Перезаряжай

      Свадьба – довольно странное событие, смысла в котором я не видел никогда, да и не вижу до сих пор, даже стоя в большом светлом торжественном зале, задрапированном в нежные розовые цвета, под стать платью невесты. Точнее, теперь уже жены. Счастливой настолько, что улыбка не сходит с её лица с момента, как вышла из машины навстречу Ярославу, тоже счастливому до усрачки.       Я наблюдаю за ними, и по их поведению складывается впечатление, что они смотрят доступный только им двоим стендап – что во дворце бракосочетания они шептались с улыбками, а иногда и хохотали в голос, пока тучная женщина вела церемонию и рассказала про плывущий куда-то корабль, под названием Семья, что во время прогулки или последующего торжества.       Не восхищаться Яной сегодня сложно – она будто светится изнутри тем пресловутым сказочным светом феи, хохочет задорно и часто, но только со своим мужем. Все остальные удостаиваются лишь улыбки, либо искренне широкой, либо вежливо-отстраненной, либо прохладной. Последняя версия – исключительно для Регины, глядящей на брата и его новоиспеченную супругу обозленной соколицей из угла.       Признаться, я до сих пор не понимаю, зачем Яр согласился на весь этот фарс, да и трудновато анализировать происходящее, когда мне невыносимо тяжело отвести взгляд от Вероники, которая, очевидно, задалась сегодня целью напиться в ноль, а меня взялась игнорировать с тем же рвением, с каким год назад пыталась вывести из себя.       – Опять морда кирпичом, – раздается над ухом гогот. Глядя на Веронику, которую Наташа зовёт в центр танцпола, а та качает головой и салютует бокалом с игристым, я не заметил приближения друзей. Уже изрядно проспиртованный Гордей хлопает меня по плечу, прослеживая направление моего взгляда, и снова заливается хохотом. – Я знаю, кто следующий пойдет под венец. Яр, а подвязку кидать будешь? – Тот в ответ кивает, отвлекаясь на подошедшую пожилую пару гостей. – Видел? Готовься ловить, брат.       – Ты долбоеб? – добродушно спрашиваю я, лениво поворачиваясь в его сторону, и кривлю губы в ухмылке. – Не боишься, что в тебя прилетит? Инга явно не собирается никуда с тобой.       – Мы с ней женаты, не еби мне мозг, – отмахивается Гор.       – Загляни в свой паспорт, баклан, – советует Слава, не отрываясь от экрана телефона. – Мы не в средние века живём. Тут без штампа нет у тебя жены.       – А ещё девочки раздвигают ножки без всяких штампов, – подмигивает Гор, пошло ухмыляясь мне. – Хотя это только к Славе относится, ты по ходу уже упакован.       – Упакован тут только один. Напился, веди себя прилично, – подавляя волну гнева, отвечаю ровно, но что-то в голосе настораживает Гора, и он тут же переключается на Славу, сохраняющего по истине олимпийское спокойствие.       А я снова оборачиваюсь, но прежнее место нахожу пустым, и тут же принимаюсь шарить взглядом по толпе, ища уже изученое вдоль и поперёк ярко-красное платье в пол. Точно такие же яркие пятна нахожу на танцующих Наташе, Инге и прежде мне незнакомой Дине, а вот Вероники – четвертой подружки невесты в одинаковом с другими платье – нигде не видно.       Нахожу ее почти сразу – она общается с девушкой в строгом платье – менеджером этого зала, с которой Вероника утрясала все вопросы по организации. Менеджер в чем-то ее убеждает, указывая в телефон, а та в ответ непреклонно качает головой и указывает рукой в сторону выхода и ближайших к нему столов, словно выгоняет работницу. Менеджер сначала хмурится, слушая Веронику, а потом широко улыбается и кивает, принимаясь снова что-то ей затирать.       Порыв подойти и предложить помощь бракую сразу – она скорее загрызет, чем примет её.       Дикая.       Моя дикая. Пусть и не признает этого пока что, но я знал, на что иду, и терпения мне не занимать. Её защита передо мной сбивает с толку – то непрошибаемая, то неожиданно она опускается, являя мне во всей красе нежную, уязвимую душу, истекающую виной и обидой. Изводит. Выводит. Доводит. До края терпения, где не подойти к ней – почти невыполнимая задача для моей выдержки, особенно когда тонкая лямка яркого платья в который раз соскальзывает, оставаясь болтаться ниже плеча бесполезным атласным росчерком и вызывая нестерпимый зуд в пальцах.       Я не пью – сам не знаю, почему. Дальше порции коньяка за счастье молодых уйти не захотелось. Наверное потому, что Вероника решила пить за двоих, а я не смогу поручиться за её безопасность, если сам улечу.       – Денис, привет, – раздается сбоку знакомый нагловатый голос, и сама Регина предстаёт передо мной, блестя своим коротким чёрным платьем.       После выкрутасов Вероники я не могу смотреть на эту девушку, как прежде, словно узнал о ней что-то, что знать мне было не нужно и не хотелось. Вот и сейчас в блеске её густо подведенных синим цветом глаз мне мерещится упрек, а в скрещенных на груди руках – ее попытка защититься от меня и каких-то там чувств.       – Ещё раз, – коротко улыбаюсь, и тут же вспыхнувший на её щеках румянец вызывает у меня досаду. Замечаю в её волосах конфетти и указываю рукой. Она хватается за голову, но не находит ничего. Я молча вынимаю блестящую розовую бумажку и показываю ей.       – Тебе нравится праздник? – спрашивает Регина задумчиво. – Как невеста выглядит?       Готовый отвечать на первый вопрос, стопорюсь на втором. И даже не слова цепляют – но вложенная в тон злоба. Регина, словно подсказывая мне, находит в толпе танцующую в компании Инги невесту и кривит лицо в гримасе.       – Фея, блядь, – выплевывает она грубо. Я едва сдерживаю порыв грубо встряхнуть её за плечи. Но вместо этого присматриваюсь внимательней. Она исходит яростью и, наверное, ревностью, словно выкипающая кастрюля.       – Ты понимаешь, что ведёшь себя как минимум некрасиво на свадьбе собственного брата?       – Ее тут никто не держит, – раздается сбоку холодный голос, влетающий мне в грудь прицельным ударом сосульки. Вероника подходит, медленно переставляя ноги и грациозно покачивая бёдрами, словно модель по подиуму, и будто вовсе не влила в себя уже бокалов шесть как минимум. Только вот презрение на её лице не модельное, а самое настоящее – человеческое и не сдержанное ничем.       Она переводит взгляд куда-то вниз, в район моей руки, потом смотрит на макушку Регины, поджимает губы и подходит к ней ближе, даже не пытаясь обратить свое внимание на меня.       – Одноклассница Инги, – Регина расплывается в ядовитой улыбке. У меня в голове мигает предупреждающий сигнал, и я сразу встаю между ними, мягко оттесняя Веронику назад. Она, не ожидавшая этого, хватается за меня, видимо потеряв равновесие.       Взгляд Регины тут же цепляется за ее пальцы на моем плече, и она стремительно краснеет.       – Она права, – говорю я тихо, но серьёзно, глядя на закипающую девушку. – Ты свободна уйти, если тебе не нравится тут быть.       – Протокол требует...       – В задницу протокол, когда ты не можешь убрать со своего лица это выражение и порадоваться за родного брата, – рычит Вероника, в порыве подаваясь вперёд, и не замечает, что прижимается грудью к моей руке, а ногтями впивается в плечо. – А теперь, Регина, поверни уши в мою сторону, слушай и запоминай. Это торжество во многом организовывала я. И как организатор я запросто смогу устроить так, чтобы тебя отсюда убрали и больше не пускали. Охрану видела снаружи?       Регина, до этого смотревшая на мое плечо, поднимает вверх широко распахнувшиеся глаза, в которых плещется изумление. Как бы ни был велик соблазн обернуться и посмотреть на Веронику, я не свожу глаз с Регины, не уверенный, что она не дойдёт до зачинения драки. Особенно когда она щерит зубы, подаваясь вперёд, но натыкается на мой взгляд и отступает, глядя поверх моего плеча с утроенной злостью.       – Ты такая смелая, пока он тебя прячет? Выйди сюда, или слабо?       Я мысленно чертыхаюсь, и рука сама собой тянется назад, где я вслепую нахожу Веронику, а точнее моя ладонь ложится на ногу в районе бедра. Но Вероника и не делает попытку подойти. Наоборот, она заливается тихим смехом, который проходится по моей шее сзади очередью мурашек и вынуждает обернуться.       – В отличие от тебя я помню, где нахожусь. Если ты так хочешь меня поцарапать, давай завтра, хорошо? – она щурится, победно улыбаясь и ясно просчитывая, что в этой битве у Регины нет шансов. Сила характера, воля, власть организатора и хорошие отношения с невестой явно на стороне Вероники. – Телефон продиктовать? Наберёшь мне после обеда, – она нарочно подливает масла в огонь, и мне кажется, что не собирается останавливаться. – Если...       – Ник, – одергиваю я, не подумав в спешке. Она тут же прерывается, как будто в себя приходит. Переводит на меня глаза цвета шоколада с каплями коньяка и хмурится. Выцепляю проворный розовый кончик языка, пробежавшийся по нижней губе и оставивший на красной помаде блестящий след, и на секунду выпадаю из конфликта, вспоминая её вкус.       – Я не собираюсь скандалить, – наконец, говорит Вероника высокомерно и отходит на шаг назад, переводя лютый взгляд на Регину. – Мне наплевать, что твой брат будет сердиться на меня завтра, если я вышвырну тебя отсюда сегодня. Но я хотя бы смогу обеспечить Ярославу и Яне спокойный праздник. Если не можешь спокойно на неё смотреть – закрой глаза или огурцы на них положи. И подумай вот о чем: в этом зале Яна – единственный человек, который пытается относиться к тебе с человеческим теплом. Не ищет, как помочь тебе, исправить, настаивать на путь истинный и в черепе покопаться. Она пытается тебя понять и принять. Если я увижу ещё хоть один фортель, один взгляд или выдох не в ту сторону, я вышвырну тебя отсюда. Или сделаю все, что в моих силах. Не думаю, что Ярослав мне помешает. Услышала?       Регина переводит на меня растерянный взгляд, словно ища защиты или подтверждения, но я просто многозначительно киваю, думая про себя, что если кто и полезет мешать Веронике выставить Регину – так это сама Яна. И Слава, конечно.       – У тебя ещё конфетти в волосах осталось. Денис, выручи даму, – раздается сзади сладким голоском, выманивая моё недоумение и снова разворачивая к Веронике, уже шествующей прочь спиной ко мне. Чувствую, как по моему лицу расползается довольная улыбка.       Ну и с кем из нас ты играешь в эти игры, Вероника?       – Ты позволишь ей это? – спрашивает Регина, возвращая внимание к себе, и тянется к моему плечу ладонью, но останавливается и бросает руку вниз безжизненной плетью, глядя с грустью. – Строить из себя хозяйку, распоряжаться...       – Я – позволю, – отвечаю честно, глядя с той же строгостью, не пуская во взгляд жалости, что вызывает во мне Регина. – Вопрос в том, что себе позволят хозяева этого праздника, увидев, что ты не можешь угомониться. Регина, послушай меня, пожалуйста, очень внимательно, – прошу мягко. В голове Вероника язвительно напоминает, что меня Регина может послушать. – Пожалуйста, прекрати искать конфликтов. Если ты злишься, ты можешь поговорить об этом...       – Да с кем?! – взвивается Регина, вся приходит в движение, машет руками и ведёт плечами, словно ей тесно в самой себе, и шипит: – Вы ничего не знаете!       – А ты говоришь? Регин, с тобой никто не хочет ссориться, ни у кого к тебе тут нет претензий, увидь это. Твои братья любят тебя, Яна пытается ровно общаться. За что ты так злишься?       – Да потому что всем положить на меня, даже им, и тебе тоже, и Яне вашей святой тоже! Вам всем есть дело до всего вокруг, кроме меня!       – Так найди себе тоже дело, – предлагаю, кажется, очень логичный вариант, и даже ощущаю прилив гордости. – У тебя учёба, так учись так, чтобы всем завидно было. Пойди подработать, в секцию какую-нибудь поступи. Когда своими делами займешься, перестанешь злиться, что все вокруг заняты. Тебе будет не до них. Поговори с братьями, или найди себе того, с кем захочешь сама общаться.       – Знаешь что, Денис, – шипит Регина, зло сужая глаза, которые за броским макияжем совсем теряются. – Иди ты нахуй. Психиатр ебаный.       – Ну в психи я тебя уж точно не записывал, – ухмыляюсь, глотая разочарование и теперь лучше понимая поникший вид Славы, стóит ему заговорить о сестре. Как с ней вообще общий язык найти? Регина смиряет меня темным взглядом, прежде чем уйти куда-то в толпу.       Ко мне подходит Слава, как джинн по зову мысли, и вкладывает мне в руку стакан с коньяком и болтающимися в нем кубиками льда.       – Все веселятся, а ты унылый. Случилось что?       – А то ничего. Заебался я, Слав, – выдаю откровенно, в три глотка выпивая содержимое. – Где они сейчас, эти двое? Женя с девкой своей полоумной. У меня ощущение, что они сюда могут заявиться от скуки. Их можно контролировать, только если под замок посадить.       – Расслабься, они в Штатах, оба. Улетели сегодня. Живут они, кстати, вместе. Там мой человек.       – И ты молчал?       – Ты не спрашивал. Уехали они, все, не будет уже их в вашей жизни.       – Это что за сказка? Ты где её услышал?       – Да не нужны вы им, они вам насрали уже, успокоились. Все.       – Слав, ты пьян? Женя на игле, он блядь пешком с полюса сюда придёт, если моча и доза в извилины ударят. К тому же Вероника со своим отцом встретится, и Шурман не сможет в стороне остаться.       – А может не встретится, – спорит Слава, но на мой многозначительный взгляд реагирует понурым вздохом. – Тебе лучше знать. Я тоже заебался, – придя к этому безрадостному заключению, он чокается с моим стаканом, где уныло звенят уже подтаявшие льдинки, и опрокидывает собственную порцию. – Что у вас с ней происходит?       Ловлю себя на том, что нашёл взглядом Веронику, сам этого не замечая, и молча пожимаю плечом.       Люблю её. До одури и неадеквата, сгораю в желании позаботиться, накормить обедом, обнять, узнать её на всю возможную глубину и даже дальше, вылизать до горла, выебать до трясущихся ног и слез на глазах. Пригласить её на свидание и не ожидать, что она пошлёт меня дальше, чем только что Регина.       А она стоит под светом прожекторов и от сердца смеется о чем-то с такой же радостной Динарой – близкой подругой Яны, с которой и я, и Вероника познакомились только сегодня утром. По мне Динара излишне резка и шумна, вся она кричит об индивидуализме и похуизме на любые правила, но отчего-то именно с Вероникой они спелись и каждый третий мой взгляд в сторону приходится на этих двоих, что-то живо обсуждающих между собой с блестящими глазами.       – Ничего не происходит.       – Что у вас произошло? Почему она смотреть на тебя не хочет? – настаивает Слава, чем проявляет не свойственную ему бестактность, неожиданно больно бьющую по нашей дружбе плетью моей скрытности.       – Потому что, Слава, я её предал, – отрезаю, жалея, что в стакане пусто, и оставляю Славу, чтобы уйти к бару.       А Вероника неотступной тенью преследует меня по пятам, парúт за спиной, не отходит ни на шаг, охотится за мыслями не хуже кровожадной валькирии. Только не в роскошном платье с разрезом до самого верха ноги, изящно уложенными на затылке завитками длинных волос, взглядом охотницы и кровавой помадой, красным сигналом не дающей подойти ближе, а с короткими волосами с забавно пушистыми одуванчиковыми кончиками, с наивным взглядом широко раскрытых глаз, с тощими плечами под объемной толстовкой.       С тихим голосом, едва слышным даже в тишине ночного леса.       Мы ведь друзья?       Она издевательски попадает в поле моего зрения, когда я хочу уже прекратить это безумие и выкинуть её из головы хоть бы на час – она кружится на танцполе в объятиях одного из гостей. Улыбается. Так очаровательно, что я хочу подойти и оторвать их друг от друга, а Веронике на палец надеть кольцо с самым большим камнем, чтобы никто не смел к ней подходить.       Эта мысль приходится по телу чередой холодных уколов, и я вспоминаю Яну с Яром. И осознаю, в чем секрет: Ярославу не нужна была свадьба. Ему нужна лишь счастливая улыбка Яны. Её мечта, сбывшаяся, озарившая её лицо светом искренней радости.       А что я готов сделать ради счастья Вероники? Могу смело сказать: что угодно. Потому что теперь, что бы она ни говорила, я знаю: прогнав меня из своей жизни, она себе счастья не обеспечит, а пока ей хочется поиграть – я буду наблюдать.       Ведь у нас это взаимно.       Поэтому я встаю нарочно так, чтобы меня было хорошо видно, и дожидаюсь, когда Вероника заметит меня поверх плеча своего партнёра. Моментально щурится, в глазах сверкает вызов, и она демонстративно снимает с плеча партнёра золотистую бумажку, что распыляются специальными устройствами по углам танцпола на потолке. Я ухмыляюсь, а внутри меня жрёт огромными кусками, рвет на клоки ревность, шепчет забыть о приличиях, забыть о личном пространстве и подойти к ним.       Я понимаю, какой я идиот, спустя две песни, и откровенно злюсь на себя. Резко разворачиваюсь, обещая себе игнорировать её до конца вечера так же, как она издевается надо мной. Выхожу в парк через стеклянные двери и отхожу в сторону высокого зелёного лабиринта. Место для свадьбы выбрано, надо сказать, великолепно. Что зал, что веранда, что территория для прогулок – все отлично украшено и подсвечено множеством крупных фонарей, и череда мелких освещает зелёный лабиринт изнутри замысловатой золотистой паутинкой.       Я брожу, стараясь думать о чем угодно, кроме Вероники, и возвращаюсь мыслями в детство, вспоминаю родителей, свою дружбу с Женей. Я всегда думал, что мы будем не разлей вода. Партнёры, которые всегда друг друга прикроют при других, а наедине первыми скажут в лицо даже самую нелицеприятную правду. Как же так сложилось, что теперь с братом мы на разных полюсах, а любимая девушка не досталась ни одному из нас? Хотя с тем, кем Женя стал, каким стал, мне однозначно было не по пути.       Ухожу вглубь лабиринта, потеряв счёт времени. Освещение тут все той же паутинкой, и я встаю на месте, запрокидываю голову и вдыхаю прохладу – максимально глубоко, будто дышу первый раз за вечер. Возвращаться в шум не хочется, но может понадобиться помощь, поэтому даю себе ещё минуту перекурить, а потом пойду назад.       Знакомый голос, словно моё персональное издевательство, – насмешка судьбы, не иначе, – звенит через зелёную стену справа в отделении от меня, и я застываю, вытащив сигарету из упаковки лишь наполовину.       – Я абсолютно серьёзно. Иди, не переживай, я догоню.       – Я тебя обидел чем-то? – у мужчины низкий, незнакомый голос, а я подхожу ближе к месту в стене, откуда слышны голоса, и пытаюсь рассмотреть происходящее сквозь ветки.       – Нет, не обижал, все хорошо. Правда, – в голосе Вероники появляются едва уловимые нетерпеливые нотки. – Иди.       – Давай хотя бы выведу...       – Я хочу побыть одна, у меня болит голова, вот и все. Дорогу я запомнила, дойду. Спасибо.       – Ну-у, как скажешь, хорошо. Буду ждать тебя в зале, хорошо? Не задерживайся долго, ладно? – подумав, отвечает гость, своей манерой разговора выдавая себя за капитального мямлю. Да ещё и идиота, готового оставить девушку в одиночестве черт знает где.       – Да, хорошо, конечно.       Любезная до усрачки, когда с левыми типами, готовыми в ногах у неё валяться. А мне по душе она настоящая, с лавой в глазах и калеными замечаниями, которыми надышаться, наобжигаться не могу. Со слезами на глазах и щеках, наконец-то освободивших её, выплеснутых хотя бы на один процент. Со слабостями, с силой, с заботой.       Наверняка ведь карточки около блюд, где в составе есть орехи – её рук дело.       Гость уходит, но только спустя пол минуты тишины я слышу тихое шипение, невольно вызывающее у меня ухмылку.       – Да в рот я это все имела. Клоунада...       Так и не рассмотрев ничего, прислушиваюсь: какая-то возня происходит за стеной, Вероника периодически ругается, но с места не уходит. Только топчется, бурчит что-то, да юбкой шелестит.       Оглядываюсь, примерно вспоминая, как шёл сюда, и возвращаюсь обратно, следя за левой стороной. Я брожу на вскидку минут пять быстрым шагом, когда улавливаю впереди знакомую возню и новую порцию совсем не женственной ругани.       Вероника извивается на месте, выкручивая назад руки, елозит пальцами по ткани на спине, но видимо желаемого не достигает и тяжело вздыхает, опираясь плечом на зелёную стену.       – Проблемы?       Услышав мой голос, она реагирует не как я ожидал – не подскакивает, не вздрагивает, не оборачивается юлой на месте. Плечи поднимаются в тяжелом вздохе, резче очерчивая линии лопаток над красной линией платья, а следом она склоняет голову к стене, подставляя шею под ласковый свет лампочек.       – Как же я хочу домой, Денис, – произносит она тихо. Стоя спиной, с тонкими линиями рук и открытых плеч, с выступающими ключицами, когда она медленно поворачивается, с несколькими воздушными завитушками, обрамляющими лицо, и необычно длинными накрашенными ресницами, она выглядит хрупкой фарфоровой фигуркой, которую по ошибке запихнули в кричаще-рубиновое платье и очертили соблазнительные губы в цвет сладкой, ею любимой клубники.       – Поехали, я отвезу, – предлагаю, внимательно её оглядывая с ног до головы в попытке понять, что за номер она только что выписывала в одиночестве. Она качает головой, а на губы ложится усталая улыбка.       – Я не могу. Я должна быть до конца.       – Ничего подобного. Пойдём.       – Не...       – Пошли хотя бы наружу, а там разберёмся.       Вероника прикусывает губу, качает головой и смотрит вокруг себя, прыгая взглядом по лампочкам.       – Иди, я догоню.       – Эти сказки ты расскажешь еще раз тому, кто оставил тебя тут в одиночестве, – отрезаю, не сдержав порыва. Вероника незамедлительно приосанивается, гордо поднимая лицо.       – А не много ли ты на себя берёшь? Может, ты и цвет моего белья знаешь?       – Если ты горишь желанием меня просветить, не смею мешать, – отвечаю не менее язвительно, протягивая руку. – Пошли. Не испытывай меня, пожалуйста. Если надо, я тебя на руках отсюда вынесу, Вероник.       Я точно знаю, что для многих девушек это было бы мечтой. Но для Воскресенской – это будет настоящим унижением. По крайней мере на той стадии отношений, на которой сейчас она и я. Её глаза предсказуемо сужаются, прежде чем она отворачивается и что-то берет с земли. Это оказываются сверкающие красные туфли на ненормальном каблуке, а я только теперь замечаю босую ногу в разрезе юбки.       – Ноги устали? – задаю вопрос, глупейший и самый, наверное, мужской, из всех возможных, но ничего другого в голову просто не приходит. Вероника морщит нос, качая головой.       – Натерла.       Ещё раз её оглядываю, но связи натертых ног с её извиваниями найти не могу. Вероника выходит вперёд, огибая меня и держа туфли в руке, а второй поднимая юбку перед собой.       Мы идём в молчании, и даже когда я молча забираю туфли, она не возражает. Всё упорно идёт вперёд, сосредоточенно глядя в землю перед собой, нахмурив брови и, кажется, прикусив изнутри щеку.       Минуты две спустя моей выдержке приходит конец. Я беру Веронику за локоть и разворачиваю к себе. Она звонко ойкает и морщится, а потом как-то вся сжимается. Я тут же убираю руку, совершенно теряясь в ее поведении.       – Я сделал больно?       Она открывает рот, качнув головой, но отчего-то не произносит ни звука целую минуту, вместо этого задумчиво глядя мне в лицо.       – Смотря про какой временной промежуток ты спрашиваешь, – говорит она наконец, устало улыбнувшись, глубоко вдыхая. Опять морщится.       – Что происходит? Скажи, я помогу, – настаиваю, не ведясь на отрицательную тряску её головы. – Вероник, пожалуйста. Что у тебя случилось?       Она оглядывается среди золотой паутинки, словно та может ей подсказать, что ответить или сделать, и устало вздыхает, ярче проявляя ямки над ключицами. Не к месту всплывает воспоминание, как я хотел нырнуть туда носом, когда наблюдал за ней из машины.       – Нам далеко до выхода?       – Не знаю, пять минут минимум, может больше. Мы не пойдём дальше, пока ты не скажешь, в чем дело.       У меня тем больше вопросов, чем несчастнее становится Вероника, глядя на туфли в моей руке.       – Мне надо расстегнуть платье, – на одном дыхании произносит она и вся стекленеет, замирает, но назло всему миру вскидывает лицо, глядя с вызовом и словно говоря «давай, смейся, я готова!». Я не вижу ни одной причины к подобному заявлению, кроме очевидно несвоевременных откровенностей, но Вероника выглядит очень напряжённой и серьёзной, без тени юмора или эротики, поэтому киваю, запоздало вспомнив её змеиные извивания с выгнутыми назад руками.       – Поворачивайся.       Она исполняет незамедлительно, являя свою спину, и я откладываю туфли, чтобы заняться молнией.       – Она застряла, и у меня не получилось, – её тихий голос звучит приглушенным шелестом и сходит на нет с моим первым касанием к ткани. Я честно стараюсь не поддаться желанию и не трогаю её кожу, сосредотачиваясь исключительно на молнии, но все равно задеваю теплую спину пальцами, и золотые светлячки ярко подсвечивают россыпь мурашек по лопаткам, вспуганных моими касаниями.       Вероника поворачивает голову и собирается сказать что-то ещё, но я дёргаю за собачку сильнее, и она резко съезжает до самого низа. Ткань раскрывается двумя красными лепестками в разные стороны, являя изящную светлую спину, сплошь покрытую мурашками, и клочок розового кружева трусов. Вероника принимается что-то делать, запускает руку в расстегнутое платье спереди.       Плюнув, что она будет ругаться, подхожу и осторожно заглядываю через плечо. У неё в руке лежит серёжка в форме трех острых зазубренных листьев, вокруг которой кожа ладони испачкана ржавыми мазками.       – Зараза, – едва слышно произносит Вероника, сжимая в кулаке украшение.       Её шея совсем близко ко мне, склонена и открыта, не считая нескольких завитков, упавших из причёски. Светлая кожа манит сладким ароматом, знакомым из воспоминаний вкусом, и я поддаюсь порыву, не берясь просчитывать реакцию Вероники: все равно бесполезно. Касаюсь кончиком носа выступающего позвонка снизу шеи и глубоко вдыхаю. Вероника реагирует бурно и моментально – вздрагивает всем телом, шумно вдыхает и прикрывается платьем спереди, как щитом. Я готов заметить малейший признак протеста, чтобы сразу отойти, но она стоит на месте, часто дыша через приоткрытые губы, и чуть повернув голову. Неспешно прокладываю носом дорожку выше – по шее, только чтобы спуститься по позвонкам шагами-поцелуями, пробуя её усыпанную мурашками кожу на вкус в который раз и млея, словно это – первый.       Для меня каждый раз с ней – как первое чудо. Оттепель после долгой мерзлоты, доверие и открытая спина после нанесенного в спину удара. Другой вопрос, что у меня под лопаткой точно такой же шрам, нанесённый её лицемерием. Я уверенно кладу руку на её поясницу и веду выше, очерчиваю лопатку полукругом, нарочито медленно, ощущая, как мышцы напрягаются под ладонью, прежде чем смягчиться и будто бы растаять. Мне кажется, что Вероника подаётся назад, льнет к моим губам и руке, хотя наверное это просто игра воображения, когда сознание желает чего-то очень сильно, до болезненной необходимости и томления в груди. Чем больше неспешных поцелуев на спине я оставляю, тем громче становится дыхание Вероники, а голову она и вовсе откидывает назад, вдруг начиная опасно покачиваться, словно пьяная. Велика вероятность, что так и есть.       Сразу отвлекаюсь от своего занятия и осторожно поддерживаю её за плечо одной рукой, второй обнимая спереди поверх все еще прижатого к груди, уже чуть сползшего платья.       – Давай застегну. Придержишь? – произношу тихо ей в ухо, утыкаясь носом в замысловато собранные волосы, сверкающие красными каплями камней-заколок.       Она вся сегодня похожа на открытую рану, истекающую кровью.       – А? – она поворачивает голову и являет потерянное выражение лица, словно действительно за последнюю минуту опьянела сильнее, чем за весь вечер.       И вдруг ломает все мои установки, все ожидания, все желания – она откидывает голову назад, кладя мне на плечо, и опирается на моё тело своим, прижимаясь голой спиной к моей рубашке.       – Ник, не засыпай, – прошу тихо, крепко обнимая её за живот и теперь тоже держа платье.       – Мне больно, – она почти шепчет, и я не уверен, что на самом деле слышу всхлип. Она поднимает серёжку и крутит в пальцах, позволяя острым камням сверкать и играть отражением лампочек в багровых гранях. А её пальцы и ладонь все еще испачканы уже высохшей кровью. – Она упала, провалилась как-то вниз, а платье узкое, я попыталась достать сверху, а она дальше упала. И там застряла. Я думала, потерплю до возвращения в зал, но очень уж сильно царапалась.       – Рану обработаем. Придержи платье, – прошу, помогая ей стоять прямо. Она послушно выпрямляется и дожидается, когда одежда окажется на месте и застегнутой. Напоследок прижимаюсь губами к её открытому плечу, обнимая за живот, но сохраняя дистанцию между телами.       – Денис? – она поворачивается в моих руках, но не сбрасывает их, а в лицо заглядывает уже даже не устало. Безжизненно. Рассматривает в деталях, спотыкаясь то на губах, то бровях или щеке, прежде чем утопить меня в коньячном золоте. – Знаешь, мне сейчас очень захотелось узнать, почему ты меня бросил тогда. Однажды... однажды я у тебя спрошу. Не говори пока ничего, ладно? Я не готова, – она кладет ладонь мне на губы короткой лаской, не дающей шанса ответить, и секунду выглядит до боли уязвимой, но тут же отходит, высвобождаясь их моих рук и надевая маску безразличия.       – Ты прав. Я могу уехать раньше, сил нет.       Порыв поднять её на руки сейчас как никогда силен, но внутреннее ощущение ошибки останавливает.       И гнев. Неужели она до сих пор не поняла, почему я уехал? Неужели верит, что я так ничего не узнал об их связи?       Вероника уходит на два шага вперёд, забыв про туфли и все еще сжимая серёжку в руке, эти орудия пыток для женщин. Я решаю пока оставить её в покое, а себе дать шанс ужиться с порцией ярости, вспыхнувшей резко и без предупреждения, как неисправная петарда.       Пока я прощаюсь с парнями, среди которых отсутствует Гордей, да и Инги в компании девочек тоже не наблюдается, Яна отводит Веронику в сторону и очень долго её обнимает, что-то щебеча и качая головой с видом яркого счастья. А потом зачем-то отцепляет от себя фату и приделывает её на Веронику, ожидающую конца этого номера с выражением вселенского смирения и усталости в глазах, умело замаскированных учтивой улыбкой.       – Пока, – раздается нам в спину, когда я уже веду Веронику по лужайке к парковке, придерживая за талию. Регина не дожидается ответа и убегает прежде, чем я успеваю обернуться. Вероника даже не пытается, будто знает, что бесполезно.       Мы едем в молчании, и под шум мотора Вероника засыпает минут за пять. Прямо в этой забытой фате, укрывающей голые плечи слоем розовой дымки, и со все еще зажатой в кулаке серёжкой.       Я точно так же цепляюсь за самообман. Отпустил прошлое? Плевать на то, что было там до меня? Да нихуя. Вероника мирно спит, изредка хмурясь, и не подозревает, что внутри меня происходит настоящая война. Против самого себя, против неё тоже. Осточертевшие загадки прошлого никуда не делись, и весить по тонне каждая не перестали – с годами они приобрели ещё по десятку килограмм налипшей сверху грязи заблуждений и ржавчины надежд.       Вероника просыпается резко, вздрагивает и принимается сонно шарить рукой в маленькой сумочке, пока не достает вибрирующий телефон. Сосредотачиваюсь на дороге, глядя строго перед собой, но к тишине сбоку прислушиваюсь внимательно. Что-то в ней настораживает. Боковым зрением улавливаю светящийся прямоугольник экрана, так и не заблокированного до тех пор, пока он сам не гаснет. Вместо этого Вероника, будто бы забыв про телефон вовсе, открывает окно и отворачивается к нему, лишая возможности заглянуть ей в лицо, и сидит так вплоть до заезда на парковку моего дома, даже не двигаясь. Могу только уловить её глубокое, частое дыхание, не слышное за ветром, но заметное по напрягающейся шее и ключицам, словно воздух в себя ей приходится заталкивать через сопротивление.       Заглушив мотор, смотрю на её затылок. Она поворачивается ко мне сразу всем телом, даже вперёд подаётся, опираясь руками на край своего кресла. И высматривает что-то в моем лице, прищурив глаза и скрывая их цвет тенью густых ресниц.       – Почему ты уехал? – спрашивает она требовательно. Я не успеваю сдержать снова вспыхнувшую злость, напрочь забывая спросить, что было в телефоне.       – Я думаю, что ты знаешь ответ.       – Скажи мне причину, – отсекает она ещё резче, не реагируя на мою эмоцию своей. Словно лишена возможности двигаться и чувствовать до тех пор, пока не получит ответ.       – А может, ты мне скажешь, Верони-ка? – вдруг понимаю, что готов тянуть время, лишь бы не поднимать эту тему, и оказался совершенно не готов говорить об этом вслух. Вспарывать себе брюхо и вынимать оттуда давно уже загнившие там, так и не растворившиеся обиды.       Вероника же отмирает и поднимает телефон, вслепую снимая блокировку и показывая мне что-то не экране. Она смотрит неотрывно мне в лицо, цепко сощурив глаза и не двигаясь, пока я рассматриваю фотографию.       Имя. Дата. Синие круги и треугольник печатей. Даже угловатый почерк врача, написавшего о восьмой неделе беременности. Все то же самое, словно мне снова восемнадцать, и мой мир вновь рассыпается прямо под стопами. Вероника тычет мне в лицо фотографией справки, круто изменившей курс моей жизни.       – Ну? Тебе это знакомо?       – Да. Вот из-за этого я уехал, – киваю на экран и выхожу из машины, не в силах выносить её взгляд, сверкающий и пронизывающий насквозь чем-то невыносимо горьким, так похожим на разочарование и боль.       Вероника не сразу замечает, что я открываю ей дверь, и выходит из машины на автопилоте, босая, молчаливая и пришибленная.       Внутри меня расцветает злоба. Пускает корни сорняк предположений: как она мне все это сможет объяснить, чем прикроет многолетнее предательство, о котором, как она верила, не знал никто.       – То есть ты увидел справку, – она поднимает выше телефон, глядя на меня в зеркало в лифте с плохо скрываемой горечью, – и решил уехать, не сказав ни слова.       – Именно. Я рассудил, что не хочу говорить ничего той, кто ничего не сказал мне о собственной беременности, – внутри меня неожиданно наступает покой и какое-то безразличие. Усталость от всех этих тайн и многолетней лжи укрывает плечи сухой стружкой, ложится осколками каменных плит, и под ними уже не хочется больше ворочаться и царапаться о каменную пыль разрушенных когда-то мечт.       Вероника проходит в квартиру первой и встаёт посередине гостиной. Она кладет телефон на стол очень медленно, словно боится нарушить порядок излишне резким движением. Она поворачивается ко мне красным языком пламени, живым огнём, струящейся лавой сверкающих гневом глаз, живым взрывом ярких эмоций в строгой геометрической обстановке комнаты, и толкает меня ближе к обрыву, за которым нет ничего.       Потому что одним своим видом она даёт понять, что где-то я совершил очень, очень страшную ошибку.       – Где ты её нашёл? – спрашивает Вероника размеренно, поднимая руки, и принимается снимать фату, а следом доставать шпильки из причёски, неотрывно глядя на меня. – Где увидел? Ты не мог её просто так найти.       – У Жени на столе, – отвечаю, следя за движениями её рук, вслед за которыми по плечам рассыпаются небрежные волны, кажется, созданные для моей ладони, моих пальцев.       – У Жени на столе, – повторяет она нараспев, складывая шпильки на столик точно таким же неестественно медленным жестом в аккуратаную кучку. – И решил, что поговорить об этом не надо? Что ты можешь залезть в чужую жизнь без спроса, узнать о чем-то глубоко личном, а потом уйти, не оценив разрушений от твоих рук?       – Ты хочешь померяться масштабом разрушений? – спрашиваю излишне резко, хотя понимаю, что тут что-то очень, очень неправильно. Критично неправильно. И её спокойствие, напоминающее скорее молчаливую агонию, это подтверждает.       – Я считала тебя своим другом. И верила тебе. Думала, что ты веришь мне. Что не станешь... за спиной... – голос её подводит, и пока я иду к ней, она глубоко вдыхает и встречается со мной прямым взглядом, уже стоя вплотную. – Самое забавное, что мне не в чем тебя винить. Я бы на твоём месте тоже так поступила, наверное, поэтому понимаю тебя. Теперь я хотя бы знаю причину, по которой ты меня бросил тогда. Хотя теперь это все уже неважно.       Она пытается обойти меня, но я ловлю её за запястье, твердо поворачивая к себе.       – Что неважно?       – Всё, – она тихо смеётся, но звук этот пропитан горечью и досадой. Она не пытается освободить свою руку, но лава в глазах потемнела, застыла толстым слоем невыразимой боли и стиснула меня самого со всех сторон. – Всё, Денис. Неважно, что я оплачивала долг не тому, у кого занимала, при чем самым низким способом из всех возможных. Неважно, что в итоге оказалась обманута. Неважно, что ты не пришёл поговорить со мной, когда узнал, что я в семнадцать была беременна. Неважно даже то, что я девственности лишилась только в восемнадцать, а этой вот бумажки не видела ни разу в жизни до сегодняшнего дня.       Её болезненная улыбка проходится наждаком по кровавым ранам от произнесенных только что слов, смысл которых свивается в хлещущие изнутри плети, ложится на шею гнилыми петлями одна на одну. Я стремительно проваливаюсь в черноту страшной правды, а голос Вероники доносится до меня, словно через стекло.       – В конечном счёте важно лишь то, что между нами никогда не было настоящего доверия.