Перезаряжай

      Из анабиоза у меня не получается выйти до утра. Вся ночь прошла в обход, не оставив ни воспоминаний о себе, ни минуты сна – только линии подсвеченных фонарями дорог, да бело-красных точек фар проезжающих машин. Ни минуты слез – едва выступив, они испарились, впитались обратно, и выдавить их уже не получилось. Да и не сильно хотелось.       Ничего не хотелось.       Причина. О ней я терзалась столько лет, столько мучительных минут, болезненных воспоминаний и воспаленных чувств – все это результат лжи одного человека, и я впервые за всю жизнь вскидываю глаза наверх и вою, кричу внутри себя.       Женя, за что ты так со мной?       Потому что я заслужила такую жестокость только после отъезда Дениса, когда резко скатилась в самый низ собственных моральных принципов. Но что я сделала, чтобы ты так поступил, когда между нами троими все было хорошо?       Чем я тебя так обидела, что ты меня предал?       – Денис! – выхожу из комнаты, требовательно зовя его, но в спальне никого нет, и самого хозяина квартиры я не нахожу нигде, и только обойдя квартиру дважды, прихожу к выводу, что так даже лучше. Задуманное лучше сделать без него, спокойнее будет. Слава берет трубку почти сразу, а после рабочего дня встречает меня у салона, сверкая чистым глянцевым боком своего джипа.       – Привет, – Слава учтиво открывает передо мной дверь, прежде чем сесть на водительское место и тронуться с места. – Поужинать не хочешь?       – Нет, спасибо. Я просто поговорить хочу, – отвечаю, не уверенная в исходе ближайшего часа. Потому что даже мне идея кажется неразумной, а уж что скажет Слава, я могу только предположить.       – Тогда домой к Денису тебя подвезу.       – Нет. Лучше ко мне.       – Ладно, – слегка удивленно отзывается он. – Слушай, а ты на свадьбе случайно не разговаривала с Региной?       – Можно сказать, что нет. Парой слов перебросились, разговором это не назвать.       – Странные дела. Она в себе замкнулась, вообще общаться не хочет. Раньше хоть орала, а теперь вообще молчит.       – Ты думаешь, что это я постаралась? Слав, при всем желании, которого у меня нет, я бы не смогла повлиять на её поведение. Авторитета не достаточно. Ты с Денисом пообщайся, он наверняка в теме, – отвечаю, и в голове всплывает картинка, как он очищает её волосы от конфетти, а потом долго в чем-то убеждает, не замечая, что она пожирает его глазами, как самый желанный десерт на недосягаемой верхней полке.       – Спрошу. Что у тебя стряслось?       – Ничего критичного. Слав, ты же в теме поисков Жени и Риммы, да? – руки Славы на секунду напрягаются на руле, а челюсти сжимаются, прежде чем он принимает прежний расслабленный вид. – Отлично. Мне нужно знать, где он. И где мой отец. Ты можешь мне рассказать?       Я жду ответа мучительно долго, успеваю насчитать три промелькнувших зеленых светофора и попасть под красный прицел четвёртого.       – Тебя жизнь ничему не учит? – отзывается Слава с ленцой, косо глядя на меня. – Мало проблем они тебе доставили?       – Больше, чем я считала всю жизнь. Или хотя бы телефон! Можно без адреса.       – Отца или Жени?       – Жени, Слав! Мне очень надо. И я знаю, что ты Денису все доложишь. Я не прошу молчать, не станешь ведь. Но ты хоть день отсрочки мне дай и не говори ему ничего.       – Зачем? – уточняет Слава, трогаясь с места излишне резко. Я хочу сочинить что-то красивое, объяснить так туманно, чтобы не понял ничего и отцепился, но ни фантазии, ни сил на это нет – все ушли на попытки выкинуть эту бредовую идею из головы.       – Поговорить. Задать вопросы.       – Какие?       – Если бы твоё имя было Евгений, я бы тебе все по пунктам перечислила. Слав, я узнала, что была обманута. Очень... несправедливо. Я хочу знать причину.       – Зачем?       – Ты надо мной издеваешься? – психую, не успев взять себя в руки, словно мне на темечко капнула та самая последняя капля. Слава поджимает губы, и его скула очерчивается чёткой линией в желтизне вечернего освещения.       – Отнюдь. Ты можешь не мне отвечать, а себе самой. Тебе зачем откапывать это? Тебя уже предали. Последствия уже пережиты. Знание причины тебе что даст? Успокоишься? Вряд ли. Только больше поводов страдать найдёшь.       – Я не собираюсь страдать, я хочу знать правду. Я хочу, мне надо понять, в чем моя ошибка!       – А ты уверена, что она есть?       – Просто так не предают. Ты поможешь мне или нет?       Слава опять погружается в молчание, и на этот раз оно продолжается до самого дома. Отстегнувшись, я не спешу выходить – и намереваюсь сидеть в кресле просторной машины, пока не получу то, чего прошу. Мне не нравится изучающий взгляд Славы, напоминающий о первой встрече с ним, но он хотя бы даёт надежду получить ответ.       – Контакты отца – без проблем. Адрес и телефон вышлю сегодня позже. Хотя я знаю, что Денис тебе их уже давал. Сверить хочешь? Хотя, это неважно. Кому, как не тебе ими распоряжаться по желанию. А с Женей сложнее. Он с твоей сестрой не в стране, – Слава отворачивается вперёд, словно не желает видеть, как моё лицо на секунду перекосилось. – Скажи мне, что ты хочешь узнать, и я сам позабочусь об этом.       – Как позаботишься сам? Мои вопросы задашь?       – Конечно, у меня же три вагона свободного времени и столько же сил на выполнение чужих бессмысленных прихотей.       – Очень остроумно. Слав, что бы ты ни предлагал – смысла в этом нет. Тему пойму только я и Женя, мне нужно с ним поговорить. Только с ним. Это очень личное.       – Денис знает о твоём плане?       – Дениса это не касается, – на мой зазвеневший гневом тон Слава не реагирует ровным счётом никак. – Это нужно только мне.       – А за твоим звонком они опять тут объявятся, а к тебе заново приставим конвой, а вот это уже – моя забота. Ты этого хочешь? – как ни странно, подобная перспектива не вызывает протеста. Только досаду, что Слава сменяет тему и не даёт мне точного ответа. Молча смотрю на него, многозначительно изогнув бровь. – Ты уверена в том, что делаешь? Ну молчи, молчи, как бы не пожалела потом. А ответ мой – нет. По отцу – без вопросов. С Женей разбирайся через Дениса.       – Я не хочу через Дениса.       – А через меня хочешь? В начале нашего знакомства ты мне сказала не лезть в то, что происходит между вами. Этим я и занимаюсь. Не лезу.       – Не выворачивай наизнанку мои же слова. Я прошу тебя о помощи. Просто помочь без объяснения причин! – мой голос звенит разочарованием и гневом, хрустит, как осколки надежды под подошвами реальности, и повисшую тишину дырявит глухой звук открывания дверцы. – Доброй ночи.       – Вероник! – Слава догоняет меня уже у подъезда, а позади него джип перекрывает дорогу, ярко моргая аварийками. – Я действительно хочу тебе помочь, не считай меня бессердечным.       – Я не собираюсь анализировать твоё поведение, мне до твоего характера дела нет. Не поможешь, значит, найду другой способ узнать правду.       – Да не нужна тебе эта правда, не видишь что-ли? Тебе разве не достаточно той, которую ты уже узнала и не можешь до конца принять?.. – Слава резко замолкает, пристально глядя мне в лицо, по ощущениям абсолютно бесстрастное. – Мне нет смысла тебе что-то доказывать?       – Ты поможешь или нет? – особо не питаю надежды, но его многозначительное молчание все равно отдаётся лёгким разочарованием. Поэтому захожу в подъезд, кивнув на прощание, а на лестнице между третьим и четвёртым этажами встаю, уже задумчиво глядя в телефон.       В конце концов, Слава прав – я до сих пор не смирилась с правдой о папе, не воспользовалась информацией, поступившей мне на почту от Дениса, и Женя со своими давними выкрутасами на фоне папы меркнет и теряет актуальность.       Поэтому отработав следующие четыре дня, прошедшие в мрачном предвкушении, утром выходного дня беру каршеринг и отправляюсь в Тверь. Всю дорогу пытаюсь думать о папе, что скажу, увижу ли вообще, но в голове крутится только неожиданное желание приобрести собственный автомобиль, а ещё ощущение режущего одиночества. Вид пустого сиденья рядом удручает, заставляя чувствовать себя пустой и изнутри, словно оставила дома что-то очень важное, но не могу понять, что именно, и могу только беспокойно метаться среди мыслей в попытке убедить себя: все хорошо.       Хорошая дорога, хорошие пейзажи, погода, и дом, в котором прописан мой отец, тоже оказывается хорошим. Высоким, красивым, не идущим ни в какое сравнение с пятиэтажной крошкой, в которой когда-то скромно существовала наша семья.       Все хорошее, кроме настроения. Я смотрю на дом цвета кирпича, запрокинув голову, и глаза слепит отражением солнца в окнах. Я знаю, что мой пропавший папа сейчас на четырнадцатом этаже. Наверняка отдыхает в свой выходной и даже не допускает мысли, что внизу протирает лавочку его дочь, всю жизнь молящая о возможности снова его увидеть.       А вдруг... все не так? И он по каким-то причинам действительно не мог вернуться? В конце концов, мама запретила ему меня видеть. И она могла запросто выдумать байку о том, что я умерла или не хочу встречаться с ним... Из данных от Дениса я почерпнула, что папа так и не женился, да и информации о новых детях не было. Выходит, он очень одинок? Для такого компанейского человека это, должно быть, невыносимая жизнь.       Мелодия телефона вклинивается в поток мыслей и сбивает, словно нить перерезало, и отвечаю я нехотя, зная, что не услышу ничего хорошего.       – Привет. Ты где? – спрашивает Денис, не теряя времени. А я молчу, ощущая себя полной идиоткой. Я столько времени винила его в предательстве, которое оказалось перевернутым наизнанку, что теперь я просто не могу заставить себя его ненавидеть.       Потому что я не врала – на его месте я бы поступила точно так же.       И без своей трепетно наращенной брони, без желания уничтожать его, но все равно ощущая обиду и злость на его глупый отъезд, я чувствую себя абсолютно обнаженной и... нормальной. Ведь всю вину, что я повесила на него – уехал, не сказал, не поговорил, я теперь взяла на себя: не догнала, не спросила, не призналась в чувствах. На мне, оказывается, вины не меньше, чем на нем.       – А то ты не знаешь.       – Я снял с тебя слежку, говорил уже.       – И с телефона?       – С обоих. Поэтому я не знаю, где ты.       – Не верю. Ты и отпуск мне обещал без слежки.       – Нет. Я обещал, что свою охрану я сниму. За тобой присматривали Славины ребята, так что договора я не нарушал.       – Какой же ты паразит, – выдыхаю и неожиданно смеюсь, нисколько не удивленная: знала ведь. – Я в Твери.       – Я приеду, не уезжай одна, хорошо? – Денис отвечает без заминки и будничным тоном, будто и не удивлённый моим местонахождением. Невольно оглядываюсь, выискивая охранников, но не заметив ничего подозрительного в гуляющих парочках и родителях с детьми, опять впериваюсь в серую дверь подъезда.       – Не надо, я...       Она открывается на расстоянии, и все равно бьёт меня наотмашь отрезвляющим прикосновением прямо в лоб, влетает в грудь холодом металла, и его же вкус отчётливо ощущается на языке кислинкой.       Мне кажется, что мир вокруг меня вертится воронкой, как торнадо, но я стою на месте, меня никуда не уносит, только перед глазами мелькают серые точки, и среди них выделяется ярко-синее пятно.       На папе футболка того же цвета, что и лента на кресте с его именем. Ирония. Такая горькая, что крови во рту становится больше, а закусанную щеку саднит. Он выходит, оглядываясь вокруг, и каждый его жест пропитан спокойствием и привычностью, как при совершении давно знакомого ритуала. Он улыбается. Проверяет телефон, большой палец уверенно скачет по экрану, а на лице улыбка становится шире, и морщинки – глубже.       А я, кажется, не могу протолкнуть в лёгкие нагретый солнцем, вдруг слишком душный воздух.       – Ник! – влетает в ухо, и я так резко вздрагиваю, возвращаясь в тень от дома, на лавку у площадки, что едва не роняю телефон из вспотевшей ладони. – Ты меня слышишь?       – Слышу, – говорю тихо, в горле першит сухостью. – Он почти не постарел, ты знаешь? Довольный. Денис, ты его видел? У него... все хорошо.       – Видел, – отзывается он, недолго помолчав. – В суде, когда дело слушалось.       Он говорит что-то ещё, но мне трудно слушать, потому что за короткой вспышкой радости, что у папы все, кажется, очень хорошо, приходит лавина невыносимой боли, что сжимает грудь словно треснувшими рёбрами и не даёт вдохнуть. И сквозь неё, как через слой ваты, доносится голос Дениса.       – Вероник, послушай меня, пожалуйста. Подходить к нему или нет – решать только тебе. Но и последствия придётся принимать.       – Какие могут быть последствия? Я ему не нужна.       – Ты этого не знаешь. Может, его обманули так же, как любого из нас. Или он сам сделал этот выбор. Ты не знаешь всего.       – Вот и узнаю.       – Дождись меня, пожалуйста, – просит Денис без ноток обычной твёрдости, и получается у него настоящая просьба. Я киваю, неожиданно понимая, что надо было изначально предложить ему поехать со мной, чтобы не тосковать в пустом салоне безликого автомобиля. Признаться себе, что я нуждаюсь в нем – это что прокручивать раскаленную кочергу в груди и голове. – Подождёшь? Ты у его дома?       – Да, – озвучиваю ещё один кивок, не сводя взгляда с ярко-синей точки. Остальное рассыпается, лицо и руки размываются, сливаясь в неоформленное пятно без отличительных черт, и сижу я неподвижно, даже когда точка исчезает за поворотом, тень от дома уползает, открывая меня солнцу, а на моей щеке неожиданно растекается тепло от касания чужих губ.       – Я с тобой, – это первое, что говорит Денис, садясь рядом, и крепко сжимает мою руку, неожиданно горячую в его прохладной ладони. Я киваю, глядя на наши пальцы, пытаясь разобраться в своих растрепанных чувствах, но у меня получается только оставить руку на месте, а не выдернуть её из хватки, при этом солгав, что мне это не нужно. Как зачарованная, снова смотрю за угол, где парой часов раньше исчез папа.       – Он почти не постарел, – повторяюсь. Только теперь, видя боковым зрением лицо Дениса и ощущая твёрдость его плеча рядом с моим, говорить становится легче, хоть боль и не ушла. – И действительно доволен.       – А ты ожидала, что он все эти годы плакал по тебе? – если бы не мягкость голоса и поглаживание моего запястья, это бы звучало невероятно жестоко, а так вызывает лишь грустную улыбку.       – Честно? Наверное, да. Я хотела быть ему важной. Думала, что была.       – Ты можешь узнать, почему он не вернулся к тебе. Почему ушёл. Он тебе расскажет.       – Но?.. – тороплю, когда он замолкает, глядя в том же направлении, куда смотрела я.       – Последствия. Причины могут тебе не понравиться. Или они многое объяснят. Причинят боль. Так же он может не захотеть с тобой общаться дальше. Или захотеть.       – Или захотеть, – повторяют мои губы автономно. – Я не хочу, – шепчу то, что страшно даже думать. Я повторяю громче, потому что впервые ощущаю внутри твёрдый стержень правильного решения. – Я не хочу узнавать о его причинах. Знать, почему изменял маме, не вернулся ко мне.       – Почему не вернулся, я могу рассказать сам, я узнал, – говорит Денис, глядя мне в лицо, и кивает, когда я вопросительно поднимаю брови. – Он жил на две семьи одиннадцать лет. Потом мать Риммы сказала, что хочет все закончить, а от дочери отказаться. Твой отец забрал Римму к себе и стал с ней жить, оформил развод с твоей матерью и доказал свое отцовство, чтобы Шурман не забрали в детский дом.       – Лидия Викторовна говорила, что он возвращался. Когда мне было тринадцать. Общался с мамой...       – Я знаю только, что твой отец хотел Римму взять в вашу семью. Вернуться, и чтобы вы жили все вместе.       – Откуда ты знаешь?       – Римма сказала. Я летал к ним, вернулся сегодня в шесть утра. На самом деле она очень сильно ревнует отца к тебе, поэтому следила за тобой очень долгое время.       – Ещё со школы, она говорила мне.       – Да. Ты её бесишь, потому что отец очень много о тебе говорил, хвалил, гордился. В пример ставил.       – Ты же понимаешь, что это все трёп?       – Вспомни, как ты её раздражаешь, и поймёшь, что я прав.       – Ну да, ты ведь не ошибаешься, – закатываю глаза демонстративно, а в голове всплывают обрывки её фраз у меня на кухне. Какая я замечательная, и что полная противоположность ей.       Папа, что же ты сделал с нами со всеми?       Денис берет меня за подбородок двумя пальцами и поворачивает лицом к себе. Заглядывает в глаза внимательно, серьёзно, а я вижу в его глазах яркую хвою, подсвеченную лучами, шепчущую на ласковом ветру и зовущую меня окунуться в ее мягкие колючки.       – Ошибаюсь, как оказалось.       Этот поцелуй не похож на прежние, в нем нет желания друг друга поглотить или наказать, нет противостояния. Денис ласкает меня языком нежно, как и руками по шее, перебирает волосы пальцами, словно у меня и него, – у нас, – есть в распоряжении все время этого мира, и мне вдруг становится снова невыносимо больно. В груди щемит незнакомым прежде чувством, тянет и дёргает, нашептывая поднять ладонь и коснуться колючей щеки, оцарапать об неё кончики своих пальцев и почти сразу отстраниться, задыхаясь вовсе не от возбуждения.       – Я всегда хотела быть твоей, Денис, – выдыхаю ему в губы и поднимаю взгляд. Меня оглушает, ослепляет серьёзностью в его глазах, без тени улыбки или безоблачного счастья. Он смотрит так, словно все знал заранее, но относится к моим словам, как к чему-то фундаментально важному, и кивает, лишь слегка изгибая уголки губ, глядя, как я приближаю свое лицо к его.       Но синий маяк сбоку отвлекает, тянет внимание прочь. Одновременно с моим поворотом разносится звонкий смех молодой девушки, которую мой отец обнимает за талию, ведя к подъезду.       – Она что, моя ровесница? – удивленно произношу, не находя гнева или обиды. Лишь разочарование. Денис встает первым и протягивает мне руку.       – Поехали домой.       – Мне надо ещё в одно место, – беру его за руку естественно и просто, хотя внутри опять что-то сжимается и заставляет прикусить губу. Денис тут же славливает и наклоняется ко мне, срывает с губ глубокий, короткий поцелуй, прежде чем увести меня от дома моего отца.       Я не оглядываюсь. Потому что все напрасные надежды и иллюзии хочу оставить позади, а с собой унести боль разочарования и тоски, с которыми мне будет очень непросто жить.       Но к этому я хотя бы привыкла.       Я его не прощу. И знаю, что моя мама его тоже так и не простила. В машине я сижу тихо, и благодарна Денису, что не пытается завести разговор, только не отпускает моей руки, лежащей на бедре, и изредка сжимает крепче, не отвлекаясь от дороги и словно бы говоря, что я не одна.       Наконец-то не одна.       На этот раз дорогу к могиле папы я нахожу без труда, и впервые за всю жизнь захожу внутрь ограды, облезлой и жалкой, местами украшенной пятнами ржавчины в дырках сползшей краски. Он улыбается мне с фотографии, а ниже блекло золотятся выцветшие цифры, которые, на самом деле, никогда мне не лгали.       В этой могиле вот уже двенадцать лет действительно лежит труп моего отца.       Взгляд сам собой опускается вниз и рыщет по влажной весенней земле, местами заросшей сорняками, а местами – плешивой и голой. Выцветшей синей ткани нигде не видно, и мне кажется, что она просто уже не тут. Её унесло своенравным ветром в Тверь.       – К матери не пойдёшь? – спрашивает Денис, не отпуская меня ни на секунду с момента, как я вышла за дверцу могильной ограды, куда он не пошёл следом, наверное, давая мне необходимое пространство. Отвечаю качанием головы, вместо этого глядя в сторону, где находится могила бабушки. В этом месте лежит мёртвой вся моя семья.       – Мне мама как-то говорила, что очень важно найти свое место в жизни, – вспоминаю вслух, совсем тихо, словно боюсь потревожить мёртвых. Денис смотрит мне в лицо сверху вниз с лёгким недоумением и любопытством, и я лишь пожимаю плечами, больше ничего не говоря.       Не собиралась же я сказать, в самом деле, что я нашла свое, стоя в кольце рук Дениса на кладбище нашего родного города. Но именно так я себя чувствую. И в его машине, где от усталости засыпаю в первые пятнадцать минут пути, сплю целый час, а потом незаметно подсматриваю за Денисом, не заметившим, что я открыла глаза.       Мое состояние сейчас можно описать, как шок. Когда тело функционирует, мозг все понимает, но под воздействием взрыва по факту мои чувства оглушены и ослеплены, и соединение с ними у меня потеряно. Но позже оно восстановится, и тогда, – обязательно, эта секунда наступит, – тогда я морально сдохну. А до того момента я наблюдаю, как Денис отвлекается на телефон, внимательно следит за дорогой, уставший и измотанный после ночного перелёта и целого дня со мной, скользит взглядом по зеркалам, дорожным знакам, изредка хмурится.       На третьей его попытке не зевнуть я не выдерживаю.       – Давай я поведу.       Он скашивает взгляд совсем коротко, но этого хватает, чтобы словить его искреннее изумление. А я настолько спокойна, что, кажется, сегодня умерла сама.       – Съезжай. Я поведу дальше, – повторяю, кивая в сторону, словно без этого он не поймёт, чего я хочу.       Денис хмурится, и он непременно поспорил бы, добавь я в свой голос хоть немного настойчивости. Но я прошу мягко, тихо и так убедительно, что ему ничего не остаётся, кроме как съехать на обочину, отстегнуть ремень и выйти, кинув на меня ещё один, теперь цепкий взгляд.       Мои руки безошибочно находят тёплые места на рулевом кольце, где только что лежали его ладони, и я поддаюсь желанию провести по всему диаметру пальцами, прежде чем пододвинуть кресло и вывести машину на дорогу. Казалось бы, ничего необычного, но мне в голову бьёт яркий залп эйфории: я веду его машину. На радостях и, отвлекшись, слегка превышаю, на что Денис тихо смеётся рядом. Пытаюсь уловить выражение его лица, но не хочу отводить глаз от почти свободной дороги, потому что внутри просыпается давно забытый азарт, но теперь он разбавлен нотками щекочущего возбуждения.       – На этой дороге есть патрули и камеры?       – Конечно, – кивает Денис, проверяя что-то в телефоне, и через минут пять касается моего бедра, задерживая там ладонь. – Тут направо.       – И немного выше, – хмыкаю, прикусывая губу и сжимая бедра, пытаясь сдержать драйв и адреналин, бурлящие внутри и требующие выхода. Денис крепко сжимает пальцы на моей ноге, а я – губы, чтобы мой резкий вдох не получился настолько обличающе пошлым.       – Куда теперь? Впереди перекрёсток.       – Прямо, – Денис сверяется с телефоном, где на серой линии дороги чёрная стрелка обозначает его машину и ползет вперёд по полосе, с периодичностью издавая характерное при превышении постукивание. – Притормози тут, впереди пешеходный. Давно не гоняла?       – Очень, – эмоции внутри бушуют, не находя выхода, и мои руки на руле уже влажные, а голос выходит приглушенным и низким, под стать бархатному шуму мотора. – Последний раз был с тобой.       – Почему не с Женей? – моё тело конвульсивно дёргается, и машину кидает вперёд. Денис упорно продолжает, хотя я изо всех делаю вид, что слышу только шелест дороги под покрышками. – Если разобьешь машину, постарайся, чтобы мы выжили. Почему? Он же любил гонки.       – Это ты из моего телефона почерпнул? Или тоже Наташа поделилась? – язвлю, кинув злой взгляд на упрямо стучащий ограничением скорости телефон.       – Ты сказала искать его в Монако или других местах, где проходят мировые гонки.       – Какая память, – отвечаю тихо и зло, глядя на машину впереди, и даю по газам, выворачивая на встречку. Разгоняю, судя по всему, не только автомобиль, но и собственную несдержанность, потому что дальше делаю то, что характерно мне меньше всего: вываливаю неприкрытую правду. – Я бы в жизни с ним за руль не села, и не только потому что он кололся чаще, чем я ела. Просто с ним это было... страшно. Он предлагал. Хотел, чтобы я его возила, сам меня хотел катать. Но... ни разу, нет. Да и с чего бы? Это были не те отношения, где хочется через огонь и воду, горе и радость проходить вместе, делить на двоих интересы. Тут скорее каждый сам за себя был, и оба прикрывались собственными целями, наплевав на все остальное.       – На что? – спрашивает Денис, когда я замолкаю и ухожу на обгон уже третьей машины в веренице спереди, потому что так легче говорить. А молчать – я просто не хочу, потому что атмосфера и ситуация действуют, как мощный анестетик.       – На человечность. Честность. Мораль. Мы были, словно животные. Я продавалась, искренне считая, что он ничего не подозревает о моих мотивах. А он знал. Только вот теперь я не могу понять, зачем ему это было нужно.       – Не можешь? – уточняет Денис ровно, глядя точно на меня, словно одно на одном нарушения – последнее, что может его волновать сейчас. – Или не хочешь?       – И то, и то. Я никогда не поверю, что у него были ко мне чувства, о которых он говорил, и что они заставили его так вот себя вести со мной. Кого любят, с тем так не поступают.       – Ты тоже поступала не лучшим образом.       – Но я и в любви не признавалась. Ты к чему ведёшь? Что ты хочешь услышать?       – Правду всего лишь.       – Правду? Правду, Денис? – переспрашиваю, сощурив глаза, потому что желание отвернуться от дороги и взглянуть на него становится нестерпимым, но и жертвовать скоростью ради этого не хочется. Остаётся только плеваться словами в лобовое, рассматривая дорогу сквозь сеть образовавшихся трещин и россыпь пулевых отверстий. – Правда в том, что мы оба – последние твари, которые использовали друг друга так, как хотелось. Плевали на чувства – собственные и чужие, чтобы успокоить совесть. Я получала деньги на маму, а он получал то, что ему было нужно.       – Это был паразитизм. С его стороны точно. Он не был честен с тобой.       – Так и я с ним! Не делай из меня хорошую, Денис, в этой ситуации из Жени злодея сделать не получится! Я его использовала, я обманывала.       – И забеременела в результате.       – Точно, забеременела, – киваю твердо и, пользуясь торможением на повороте, скашиваю на него презрительный взгляд. – В девятнадцать, а не в семнадцать.       На его лице мелькает выражение такой острой боли, что на долю мгновенья мне становится стыдно. Пока не напоминаю себе: это действительно была ошибка, которая дорого обошлась нам обоим. И ответственность за неё, за ту непринужденность, с какой он поверил бумажке с печатями – на Денисе.       – Почему не родила? Женя не дал?       – Женя не знает, что я была беременна. И не узнает никогда. А ребёнка я потеряла.       – Он знает. Помнишь, что он на кладбище сказал?       – Что у меня с материнством не сложилось. Помню. Я тоже подумала, откуда он мог узнать. Не мог, это блеф, отсылка к этой гнилой справочке, которую он сам и нарисовал, наверняка.       – С подачи Риммы, – добавляет Денис, кивая. Я только сейчас замечаю, что его рука все ещё лежит на моей ноге, моментально напрягшейся от одного имени другой дочери моего отца. – Я с ней общался. Она сделала все, чтобы разрушить твою жизнь.       – И все из-за ревности к папе?       – Не только. Ещё к Жене.       – Смешно! – я действительно заливаюсь смехом, по весёлости уместным разве что на похоронах, и резко давлю педаль в пол, вызывая раскат двигателя. – У меня в родственниках злой гений. Чёртова собственница. Я ей никогда не угрожала, даже не знала ее!       – Зато она тебя – хорошо. Спасибо твоему отцу, он постоянно рассказывал ей о тебе, и видимо все хорошее, раз она так тебя возненавидела. Потом туда добавился ещё Женя со своим желанием встречаться с тобой...       – Ладно, хватит, пожалуйста. Это все очень мерзко, Денис. Я не хочу... Я хочу забыть об этом обо всем. О Римме, Жене, ребёнке моем.       – Ты бы родила? Если бы не потеряла его?       Я открываю рот, намереваясь сказать свою единственную правду, которой жила все эти годы, но что-то идёт не так, и вместо уверенного «нет!» по салону стелется покрывалом уязвимости совершенно иной ответ.       – Я не знаю. Уже не знаю. Точно могу сказать, что я не жалела, когда вышла из больницы, что все получилось именно так. Знаешь, не пришлось брать ответственность за собственную глупость. Да и ребёнок этот был бы несчастным. Без вины виноватым.       – Ты была бы хорошей матерью, мне кажется. Не идеальной, очень нервной, но хорошей, – на этот раз я так удивлена, что даже на скорости поворачиваю голову к Денису, не понимая, к чему такие жестокие издевки. – Я серьёзно, но на твоём месте я бы себе тоже не поверил. Время покажет.       – Не покажет, Денис.       – Ты не хочешь? – в его голосе появляются новые нотки, настораживающе обволакивающие, от которых я пытаюсь убежать вслед за стрелкой на спидометре, размеренно подползающей к отметке сто пятьдесят.       – Не смогу, скорее всего, даже если вдруг меня посетит это странное желание покалечить невинную жизнь своими заебами.       – Осторожно! – Денис повышает голос одновременно с тем, как я замечаю россыпь порванной покрышки на дороге и виляю в сторону.       – Вижу. Нервничаешь? Отвык, – смеюсь тихонько, качая головой. Неожиданная лёгкость бьёт в голову, разбавляя дымку мрачного разговора, и выдувает прочь все, кроме желания отпустить себя и ощутить ту же свободу, что была мне знакома лишь в семнадцать. – Патрули есть? Камеры?       – Гони, – ровно отзывается Денис, голосом передавая и кривую улыбку, и ощущение полного доверия, не забытого ни одним из нас.       И оно влетает мне в голову салютом победы, разливается в груди эйфорией, давит импульсом на ногу на педали и напоследок сжимает лёгким спазмом возбуждения между ногами, смешивая всю меня в один адский коктейль ярких, ядовитых, свободных эмоций, так и не уничтоженных до конца и будто бы восставших из могилы минутой раньше. Я не замечаю, что мне становится трудно дышать в тесном воздухе, пропитанном ароматом всех моих слабостей, он меня овевает плотными потоками запахов тел, дыхания и кожи, обвивает смертоносными змеями удовольствия и юркает прямо на язык струёй дыма свежезаженной сигареты, который я жадно выхватываю приоткрытыми губами. Между ног мягко пульсирует точно в ритм, как Денис поглаживает моё бедро большим пальцем, упорно не двигаясь выше. Я готова одновременно благодарить его благоразумие и послать его к черту со своими играми и потребовать прямо сейчас довести начатое до конца и втолкнуть в меня два пальца. Или послать его нахрен с этими извращенными играми.       Вместо этого я слегка раздвигаю ноги, ловя себя на том, что в который раз смачиваю языком вновь пересохшие губы и собираю с них до дрожи вкусную горечь, и криво улыбаюсь, прекрасно зная, что мои совершенно не субтильные манипуляции не проходят незамеченными.       Мимо машины несётся пейзаж, сливаясь в сплошную зелено-коричневую линию небрежно нанесенной яркой гуаши, не оставляя простора воображению: весь мир упрощается до линий, длинных горизонтальных и коротких вставок-вертикалей столбов, мелькающих часто, как на заевшем кадре кинопленки. Все мысли сжимаются в нечто яркое, живое и такое удушающее, что резко подкатывает желание плакать и кричать в голос, орать о том, что мне хорошо.       Так хорошо, что плохо.       И резко – я ненавижу. Опять ненавижу того, кто сидит рядом, глядя неотрывно на моё лицо. Того, кто вызывает во мне столько эмоций, что я просто не могу вместить их в себя, при этом не распавшись на атомы.       – Мне больно, – шепчу, не понимая, что вслух, и резко даю по тормозам, заставляя Дениса выставить руку резким движением, а себя – свернуть на ответвление пыльной дороги прямиком в бескрайнее поле и тут же уткнуться лбом в верхнюю дугу нагретого руками кольца, когда хочется вцепиться в чёрную кожу зубами и разодрать к чёртовой матери на неровные лоскуты. – Я не хочу всего этого! Не хочу знать, что ты повёлся на глупую ложь, и она оказалась тебе дороже, чем я, чем моя правда, о которой ты даже не потрудился узнать! Не хочу видеть тебя и каждый день думать, что ты поступил со мной настолько же по-идиотски, насколько я, вовремя тебе не признавшись в том, что... Я ненавижу тебя! Ненавижу всем сердцем! Лучше бы я тебя не видела никогда, не встречала! – кричу ему в лицо, уже подняв свое от руля, и с позором осознаю, что плачу. Прямо ему в лицо лью слезы, не оставляя от себя уже ничего, что еще могло быть хоть немного достойно уважения.       Выскакиваю из машины, от души хлопнув дверью, понимая, что вернуться в нее придётся – на этой проселочной пыльной дороге нет ни машин, ни остановок – только безбрежное поле зелени и желание испариться, раствориться в прохладном воздухе с уютным ароматом диких трав. Но и продышаться там, в салоне, у меня не выйдет. И в поле не получится.       Выскочивший Денис перехватывает меня перед капотом резко, впечатывая в свою грудь, а я – превращаюсь в тех, кого всегда презирала. Вылезаю из собственной кожи здравомыслия и извиваюсь всем телом, словно потерявшая рассудок истеричка, толкаю Дениса в грудь, отвоевываю собственную свободу, когда на самом деле уже положила её к чужим ногам, и кричу во весь голос прямо в лицо Дениса, больше похожее на каменную маску.       – Это ты! Виноват во всем ты! Только ты, а не кто-то другой! Ты! Бросил! Не спросил! Предатель! Я ненавижу тебя!       – Ты права.       Прямое попадание.       – Да, я виноват.       Прямиком в сердце, пуля остаётся там ужасающей болью, и я замираю, хватая ртом воздух, и трясусь в лихорадке настоящего кошмара.       – Нет, нет, нет, Денис, не делай этого! Не будь таким, отрицай все! Свали все на кого угодно, я не хочу...       – Я тебя предал, и я всегда буду виноват в этом, Верони-ка, – Денис берет меня за лицо и заглядывает в глаза, наклоняется ближе, словно хочет подробнее разглядеть мои конвульсии. Он должен увидеть там моё желание сдохнуть прямо сейчас. – Один вопрос, заданный вовремя, мог бы все поставить на места, но мне не хватило смелости. Пора взрослеть, малышка, и признавать свои ошибки. А у тебя попросить за них прощения. Ты сможешь простить мою трусость.       – Смогу, – слезы неожиданно прекращаются, истерика затихает как по команде переключенной передачи. Смотрю в его лицо до тех пор, пока не опускаю вниз – чтобы видеть, как он берет мою ладонь и кладет туда, где стучит сердце. И я сжимаю пальцы, со всей силы впиваясь ногтями в его грудь, словно мне мало, и я намерена выцарапать его. Я хочу его выцарапать. – Но я не забуду этого. Ты научил меня ждать момента, когда снова решишь исчезнуть.       Я жду обратного – спора и попыток убедить меня, что этого не будет, и я заранее готова кинуться вперёд со своей обнаженной, так и не пережитой обидой. Но твёрдое «Посмотрим», произнесенное практически мне в губы с одного выдоха, сбивает с мысли и отчего-то успокаивает. Укрывает приятной прохладой по плечам, пуская на лопатки россыпь вспуганных мурашек, и я вздрагиваю, все еще глядя на свою руку на чужой груди.       Посмотрим.       Одолевает странное желание поднять футболку и проверить, разбегаются ли мурашки и там, под моей ладонью, прямо поверх надёжно стучащего сердца?       Кажется, что да. Разбегаются. Мурашки, мои мысли, чувства – все по сторонам, оставляя лишь пустую оболочку, податливую в чужих руках, послушно отвечающую на поцелуй и рассеяно хлопающую глазами, когда он заканчивается нелепо быстро.       – Поехали, теперь я за ру... – Денис осекается, пересекаясь взглядом со мной, и всматривается пристальней, пока я раскрываюсь перед ним. Вся, до треска души и хруста костей. Мне кажется, что мир вокруг тоже ходит ходуном вместе со мной.       – Денис, скажи честно, я хоть когда-нибудь... была тебе нужна?       – Нужна? Ты так убедительно дружила со мной, Верони-ка, что я просто не мог заставить себя разрушить эти иллюзии и сам же в них верил. Ты была мне необходима. Все эти годы. Тогда... пока я был за границей – я терял голову от мысли, что ты с ним.       Он вкладывает в последнее слово столько шипящей ярости, что я тянусь рукой к его щеке, словно увидеть мне мало, и надо потрогать, ощутить пальцами его ревность, и бережно собрать самыми кончиками. И понять, что резко становится нечем дышать от волны жгучего стыда, от которого не получается прятаться, даже закрыв лицо ладонями и крепко зажмурив глаза.       – Какие же мы идиоты, Денис.