет, – прощания.       И нырнула в омут с головой, сразу хлебнув смертельную дозу своих признанных чувств.       Денис появляется передо мной намного раньше, чем я ожидаю его и ощущаю готовность встретиться с его пронзающим насквозь взглядом. Тот самый, что выбивал из под моих ног плитку школьного коридора своей твёрдостью, теперь медленно, с утверждённым правом собственности скользит от босых стоп по голым ногам, задерживается на открытой линии от пупка к шее, светлеющей в так и не застегнутой рубашке, и напоследок впивается мне в лицо, найдя желанную жертву.       Мой страх.       Отвернуться мне не позволяет гордость, а ему – откровенное удовольствие от рассматривания написанных на моем лице эмоций. У меня нет сил их скрывать, да теперь и смысла нет после того, как вывернула перед ним наизнанку все свои слабости.       Свою единственную слабость, спрятанную в самый тихий и тёмный уголок души, где она за много лет забродила и превратилась в крепкую, крепленую зависимость.       Теперь мы не на равных. Я все ещё не знаю его болевых точек, в то время как он меня превратил в одну сплошную открытую рану.       Он берётся курить, не сводя с меня блестящего взгляда, а мне срочно надо занять чем-то руки. Принимаюсь что-то искать в шкафчиках. Запоздало успокаиваю себя, подгоняя под глупое поведение необходимость отыскать чай, а следом сочиняю и неодолимое желание его выпить.       – Туда не лезь, – произносит Денис, не сдвигаясь с места, лишь глядя на мои нарочито размеренные движения и неторопливо выдыхая облако сизого дыма. – Там шприцы.       – Это тоже написано в твоей папочке обо мне? – поддаюсь спасительной, родной злобе, и щедро добавляю её концентрат в голос.       Может, поэтому меня так лишило равновесия его незримое присутствие в моей жизни? Я ведь точно так же поступила с ним. Разница лишь в том, что ему об этом неизвестно. На мгновенье становится интересно, как бы он отреагировал, узнай о моей слежке за ним когда-то очень давно.       Он не простит. Так же, как не могу простить я. И мне плевать, чем он прикрывается – братом или странным желанием обеспечить мне безопасность, которое я до сих пор отказываюсь принимать за чистую монету. Его слова ничего не стоят, и этот урок я себе забыть не позволяю даже на пороге в мой личный ад.       – Это мне сказала Наташа, – размеренно отвечает Денис, ловко выманивая моё изумление, и замолкает, давая мне вдоволь прочувствовать сказанное.       – Ты обсуждал меня с ней?       – Иначе зачем я бы к ней поехал, – он равнодушно пожимает плечами. Замечаю истлевший кончик сигареты и толкаю ему по столу стеклянную пепельницу, тут же им перехваченную, словно мы и это уже отработали.       А впору было схватить чертов стеклянный круг и запустить ему в голову, чтобы до него дошло, что он делает со мной подобными заявлениями. А потом спросить: зачем, Денис? Неужели ты сделал недостаточно?       – Она рассказала о маме?       – Да, – он вдавливает фильтр в дно и встаёт прямо, кривит губы в усмешке. – Ты вроде что-то искала.       – Твою совесть, – цежу тихо, отворачиваясь, но он слышит и отвечает без тени улыбки.       – Зря стараешься, у меня её нет.       – Значит, ты и я друг друга стóим, – выдаю его же слова, бросив уже потерявшие смысл попытки выглядеть очень занятой. Предпочитаю не замечать, как его губы сжимаются, стягиваются словно воском, а в глазах появляется хорошо знакомая мрачная тень.       Я умело научилась провоцировать его гнев. Настолько, что иногда сама не понимаю, чем умудрилась вызвать его на этот раз.       – Сколько денег ты отдал Жене на мою маму? – Мне доставляет настоящее удовольствие его короткая растерянность, скрытая почти сразу, но уже жадно мной схваченная. – Не трудись спорить. Я помню: ты не знал, на что даёшь. Сделаем вид, что ты сказал правду, а я тебе поверила. Сути это не меняет. Ты давал. Я брала, не зная, от кого, и использовала в своих целях. Вопросы?       Я делаю что-то совершенно не то, открыто и хлестко издеваясь, склоняю голову к плечу и облокачиваюсь на холодную столешницу. Хищно слежу, как он срывается с места, обходит вокруг стола и грубо хватает меня за плечи, заставив выпрямиться.       – Ты чего нахуй добиваешься? – он едва не встряхивает меня, как дерево с плодами. Странное дежа-вю с ночной дороги у леса свербит в носу запахом влажной хвои и земли.       – Справедливости, – щедро насыпаю ему своей невинной улыбки, про себя думая: как скоро рванет? Его ярость знакомая и родная, укутывает меня одеялом мурашек и плюхается в живот вязким возбуждением, а в руки – порывом оттолкнуть его от себя как можно дальше.       Чтобы потом столкнуться и высечь сноп искр.       – Я не хочу от тебя слышать больше ничего про деньги, – рычит он, больно упираясь лбом в мой.       – Мне, честно говоря, наплевать, – вышвыриваю свою улыбку вон за ненадобностью и скалюсь так же, как он сам, – хочешь ты или не хочешь. Я тут не для того, чтобы следовать твоим желаниям.       – А зачем ты тут, Верони-ка?       – Расплатиться, – шиплю рассерженной змеей, прекрасно понимая, какие мысли роняю ему в голову о прошедшей ночи, только чтобы тут же выкорчевать их без пощады. – Деньги, Денис. Я должна тебе только их, и ими же я верну долг. Поэтому если ты мне не скажешь точную сумму, я найду свои записи и посчитаю сама.       Я вижу, что он хочет что-то сказать про Женю – только с именем брата в его глазах появляется эта лютая тень презрения и неприязни. Сдерживается, прикрывает глаза и медленно выдыхает через нос, ослабляя напряжение и в пальцах, под которыми уже саднит пульсирующими пятнами и новыми синяками назавтра.       – Твое ебаное упрямство...       – Всегда тебя бесило, я помню.       – Восхищало, – выдает тихо и привлекает меня к своей груди. Неожиданное объятие удивляет куда больше, чем тут же оказавшийся в моих волосах нос и шум громкого, глубокого вдоха.       Точно знаю, почему незамедлительно выпутываюсь из его рук, отпустивших с неохотой: такие жесты слишком интимные, нежные, мне чуждые. Я так не умею – ни испытывать, ни тем более принимать.       – Раздражало тоже местами, – добавляет Денис, чем даёт прекрасную возможность не искать судорожно ответ на первую часть, отдавшуюся в груди неуверенным удовольствием.       – Сочувствую. Так мы договорились?       – Не совсем.       – Что это будет теперь? Душу продать? Неделю тут провести?       Мне действительно интересно, какие у него нынче расценки, и я выжидающе смотрю на то, как он хмурится, тянется к пачке, но рассерженно откидывает обратно. Он вскидывает лицо с выражением настолько неожиданно уязвимым, что я просто не успеваю подстроиться, среагировать на экстренную тревогу, врубленную утечкой чужих чувств, и не успеваю дать заднюю в неожиданном повороте разговора.       – Хотя бы попытайся понять и принять, что я уехал.       Мой мир резко схлопывается до размера двух крошечных точек зрачков, погружая в панический вакуум с всего одним молоточком, стучащим размеренно и точно. Спроси. Спроси. Спроси.       Спроси, почему он просит понимания и принятия. Почему не прощения?       А внутри подло нашептывает мерзкий внутренний голос: уж не потому ли что знает, что я никогда не смогу выполнить и первых двух пунктов, даже не замахиваясь на эту последнюю, самую смелую, недостижимую для моих обид вершину.       Для начала мне нужно принять собственные ошибки, прежде чем лезть в причины его отъезда. Мне не нужно знать его причин, скрывающих слишком много того, к чему я никогда не буду готова. Однажды я устану терзать ошметки разодранных надежд догадками. И спрошу. Но не сегодня. Пока мне достаточно его вполне соответствующего моей действительности «Потому что идиот».       – Зачем ты привёз меня сюда?       – Чтобы не оставлять одну. Ты в бреду могла натворить что угодно.       Я смеюсь несдержанно и легко, словно услышала первоклассную шутку. Как будто мне нужно бредовое забытие, чтобы натворить какую-то хуйню.       – Я разбила зеркало.       – Надеюсь, обойдёмся без вопросов о его стоимости, – он прикрывает за шуточным тоном и опустившимися ресницами пряную, острую угрозу. А я делаю вид, что вовсе об этом не думала.       – Покажи, – тянусь и без разрешения переворачиваю его руку ладонью вверх.       Ответ в количестве крови на моей майке, найденной в ванной, ловко выпрыгивает на меня двумя неровными серпами глубоких порезов на смуглой коже ниже сгиба локтя. Он царапает мой взгляд краями изломанной линии от запястья до середины предплечья, словно стекающей набок под конец, сплетается с толстыми нитями вен и вытягивает из меня иррациональный, нездорово-восхищенный выдох.       Я больна им.       – Надо перевязать заново, – выдавливаю внезапно сипло и действительно собираюсь искать бинт. Сразу, как закончу водить пальцами по его коже, испачканной ржавыми мазками и засохшими неровностями. Ночью кровью истекала не только я.       Жидкое желание разносится импульсом по телу точно в живот и в рот выступившей слюной, и я вскидываю взгляд.       Денис неотрывно смотрит на мой рот и поднимает руку. Считывает все в моем движении себе навстречу и проталкивает два пальца в податливо открывшиеся губы до самого горла, вынимает и тут же надавливает подушечками на кончик языка, доверчиво к ним прильнувшего.       Вылизываю его пальцы с остервенением не меньшим, чем ночью, откровенно подставляю свое учащенное дыхание и прикрытые глаза солнцу, любопытно выглянувшему в проплешину ватной серости неба. Оно самоуверенно смотрит в окно, подсвечивает возбуждение на лице Дениса с полуприкрытыми глазами, его потрясающе красивые пальцы, перемазанные в моей слюне и размазывающие её теперь по губам. Оно оставляет обличающие блики по влажной дорожке, проложенной его пальцами к моему подбородку и по шее, и тускнеет аккурат когда ногти Дениса касаются ворота рубашки, словно оно запоздало вспомнило о приличиях, застыдилось своей навязчивости и поспешило скрыться.       Мне снова тошно. В моей коже, слишком тесной и не вмещающей всех желаний, что вихрем путают органы в моем животе и в итоге сваливают их в неразборчивый, пульсирующий ком похоти в самый низ.       Одной ночи мне было чертовски мало.       Без раздумий опускаюсь на колени. Рывком стягиваю с Дениса спортивные штаны и прижимаюсь все еще влажными губами к головке уже затвердевшего члена. Натягиваюсь на него быстро и до самого горла, тут же отклоняюсь и опять рывок, словно спешу уложиться в стремительно утекающее время, прикрывая глаза и сдерживая рвотный позыв. Мне нравится солоноватый вкус его смазки и кожи, вылизываемой с особенной тщательностью по окружности налившейся, упругой головки. Нравится ощущать в волосах его руку и его власть в давлении мне на затылок, проступающие влагой на моей неприкрытой коже между ног. Нравится течь от ощущения принадлежности ему.       Я чувствую себя самой настоящей блядью и кайфую от удовольствия, которое ловлю с каждого движения моего языка по извилистым выступающим венкам, с выпадов бедрами мне навстречу, с трения шелковистой кожи по уже саднящим губам, с упирающейся в горло головки и с выступающих на глазах слез.       Я хочу замедлиться и исследовать каждую тропинку на члене так же, как на руках, но отчего-то спешу вперёд, ускоряю движения-рывки и вцепляюсь пальцами в бедра Дениса, чтобы не потерять равновесие, потому что меня не на шутку шатает в жёстком водовороте удовольствия, и я боюсь прикрыть глаза и упустить ориентир обращенного ко мне сверху вниз лица.       Прерывается все резко – Денис грубо поднимает меня за волосы и вылизывает мне рот так же самозабвенно, как я только что его член, сглатывает мой надсадный стон и сажает меня на стол.       Я вскрикиваю от первого, резкого проникновения, и с размаху откидываюсь назад на собственные руки, а ногами цепляюсь за Дениса и приподнимаю бедра навстречу. Словно у меня все же получилось взлететь, и каждое размашистое движение его бедер подбрасывает меня выше. В температуре тела. В тональности стонов. В желании дотянуть его на ту же высоту шального удовольствия, куда он отправляет меня точными ударами.       И ещё выше, когда он касается живота горячей ладонью, ведёт к груди и больно прихватывает сосок, тут же спускаясь ниже и заставляя вскользь спрашивать себя, с каких пор мне нравится боль. Гладит ребра, щиплет и шепчет что-то, чего не выходит понять напрочь вышибленным из тела сознанием парой особенно глубоких, резких толчков, после которых сложно воспринимать себя, как что-то отдельное от Дениса.       Этот секс заканчивается настолько же быстро, насколько неожиданно начался, и от этого приобретает пряный, острый аромат грязной интрижки двух людей, погрязших в неверных решениях.       Пульсация. Ударов крови в ушах и висках, взрывной волны в животе, члена между ног, дрожи в бедрах. Я вся превращаюсь в одно большое сердце, которое гоняет по кухне надсадное дыхание сразу двоих людей и имена, произнесенные на износ, вырванные друг из друга.       Вдруг я оказываюсь притянута обратно в вертикальное положение и втянута в поцелуй. Неторопливый, с тягучими движениями языка у меня во рту, такими неуместно-нежными после минета и откровенной ебли на кухонном столе.       Его руки оглаживают мою талию, а мои – по плечам скользят к шее, где находят свою цель: пробивающие насквозь удары его крови, точным синхроном с теми, что уже почти сошли на нет в члене, все еще внутри меня. Я отпускаю первая, отстраняюсь, насколько это возможно, будто кто-то другой вместо меня отвечал на продолжительный поцелуй, уже бережно сложенный в коробочку уничтожающе-живительных воспоминаний на будущее.       – Мне надо уехать, – вылетает из меня необдуманно, прежде чем я осознаю, что мне действительно нужно как можно быстрее оказаться на максимальном расстоянии от этого места и откровенного, яркого изумления Дениса.       – Куда? – он умело и быстро прикрывает эмоции за спокойствием, отходя от меня ещё дальше, словно одного шага между нами ему недостаточно, чтобы наклонился и надеть обратно лежащие вокруг лодыжек спортивки.       – Мне нужно... – как нельзя вовремя вспоминаю про звонки Наташи и собираюсь ими же прикрыться.       – Вероник, – перебивает будто бы мягко, но я ощущаю металлический запах запрятанных в вате голоса шипов. – Лучше не говори, что опять собираешься встречаться с Женей.       – Это не твоё дело, – одного прыжка со стола на прохладный пол хватает, чтобы напороться на его злобу, а заодно ощутить вытекшую из меня сперму, теперь сбегающую по бедрам вниз. – Тем более что за десять месяцев ты не потрудился хотя бы притвориться честным и рассказать мне правду про долг. А он – да. Мне нужно домой. Потом к Наташе. Вопросы?       – Один. Знаешь, в каком месте была честность Жени пять лет назад, когда он забыл рассказать тебе правду о том, откуда брал деньги?       Она настигнет. Острая боль вцепляется мне в загривок и отаскивает нас друг от друга, отталкивает грубо ударами взглядов друг другу в грудь, тащит нас обоих в комнату наперегонки. Его – за телефоном, а меня – растерянно остановиться у раскуроченной постели и вспомнить, что помимо изодранной майки в помойке и трусов на полу под окном тут нет ничего моего, кроме разве что осколков гордости, рассыпанных прямо среди множества светлых пятен на простыне.       Денис кивает на свой шкаф и сам же открывает ближайшую дверь, за которой на одной из полок прямо с вешалками лежат мои наполовину сложенные вещи, которые я сразу бережно расправляю. Судя по странном набору – лазурному сарафану, джинсам и пиджаку, Денис наобум сгреб первые попавшиеся вещи, а тут не глядя швырнул на полку, сразу забыв про них.       – Я спешил, – поясняет он и выходит, оставляя без внимания моё слегка растерянное «спасибо». А в гостиной встречает меня с выражением спокойствия, которому у меня уже не выходит верить. Я не хочу замечать, как он цепко прищуривает глаза, заметив, что я оставила на себе его черную рубашку, теперь заправленную в джинсы.       – Я просто хочу покончить с этим, – тыкаю ему в лицо своей бравадой, ни на секунду не искренней. Он, кажется, верит и твердо кивает.       – Понимаю. Пока ничего мне не возвращай. Позже у тебя будет возможность, – хлестким тоном отсекает попытку возразить и спокойно выдерживает мой пристальный, недоверчивый взгляд. – Без подвоха, честно. Просто постарайся дове... – он запинается об мой резкий, предупреждающий вдох, – ...набраться терпения.       – Хорошо, – я улыбаюсь ему вежливо, игнорируя и сжавшиеся в нить чувственные губы, собственную досаду и ощущение позорного отступления, когда надо бы спорить до последней капли крови и кипящей слюны.       Ведь не выходит найти ничего хорошего в моих ночных и утренних попытках забыться за его счет, которым просто не место в моем мире, наполненном до предела патологической ненавистью и недоверием, не оставившими даже крошки пространства для чего-то другого. Для желания обнять в ответ, а не отталкивать и дрожать от одной лишь мысли о подобной дерзости.       Не умерла все же Ника. Бьётся внутри груди, неистово тянется вперёд изрезанными руками, оставляя кровавые мазки на полу, ползет вперёд преданным котенком, готовая снова подставить тонкую шею под большую ладонь и доверчиво прикрыть глаза.       Я все ещё не жалею об этой ночи. Только о множестве до этого, восьмилетней давности, заботливо укрытых плотным одеялом из звёзд и приторно-сладкого клубничного аромата и ознаменовавших начало моего долгого, мучительного конца.       А потом звонит зажатый во вспотевшей ладони телефон, проявляя понимание и жалостливо протягивая повод отвлечься от того, как Денис сжимает зубы, легко качает головой и направляется обратно в спальню, словно тоже сожалеет о произошедшем разговоре и его безрадостном окончании.       Неизвестный номер на экране вызывает уже не прежний укол паники или злости, а лишь ощущение капитальной, вязкой усталости, и я серьёзно раздумываю просто сбросить вызов.       – Здравствуйте, меня зовут Елена, я представляю сеть...       – Не интересует, благодарю, – скидываю, уже выходя в коридор, замечаю в углу свои сапоги, выделяющиеся тёмным пятном невероятной предусмотрительности Дениса на светлой плитке. Даже обувь мне взял. Надо же...       А он выходит в коридор, когда я уже накинула куртку. Протягивает одной рукой мой старый телефон, второй вынимая из шкафа свою кожанку и словно не замечая, что я замерла в том же положении с так и не дотянутой до верха собачкой молнии.       – Я подвезу.       Он сам не понимает, насколько хитро выбрал момент вернуть мне телефон. Что своей несвоевременной для меня, – и своевременной для себя – выходкой сместил мой фокус с холодного «не надо, я доберусь сама» на вопрос куда более важный.       – Нашёл что-нибудь? – беспечно интересуюсь я, забирая телефон в родном чехле с птицей. Денис будто бы не реагирует ни на мой неожиданно игривый тон, ни на склоненную набок голову в жесте детского любопытства, но плечи его заметно напрягаются. Заметив это, позволяю своей улыбке растечься по лицу ещё шире.       – Программа для чтения сообщений извне, – он настороженно хмурится. Я улыбаюсь криво, победно, поднимая второй рукой розовый аппарат, до сих пор не уложенный в карман.       – Как тут? – уточняю, потрясая розовым корпусом из стороны в сторону.       – Нет, другая, – Денис отвечает с легкой задержкой, задумчиво рассматривая моё лицо, поперёк которого, должно быть, загорается в момент вспыхнувшая ярость, выжигая к чертям и улыбку, и правило держать себя в руках.       Пора привыкнуть, что с ним все мои правила рассыпаются никчемной трухой давно загубленного воспитания. Да и какому воспитанию есть место в мире, где единственный телефон без прослушивающей хуйни – это допотопный, купленный за семьсот рублей в первом попавшемся салоне связи и вызывающий у прохожих снисходительно-высокомерные ухмылки.       – Как же я тебя ненавижу!       Не смотрю, долетает ли мой плевок до цели, разворачиваюсь и покидаю квартиру, миную лифт и спускаюсь по лестнице, изо всех сил сжимая в руках все еще зажатые там два телефона, который теперь хочется выбросить в мусоропровод к ядреной матери.       Денис догоняет на первом этаже, в отличие от меня воспользовавшись лифтом, и берет за локоть с неожиданной мягкостью, из-за которой я едва не улетаю в стену, импульсивно вырвав руку.       – Не трогай меня! – стараюсь крикнуть, да погромче, но выходит какое-то низкое, нелепо-приглушенное шипение.       – Я не прослушивал тебя! – рычит он тихо в ответ, едва шевеля сжатыми в тонкую нить губами. А мне хочется, – так сильно хочется! – встряхнуть его за плечи и попросить, потребовать, заставить уже наконец прекратить делать из меня идиотку и вешать на уши лапшу своей лжи.       – Расскажи это своим программам. О чем ещё мне стоит знать? Жучок в сумке? Камера в квартире? Сыщик на соседнем этаже? Зачем? Зачем это делать, Денис? – спрашиваю тихо, закрывая глаза, чтобы не видеть, к какому из моих пунктов относится его многозначительное молчание. – Не надо мне рассказывать про безопасность. Женю ты нашёл, папу тоже. Сделке конец! – выкрикиваю с ударившей по слуху резкостью. Голос долетает до стен широкого проходного холла и возвращается обратно объёмным и преумноженным упреком несдержанности. Она же заставляет Дениса встать вплотную и почти что коснуться своим носом моего, часто и надрывно дыша короткими, яростными толчками мне в губы.       – Ей будет конец, когда я скажу, поняла? – он смотрит в видом покорителя, перед которым уже склонили головы и преклонили колени.       – Я тебе ничего не должна, Денис, – изо всех сил хватаюсь за хрупкую надежду, что мне послышались нотки приказного хозяйского тона, и совсем не то было произнесено, что он имел в виду на самом деле.       И снова с разлету ошибаюсь.       – Ой-ли? – он отклоняется и с выражением безусловного победителя рассматривает все оттенки эмоций, когда я недоверчиво распахиваю глаза шире.       Ты знала, на что шла, Ни-ка. Пожинай плоды своей слабости. Вку-шай. Да-вись.       – Мне пора, – выдаю помертвевшими губами, потерявшими чувствительность. Я выхожу на улицу, как в полусне, накаченная ядом чужой подлости до невменяемого состояния, до неспособности надышаться холодным воздухом и почувствовать столичную зиму за трескучим внутренним морозом, покрывшим сердце плотной коркой льда.