Перезаряжай

      Мы.       Пусть идиоты, помешанные психи, шизанутые ублюдки – какое бы выражение она ни употребила, у меня в голове упорным молоточком удовольствия звучит это уверенное Мы.       Именно об этом я думаю, глядя на чашку давно остывшего кофе, принесенную секретаршей и благополучно забытую мной за неожиданным звонком партнёра и навалившимися задачами. Отдых на работе для меня противоестественен ещё с той поры, когда мне надо было рвать жопу круглые сутки, вкладываться в работу на максимум, а потом ещё на столько же, чтобы доказать, что я выбрался в топ не благодаря влиятельному отцу, а приложив собственные знания и усилия. Своего я добился. Теперь есть возможность с лёгкостью делегировать множество своих задач на подчинённых, но просто не хочу отпускать этот контроль из моих рук и продолжаю крепко держать ладонь на пульсе моей компании.       Исключение, пожалуй, только одно. То, ради которого я отвлекусь от чего угодно и в любой ситуации, просто потому что при мысли о присутствии Вероники в моей жизни я уже не способен выбросить это из головы, как ничего не значащую мелочь. Я презираю свое состояние расплывшейся от чувств лужи, когда её нет рядом.       Зато вечером – присоединившись к ней на кухне у плиты или на диване, когда я возвращаюсь особенно поздно и застаю её уснувшей в ожидании меня, пою совсем другую песню.       Я на все готов, чтобы так было всегда.       Ей место в моей жизни так же, как и мне – в её, и хоть она с характерной для неё твёрдостью сопротивляется всяческим проявлениям моего собственничества, её переезд ко мне случился так же слаженно, постепенно и естественно, как звучат её чувственные стоны подо мной. Только в момент близости она не сопротивляется моему уверенному «Моя» ей на ухо. В остальных же меня простреливает ее презрением и холодом стремительно темнеющих глаз, и это единственное, что портит нашу совместную жизнь. То, что ради сохранения мира мне приходится удерживать подобные замашки и мириться с тем, что ей нужно время.       Я удивительно нетерпелив для человека, который всего пять месяцев назад был готов ждать хоть всю жизнь, чтобы Вероника приоткрыла мне свою душу. Теперь я стою, протянув к ней руки в жесте попрошайки, умоляя её положить туда свою душу. Покрытую трещинами, залитую слезами – хрупкий хрусталь её чувств. Но она медлит, и ведь будь я разумен, сказал бы: правильно делает. Знает, что я – покорежен не меньше неё самой. Её присутствие, эмоции и она сама, просто собой в моей жизни – залечивает мои раны, смазывает теплым успокаивающим раствором и стягивает новой кожей.       Потому что их и не было толком. Нанёс сам, не подумав и не выяснив, а потом сел страдать в угол, как ебаная преданная королева драмы.       Но ее раны – дело другое, противоположное.       Их ей щедро наносили близкие. Те, кого она к себе подпустила, точнее. Язык не поворачивается называть близким ей моего подлого брата. И мы: я, он, отец и мать – все вгрызались без пощады в податливую плоть её души, пока не разорвали в клочья, оставив Веронику захлебываться кровью и рычать на любой признак приближения к ней.       Её потери не придуманные в отличие от моих. Настоящие, выстраданные. И пусть это не злая судьба, а результат глупости или спешки – ответственность и шрамы никуда не деваются, а боль не пропадает в пустоту.       Исчезнувший отец. Сумасшедшая, преданная мать. Годы в насилии. Потерянный ребёнок.       Вернувшийся и счастливый отец. Умершая, преданая мать. Годы в одиночестве и страхе. Практически потерянная способность забеременеть ещё один раз.       Как же я хочу облегчить ей прошлое. Но могу лишь крепко обнимать в настоящем, повторяя шёпотом, что я с ней.       Она не одна. И никогда больше не будет. Я ещё раз ездил к ее отцу. Видел его с той же молодой девушкой в обнимку. И заметил то, что, уверен, ускользнуло от внимания Вероники, да и от моего тоже, в прошлый раз. Это чуть выпирающий, почти идеально полукруглый живот, вписывающийся в картину улыбок и сцепленных рук весьма гармонично.       Он живёт с ней три месяца. Встречается семь. А зовут её – Евтеева Вероника Дмитриевна.       Из всего откопанного меня бесит только имя, хотя причину такой реакции я определить затрудняюсь. Просто это выглядит жестокой насмешкой, которую жизнь чуть не сунула под нос моей девочки.       Оставалось только порадоваться, что Ника не подошла к нему тогда, а вечером дома дала крепко себя обнять, поймав прямо на пороге, и целовать до того состояния, когда она уже не может стоять прямо, стекает по мне оголенными нервами возбуждения, похоти и нежности.       Она смешивает эти качества так умопомрачительно, так правильно, что не оставляет мне шансов. Невинно глядя на меня широко распахнутыми полупьяными глазами, приподняв брови слово в удивлении, касается моих губ кончиками пальцев и тут же криво улыбается. Испытывает. Шепчет. Уничтожает.       – Вытрахай меня как последнюю суку.       И мне это охуеть как нравится. Секс с ней всегда – космическая череда красок и эмоций, и с жаркого солнца своей страсти она выбрасывает меня в черную дыру холода своими приступами паники. Прячет щеки, смотрит дико... И все мои попытки простить брата разлетаются прахом иллюзий. Две панические атаки, помимо самой первой – и я молю небо, чтобы Женя не попадался на моём пути. Потому что за то, что он с ней сделал – он заплатит. Так или иначе.       – Денис, – её мягкий голос и тон именно такой, о каком мечтал всегда. Хоть и не знал, что мечтал. Мягкий, полувопросительный, текучий. И без тени страха или ярости.       Мой взгляд притягивается к ней моментально, словно прикормленный пес на рефлексе от звука голоса. Она стоит в проёме двери, словно уже давно в одном положении, прислонившись плечом к косяку и склонив набок голову с полным беспорядком волос. Сонная и абсолютно голая, очаровательно-невинная и одновременно порочная, как мой личный грех.       Но первая мысль – это что сзади открыто окно, а на её руках и бёдрах хорошо видно мурашки. Сразу закрываю и встречаю её на полпути ко мне посреди моего домашнего кабинета. Она прячется в моих объятиях и прижимает лоб к груди, давая уткнуться носом в макушку и втянуть её аромат, от которого внутри меня что-то уже привычно и приятно вибрирует теплотой. Мне кажется в этот момент, что она улыбается, и по её голосу понимаю, что не ошибся.       – Какого черта мне запрещаешь спать в открытым окном? А сам?..       – Я не запрещал, я попросил, – уточняю серьёзным тоном. – У тебя горло болело недавно.       Она резко вскидывает голову, на лице написана смесь изумления и недовольства.       – Откуда ты...       – Ты отказываешься меня целовать только по одной причине. Несложно догадаться, – под её бурчание зарываюсь носом в растрепанные волосы у шеи. – Чего ты встала?       – Мне неспокойно, – Вероника мягко отстраняется и отходит к окну, обнимая себя руками. Я любуюсь. Темнеющей чуть впалой линией позвоночника, стройной спиной и сужением талии, интимно подсвеченных ночной иллюминацией города.       Отчего-то так повелось, что именно ночная Москва является немым свидетелем наших самых важных моментов. А если она пришла в таком виде, даже не накинув одну их моих рубашек, так любимых ею, – то повод для беспокойства у неё действительно серьёзный.       – Тебе что-то приснилось? – спрашиваю неуверенно. Вероника вздрагивает и обнимает себя руками за локти, наполовину прикрывая грудь и сжавшиеся от холода соски. Приношу из ванны свой халат и укутываю её, словно ребёнка.       Она ласково улыбается, но выходит слабо, как из последних сил.       – Спасибо. Да, приснилась мама. Я не помню, что она говорила, ни слова не отложилось в голове. Но смотрела так... Словно она все знает. Хорошее и плохое. Но помнит только мрак. А на тумбочке свадебное фото. Не её и папы. А моё. Я и Женя, – я, кажется, этого ждал, но все равно не успеваю подготовиться и сжимаю полы халата в кулаки. Вероника грустно смотрит на них, а потом принимается водить по ним ногтями, легко щекоча. – На этом и проснулась. Мне страшно, что он вернётся. Появится опять из ниоткуда. Я не могу себя простить, что обманывала. И его за обман тоже не прощаю.       – Дай себе время.       – Уже семь месяцев прошло с последней встречи. Сколько ещё?       – Столько, сколько нужно. Ты себя торопишь, но быстро такие вещи не делаются. Отпустишь. Со временем.       Мне приходится отвести взгляд к первому, что попадается – часам на стене, лишь бы скрыть от Вероники свое вероломство. В конце концов, советовать и учить тому, чему не следуешь сам – не самый здравый подход в отношениях. Но чего я действительно хочу – это чтобы она отпустила, пошла дальше и приняла свое прошлое без условий и оговорок.       Пусть я со своим этого сделать не смогу.       А она словно опять все знает – поднимает полные мудрости карие глаза и улыбается самыми уголками губ, балансируя между нежностью и хитростью.       – Ты не понимаешь, что говоришь.       – Понимаю, – качнув головой, случайно задеваю кончик её носа своим, и сразу повторяю жест уже нарочно и медленней. – Понимаю, Вероник.       – Но не принимаешь. Вот и у меня так же.       – Знаешь, моя мама всегда говорила, что если отпустить из жизни что-то плохое, то ему на смену всегда придёт что-то хорошее.       Брови Вероники дёргаются наверх, выдавая удивление, но она тут же задумчиво сдвигает их на переносице, глядя почему-то настороженно. Могу списать это только на тот факт, что впервые говорю ей о своей матери – эта тема всегда была для меня... не болезненной, нет. Просто Табу. Закрытые ворота, за которыми прячется что-то жуткое, чему лучше никогда не давать свободы.       И она всегда это принимала и ограничивалась понимающим, долгим взглядом.       – Она так говорила? – уточняет Вероника с прежним выражением недоверия.       – Да, именно так. И что все обязательно будет хорошо. Даже когда кажется, что уже никогда не будет.       – Видимо, вас с Женей мама учила чему-то разному.       – Нет, – ощущаю, как ожесточаюсь моментом. Приходится прикрыть глаза, чтобы удержать образ умиротворенной мамы, а не пустить в голову воспоминания о принципиально несогласном с ней во всем брате. – Она учила нас одному. Но вот мы – мы учились разному, хоть и по одной, можно сказать, книжке.       Вероника кивает, хотя взгляд на несколько секунд становится отсутствующим и словно бы пустым.       – Какая она была? Ты хорошо её помнишь? – она смотрит теперь прямо мне в глаза, пытливо и при этом перескакивая взглядом из одного глаза в другой очень быстро. Туда-сюда, чётко и не сбиваясь. Меня одолевает лёгкое головокружение, похожее на наркотический транс. Киваю, нарочно не разрывая зрительный контакт.       – Конечно. Я уже не был ребёнком, когда она умерла. Иногда кажется, что лучше бы не помнил, – замолкаю, в многозначительном молчании Вероники читая хлесткое «понимаю», и качаю головой. – Но глядя на тебя понимаю, что это бред. Кто в здравом уме сознательно пойдёт на то, чтобы забыть любовь матери?       – Я бы пошла...       – Любимых дочерей не бьют сковородками, – перебиваю не к месту жестко. Давний шок и ужас за много лет не стихли ни на один герц.       – Она меня любила! – Вероника зажигается моментально и так же быстро гаснет, словно упавшая в воду искра. – Просто... по-своему. Но папу она, видимо, любила сильнее. Раз все вышло вот так. Хотя я не знаю, и уже не узнаю, села она на иглу до или после того, как узнала про Римму.       – Хочешь знать, кого она любила по-настоящему? Себя, Вероник, и только себя. Только вот её любовь приняла форму жалости. И ты это знаешь. И поэтому ты всегда презирала любые ее проявления в свою сторону.       – Я не хочу это обсуждать. Так какой она была? Твоя мама. Помимо того, что очень красивой, – её взгляд неспешно проходит по моему лицу, задерживаясь на бровях. Скользит вниз по носу, запинается о губы и тут же, словно боясь быть пойманным, взлетает к глазам. Вероника улыбается пристыженно, заметив, что я все ещё пристально смотрю на неё.– Я видела её фото.       – Где?       – У Жени. Он показывал... хранил альбом с её фотографиями у себя в столе. Взял с меня слово, что я тебе не скажу.       – Я не знал.       – Вы много друг о друге не знали. И о самих себе тоже.       – Это кто заговорил, – я улыбаюсь так же невесело, как она смеётся в ответ. – Она была очень открытая. Расположенная ко всем. Сострадательная. Любила всех, абсолютно. Людей, животных, даже преступников из новостей жалела.       – А ты похож на неё. Ну, не считая части про преступников. То же сострадание. И доброе сердце, – замечает Вероника едва слышно. Как-то по-особенному, очень нежно. Отвечаю изумленным взглядом, так как ожидал каких угодно слов, кроме прозвучавших. Тем более от неё – кто на себе пережил все заковырки моего ебанутого характера.       Вероника вдруг шумно сглатывает, а с лица сбегает вся краска, делая его похожим на алебастровую маску с выражением испуга.       Будто не было там только что нежности, что отозвалась в моей груди болезненным – приятным – уколом.       – Я пойду спать. Ты пока тут? – она спешит свернуть нашу откровенную атмосферу уязвимости, отойти, и я отпускаю вопреки желанию стиснуть её в своих руках.       – Ты что-то мне не говоришь, да? – спрашиваю уже в спину. Она замирает на пороге, словно лань под прицелом, заметно вздрагивает и зябко ежится.       – Все самое страшное обо мне ты уже знаешь, – звучит, наконец, сиплый ответ. Вероника бросает короткий, виноватый взгляд через плечо и практически убегает.       – Видимо, не все, – отвечаю уже в тишину.       Покончив с работой по прошествии полутора часов я ожидаю найти её спящей с спальне, но неожиданно натыкаюсь на неё на кухне. Она стоит у открытого окна все в том же халате, такая же босая и растрепанная. Картину дополняет бутылка виски на столе и сигарета, изящно зажатая тонкими пальцами.       – Ник? – произношу специально, чтобы не напугать. Предупредить, что я тут, чтобы дать ей время меня оттолкнуть, если того захочет.       Только боги знают, как я надеюсь, что не оттолкнет.       – Почему? – она отзывается, не оборачиваясь, хрипло и очень тихо. Словно ей больно говорить. – Почему ты так меня называешь?       – Я так привык. Ещё с тех пор, – отвечаю честно. Вероника качает головой, и по кухне разносится звук её глубокой затяжки.       Я знаю, что ей не нравится курить. Но она не знает, чем заглушить свою боль. Поэтому я закуриваю тоже и встаю рядом, разделяя её ношу на двоих. Вероника никак не реагирует, выкуривая до конца, и долго смотрит на тонкую нить белесого дыма, идущего вверх от остатков её сигареты.       И только потом продолжает.       – Почему ты так называл меня тогда? Почему не сокращал, как все? Вера. Удобно.       – Потому что я не хотел быть, как все. Не для тебя. Я хотел быть особенным. Таким же, какой ты была для меня, – произношу очень медленно. Я упорно смотрю за окно только потому, что так делает она, и меньше всего мне хочется давить на неё взглядом, полным ожидания ответных признаний. По этой же причине продолжаю более непринуждённо. – Тем более, Вера – это совсем другое имя.       – Особенным, – повторяет Вероника эхом и поворачивается ко мне сразу всем телом, будто услышала только первую часть. Халат у неё на груди практически распахнулся, но она не замечает ни этого, ни холода. Вся её кожа в крупных мурашках. Моя – тоже, но вовсе не из-за открытого окна. – Если все было так, как ты говоришь, почему же ты не поговорил со мной тогда? Мы были друзьями.       Меня пробирает на смех. Тихий, но долгий – настоящий приступ истерики. Я закрываю лицо руками, качаю головой, но идиотизм этих слов – произнесенных вслух спустя столько лет – вызывает только желание втащить себе самому.       – Ты до сих пор в это веришь, Вероника? – спрашиваю, ломая в пепельнице недокуренную сигарету. Беру Веронику за руку и веду с спальню. Её ноги тихо шлепают по паркету, а её тонкие, ледяные пальцы сжимают мои так сильно, словно она чего-то боится.       И правильно делает.       Оставляю её руку и отхожу к комоду. В полумраке комнаты с одной зажженной лампой у кровати Вероника настороженно наблюдает, как я открываю нижний ящик комода и достаю оттуда простую чёрную коробку из под обуви.       Мне не страшно. Впервые за долгие годы скитаний и метаний у меня в груди – спокойно. Там разливается приятное ощущение правильности.       Правильности того решения, которое было необходимым ещё семь лет назад, и теперь жизнь щедро подарила мне шанс исправить свою, казалось, непоправимую ошибку.       – Возьми.       – Ладно... – Вероника нерешительно берет коробку и смотрит на крышку с белыми буквами бренда. Потом на меня. – И что? Что мне надо делать с этим?       – Открыть всего лишь.       – Ладно, – повторяет она и послушно откидывает картонную крышку. Я знаю, что там, да и важно мне не содержимое, а реакция Вероники.       Она непонимающе хмурится, садясь на кровать, и касается пальцами предмета, что лежит сверху. Это голубая ткань. Лёгкий шифон, все еще хранящий её эфемерный аромат мяты и сокровенное тепло тела. Вероника достает длинный шарф и откладывает на кровать, все с тем же выражением замешательства на красивом лице, и смотрит дальше.       Не узнала.       Мне кажется, что передо мной пролистывается книга. Очень важная, в которой написана моя и ее жизни. Сам не замечаю, что по всему телу разбегаются мурашки, причем начинаются они где-то внутри по центру груди, и бегут они не снаружи, а под кожей.       Запоздало начинаю нервничать, становится страшно, что я совершаю ошибку.       Глубоко вдыхаю, забирая шарф в свои руки, и напоминаю себе, что сейчас я могу сделать только одно. Единственное. Правильное.       Довериться моей женщине.       Вероника резко шумно вдыхает, дёргается всем телом так сильно, что под нами пружинит кровать, и поднимает на меня бледное лицо с огромными глазами. Они открыты так широко и блестят так ярко, что бьют мне прицельно в сердце любовью. Моей любовью к ней.       Узнала.       – Это... это... ты... – Она давится и опускает лицо обратно вниз. По порхающим часто-часто ресницам видно, что она моргает и пытается не плакать.       По ее щеке сбегает первая слеза одновременно с тем, как она достает из коробки первую фотокарточку.       – Ты их сохранил, – её шёпот укутывает нас откровением. Я киваю, не сводя с неё взгляда. Минуту, две, пять – она смотрит карточки одну за одной. Каждую – долго. Маленькие квадратные бумажки трясутся в ее пальцах, и у меня в теле тоже что-то начинает мелко дрожать.       – Я никогда не дружил с тобой, Ни-ка, – нарушаю тишину и шелест фотокарточек, когда-то снятых на мой старый полароид.       Я знаю наизусть, что там за изображения. Вероника задумчиво смотрит в сторону, сидя на диване в моей гостиной и не зная, что я её фотографирую. Я – смеюсь, указывая пальцем прямо в камеру, а на голове у меня ее обруч с двумя дьявольскими рогами. На ней в тот день был обруч с нимбом. Это был Хэллоуин.       Её босые ноги в луже в россыпи осенних листьев. Мы вместе перед зеркалом с дурацкими рожами на лицах – Вероника пальцем сделала из своего носа пятачок поросёнка, а я свёл глаза к переносице и вытянул губы в трубочку.       Две чашки на столе рядом с тетрадкой – в них нежно жёлтого цвета имбирный чай. Тот, что мы всегда пили вместе.       Есть и фото меня одного. Я попытался сфотографировать, как Вероника уснула у меня на плече, но в итоге вышло, что в кадр попала только часть моей головы и потолок. В тот вечер мы смотрели кино. Я тогда впервые коснулся её пушистых волос всей ладонью, а не двумя пальцами, как когда убирал прядь за ухо.       Вероника вдруг шумно всхлипывает и прижимает ладонь к лицу, фото выпадает из пальцев на пол. Пока поднимаю его, оказываюсь на коленках перед ней, и так замираю, перевернув. Оттуда на меня смотрит взъерошенная девочка, похожая на мокрого воробья. Возмущённый взгляд. Приоткрытые губы. Капля клубничного сока на подбородке.       Мы с ней смотрим друг на друга одновременно. Вероника – сверху вниз смотрит так, словно её мир перевернулся в одну секунду. Она больше не плачет, но глаза воспаленные. Она их опускает, и я следом – на все ещё зажатый в моей руке платок.       Так и стою перед ней. На коленях, открытый нараспашку, с бесценными воспоминаниями в каждой руке. Мне кажется, что страшный суд должен выглядеть примерно так. Когда либо все, либо ничего.       – Зачем ты его сохранил? – спрашивает Вероника, касаясь одним пальцем платка. Я отвечаю молча. Поднимаю к лицу и вдыхаю. Вероника хмурится, наклоняется, тоже вдыхает. Её брови сходятся на переносице сильнее. – И что?       – Не чувствуешь?       – Он ничем не пахнет, Денис.       Я нюхаю платок ещё раз, потом подаюсь вперёд. Пользуясь эффектом неожиданности и тем, что Вероника не успевает среагировать, касаюсь носом её шеи и делаю глубокий вдох.       Разница лишь в насыщенности, плюс от волос исходит сладкий аромат. Но та же нежная мята, тот же запах кожи, что и на платке – он бьёт по мозгам воспоминаниями. Я чувствую себя пьяным, меня ведёт. Мне жизнь даровала то, о чем я мечтал. Подарила щедрый подарок в виде чувств той, о ком всегда думал, как о недостижимой звезде.       – Ты всегда был для меня особенным, – говорит Вероника твёрдо, отклоняясь и глядя прямо мне в глаза. Оставляет стойкое ощущение, что не один я сейчас распахнут так широко, что больше просто некуда. – Никогда не был таким, как все. Ты не представляешь, как я хотела тебя ненавидеть. Как хотела никогда тебя не знать.       – Не представляю? Ты правда так думаешь?       – Не представляешь, Денис. Поверь.       Я верю. Не столько словам, сколько взгляду. В нем что-то сверкает и крутится, отзываясь во мне неясным беспокойством. Вероника глубоко вдыхает, словно перед прыжком в обрыв. Подаётся вперёд и целует меня, но так быстро и коротко, что я успеваю только приоткрыть губы – а её уже нет.       – Я за тобой следила.       – Что?..       – Следила. Я за тобой следила. В школе. Видела, как ты кормил котят, – она шепчет и жмурит глаза, вроде испугано, но при этом трогательно улыбается. – Я была в больнице, когда ты сломал руку. Ты спал. Я сидела рядом на стуле. Я... была у тебя в комнате, когда приходила к Жене. Ты меня избегал. А я зашла к тебе, когда ты отсутствовал. Я ничего не трогала, конечно. Просто... – она опускает лицо к коробке и достает тетрадный лист с нарисованными там полями игры в морской бой. И грустно улыбается. – Смотрела.       Следующим из коробки она достает колечко. Простое серебряное кольцо, словно бы сплетенное из двух нитей. Я знаю, что она его не узнает, поэтому поясняю сразу.       – Я хотел его тебе подарить на восемнадцатый день рождения.       – Почему на восемнадцатый?       – Потому что там уже имеешь право делать, что хочешь. Уехать, куда хочешь. Я собирался позвать тебя с собой в Штаты.       – Ты... что?       Опять эти огромные блестящие глаза. Без слез на щеках, но в ее взгляде плещется столько эмоций, что они захлестывают с головой не только ее, но и меня. Вероника качает головой и забирает из моей руки фото. Смотрит на саму себя долго, во второй руке мнет колечко. А потом возвращает фотографию в коробку к остальным таким осторожным движением, будто это хрусталь.       – Я свои сожгла. Все, до единой. Они там лежали, у меня в столе, и я... не могла выносить мысль, что там это все хранится, в голове моей хранится, а снаружи – не осталось ничего. Всё рассыпалось. Ты исчез без объяснения причин и даже прощания. Мама совсем потерялась. Я хотела что-нибудь с собой сделать, Денис, лишь бы все это закончилось. Очень хотела.       У меня внутри все покрывается изморозью. Она ползет тонкой корочкой по внутренностям, добирается до горла и сковывает его болезненным спазмом, не давая сглотнуть.       – Ты говорила, что не было попыток причинять себе вред.       – Это правда, – она бесхитростно пожимает плечами, все еще рассматривая кружочек серебра на своей ладони. – Попыток не было. Зато желание – было. Это кольцо похоже на двух змей.       – А у тебя есть третья, – отзываюсь я. Мягко отвожу край халата в сторону, с удовольствием взглянув на её красивую грудь со сжавшимися горошинами сосков, и только после кладу руку на тату красной змеи. Я хочу спросить, зачем сделала и что значит, но я ведь и так это знаю.       Знаю её всю до самого дна. И одновременно вообще не представляю всей её настоящей глубины. Снова смотрю на её грудь и замечаю странное изменение: полушария груди стали будто бы чуть больше. Приходит странная, будоражащая мысль о том, что она беременна.       – Вероник, мы ведь не предохранялись.       – Моя грудь тебе об этом напомнила? – она хитро улыбается, тоже посмотрев на себя, и качает головой. А потом то, что загорелось в ее глазах на одну секунду, меркнет там, оставляя за собой сосущую пустоту. – Я не беременна, Денис.       – Уверена? – спрашиваю зачем-то, не думая – потому что ощущаю короткий укол разочарования. Хотя, тут же исправляю себя, так лучше. Какие нам дети сейчас, с таким хламом в головах?       – Ты можешь не бояться неожиданного залета, – говорит она неожиданно колючим голосом. – Мои шансы забеременеть ничтожны, так что можешь не переживать об этом. К тому же, – добавляет она, не давая мне сказать, – если даже подобное произойдёт, я не буду... ничего требовать у тебя.       – У меня не надо будет ничего требовать, – мягко говорю я. Хочу сгладить то, что она поняла абсолютно неправильно. – Я сам к твоим ногам положу все, что смогу. С ребёнком или без него. Ты не поняла до сих пор?       Она кидает взгляд на коробку, все еще зажатую в руках, и кивает.       – Кажется, начинаю понимать.       – Моя малышка, – выдаю я совершенно неожиданно. Даже для самого себя. А она улыбается. Как-то по-особенному светло, словно в глубине её глаз зажгли по тёплой свечке, и она закручивает меня в этот кокон уюта.       Она внимательно следит за моим наклоном к её животу. Как только я касаюсь губами рёбер с тонкими линиями изящной змеи, Вероника вздрагивает. Её кожа под моими губами и языком покрывается ощутимыми мурашками, и она выгибается мне навстречу.       Такая податливая, такая мягкая. Такая моя.       Она ложится на спину с готовностью, стоит мне лишь немного её подтолкнуть. Я оказываюсь оплетенным её руками и ногами, её запахом и дыханием так естественно и быстро, словно я создан для ее объятий. Словно только ее губы могут целовать меня так, что все остальное – весь этот мир – становится неважным. Снимать рубашку с утверждённым правом собственности – без колебания и неспешно. Зная, что теперь это наша реальность, к которой мы – МЫ – шли так долго.       Эти поцелуи не похожи на то, что было прежде. Словно мы перешли какую-то невидимую грань в отношениях, и теперь уже нечего бояться. Нечего терять, потому что добровольно все отдали друг другу.       Вероника распускается подо мной, словно дивный цветок. Нежный и светлый, манящий утонуть в своём аромате волос и бархате тёплой кожи. Сверкает янтарем глаз, он жидкий и обволакивает меня, как ведьмины чары. Каждое её прикосновение к моей коже пропитано ею. Такой, какая она есть на самом деле, кого она так усердно прятала от мира и от меня. Теперь без страха, она касается меня смело, и в глаза смотрит так же.       Так выглядит человек, стоящий на краю пропасти и готовый прыгнуть. Но он знает, что на страховке, и хочет полететь вниз. И он делает этот шаг вперёд.       Вероника прижимается ко мне крепче, сжимает бёдрами, вцепляется пальцами мне в ребра и жарко шепчет на ухо:       – Я люблю тебя. Люблю так сильно, что ненавижу.