Быть соулмейтом Николая Ланцова

      Наш корабль плыл в сторону Равки. Меня это иногда очень сильно напрягало, я переживала, что ступлю на территорию вражеской страны, что встречу еще больше дрюсье, и ведь не факт, что кто-то из них окажется порядочным гришом. В своей голове я поделила на три категории людей с силами: дрюсье, которые попирают законы природы и используют силы ради достижения власти, гриши, которые свято верят, что делают добрые дела, хотя по сути являются исполнителями чьей-то высшей воли, и зова, которые скрывают силы от посторонних, оказывают помощь только по надобности, не желают власти и тем более помогать кому-то ее добиться.       Алина, Тамара и ее брат Толя были гришами. Да и я, наверное, могла считаться гришом, я пыталась себя в этом убедить, хоть мне хотелось быть зова, но мой соулмейт во мне нуждается. Мой соулмейт обещал мне, что он сделает все, чтобы исправить положение на мировой арене. Мой соулмейт не упускал и секунды, чтобы не напомнить мне о моих силах, о каких-то проблемах власти. Иногда Штурмхонд серьезно интересовался моим мнением и мне приходилось напрягать все свои извилины, чтобы быть той самой мудрой женщиной.       За время путешествия я узнала о нем больше, чем о ком-нибудь вообще до этого во всей моей жизни! Он чрезмерно активный и непоседливый, хотя очень любит полениться и сделать вид, будто ему необходима вся нежность мира, чтобы продолжить хотя бы дышать. И да, он жутко драматизирует и постоянно корчит мордашки. В шутку он может обидеться или разозлиться. Он был бы хорошим актером, но, наверное, в этом и заключается мастерство политиков. Он может заговорить до смерти кого угодно. Кажется, он мог бы втюхать какую-то лабуду на городском рынке, и покупатель бы верил, что покупает самую нужную и ценную вещь в мире. Он невероятно изобретателен и умен. Его изречения можно собирать в словарик и издавать миллионным тиражом. А изобретения! Это же машины будущего, какие-то идеи, которые могли бы не просто поднять его страну с колен, но и вывести уровень ее развития далеко от других стран.       Конечно же нельзя забывать про его убедительность, веселость, дерзость, отвагу и силу. От одного его взгляда хотелось таять и глупо хлопать глазами, что уж говорить о невозможно горячих поцелуях и шаловливых руках? Корсар мог быть нежным и теплым, так что улыбка не сходила с губ, пока его руки исследовали талию, а губы проходились по скулам и шее, а мог быть обжигающе страстным, оставляя засосы или вжимая мое тело в какую-либо поверхность и нависая сверху. Но целовал он всегда в запой, будто завтра не наступит, или единственная возможность нормально существовать — это ощущать мои губы на своих.       Он умелый воин. Это я замечала во время его боев с Малом, когда он учил его управляться со шпагой. Штурмхонду было конечно далеко до суровости и умения орудовать топорами, как у Тамары или Толи, но он был ловким и быстрым. Одни его речи выводили из равновесия соперника, а он никогда не затыкался. Но его разговоры, его речи были невероятно глубоки и наполнены смыслом. Он рассуждал о власти или Каньоне, обсуждал арсенал оружия или перспективы дальнейших дел, с улыбкой рассказывал о своем детстве или отрешенно о войне. Передо мной был живой настоящий человек, несомненно сильный духом, умелый стратег и воин, хитрый и продуманный политик, сочувствующий и понимающий парень, ранимый и такой родной соулмейт. Мое сердце таяло в его присутствии, не хотелось быть занудой и обращать внимание на все злоупотребления силой или на расхождения моей веры и уклада Равки, хотелось быть с ним, держать его за руку и чувствовать его заботу и силу.       Я продолжала изучать равкианский, как ни странно, но давался он мне легко. Впрочем, и земенский я быстро выучила, но тогда мне казалось, что такое знание необходимо моей семье, необходимо, чтобы не подставлять родных, а сейчас я просто хотела его понимать, успевать за его быстрыми мыслями, улавливать какие-то несусветно глупые каламбуры и обороты речи. Мне казалось, что даже говоря на разных языках, он менялся. А еще он почти что слезно упрашивал продолжать называть его, когда мы наедине, Николаяаяйем, оказывается, я в окончании добавила ему слишком много букв, но ему так нравилось слышать именно этот вариант из моих уст, что я даже не пыталась больше исправляться, замечая, как он гордо светится, когда я произношу его имя.       Меня же он называл ласково «Цветочком», и мне тоже нравилось это прозвище. Штурмхонд рассказал мне, что придумал его специально для меня, что в сложные моменты всегда обращался ко мне мыслями, называя так меня в своей голове. Он говорил, что всегда хотел такой нежности, некой интимности и приватности в общении со второй половинкой, для него это было как наш собственный язык, который понимали только мы. Он жуткий романтик, и мне все больше это в нем нравилось.       Иногда такая романтика казалась абсурдной и даже чрезмерной. Он мог встать ни свет не заря, чтобы лично принести мне завтрак, или назвать какую-то свою выдуманную машину моим именем. Часто я находила возле своего гамака, который стал моим в его каюте, маленькие проволочные цветочки или кораблики, как-то он даже подарил мне целый букет роз из бумаги, конечно же из своих черновиков — неудачных чертежей. На его столе всегда был какой-то бардак. Но я туда не лезла, потому что для него все было понятно и разложено по местам, а мне просто нравилось наблюдать за тем, как он работает.       Он тоже любил за мной наблюдать. И в шутку дулся, когда я проводила вечер не за чтением книги в его каюте, пока он разбирается в картах, письмах и бумагах, а с девочками в их каюте. С Алиной мы скоро наконец смогли найти общий язык, а Тамара постоянно меня подкалывала. Но мы сильно сдружились, иногда допоздна засиживаясь вместе и обсуждая сплетни или же слухи. Шуханка рассказывала о своих приключениях в команде Штурмхонда, а также сливала мне информацию об его косяках или неловких ситуациях. Алина же рассказывала, как они с Малом жили в приюте и после служили в армии. Мне не особо было о чем рассказать, только о жизни во Фьерде или же моих злоключениях в Новом Земе. Также мы с ними часто рассуждали о будущем. Тамара хотела и дальше ходить под парусом, а Заклинательница Солнца планировала найти все три усилителя.       На этом моменте у нас часто происходили громкие споры и практически драки. Я не понимала, как они так спокойно могут говорить об увеличении собственных способней. Хоть Алина и была мне подруга, но я все равно не боялась высказаться, что это эгоистично и опасно. Кем она станет, когда заполучит такую силу? Новым Дарклингом? Тамара с пеной у рта убеждала меня, что это нормальная технология, что у меня самой есть усилитель, но я ей не верила, потому что усилитель всегда был из животных, из костей там, перьев, а у меня на шее висел амулет из ясеня, да и не мог Джель передавать мне таким способом силы. Про чудо, которому я стала свидетелем, я никому не рассказывала.       Разнимал нас обычно Толя. Здоровяк приходил из соседней каюты и уверял, что нужно воспринимать более спокойно чужую точку зрения, даже если эта точка зрения совершенно противоположна собственному мнению. Когда это не особо работало, он начинал читать какие-то стихи, или просто зачитывал несвязные строчки, потому что рифма в них была в редких случаях. Тогда нам приходилось замолкать и неловко переглядываться, ну или же обращать свой гнев и негодование уже в сторону Толи, а не друг на друга.       Вечера я проводила в обществе Штурмхонда. В его каюте для таких целей откуда-то появилась небольшая софа, но так как она и правда была небольшая, то влезали мы в нее, только если я сидела на его коленях. Мужчину это не могло не радовать. И хоть меня это сначала напрягало, но в его руках я чувствовала себя в безопасности и на должном месте. Его поцелуи часто заходили дальше положенного в такие посиделки, да и я со временем осмелела, проводя ручками по его накаченной груди под рубашкой или зарываясь пальчиками в рыжей шевелюре. Нам становилось сложно остановится, а ведь я высказалась, что позволю сделать ему этот шаг только после того, как увижу его настоящего. Однако его ласки доводили меня, и я все ближе подходила к грани поддаться его обаянию и настойчивым губам. И ведь поддалась.

***

      Это был последний день на корабле, мы уже подходили к береговой линии Равки. На рассвете он обещал, что мы окажемся в его стране, а главное окажемся феерично. Рассвет наступал слишком рано, и было принято решение не ложиться спать. Хоть все и разошлись раньше по каютам, Штурмхонд уселся за бумаги и что-то подготавливал и собирал, ему было необходимо взять какие-то чертежи с собой во дворец. Я же не могла уснуть. Мне было страшно, маленькая сказка заканчивалась. И хоть я была рада, что окажусь на суше, где меня не мутит каждый час от качки, но все-таки я буду скучать по этому простому и легкому времени. — Не спится? — спросил он, откладывая бумаги. — Твои родители прям сильно против были, когда увидели метку?       Штурмонд фыркнул, подходя ко мне. Он смотрел сверху вниз, а после просто протянул руку, увлекая меня за собой на нашу софу. — Не им решать, кого мне любить, — он уткнулся носом в мою шею, запуская приятные мурашки по телу. — Но и не тебе, ведь за нас решила все судьба… — заметила я с горечью. — Думаешь, если бы не было метки, я бы не полюбил тебя? — возмутился он. — Мы могли бы никогда не встретиться, это да. Но ты все равно бы занимала в моем сердце главенствующую роль… — его пальцы нашли края рубашки и ловко пробрались к коже. — Не будь этой метки, я бы сомневался, раздумывал, потерял бы столько времени, прежде чем признаться тебе, прежде чем сделать тебя своей… — Николаяаяй… — выдохнула я, когда его руки скользнули к завязкам юбки. — Цветочек… — вторил он, устраивая меня на своих коленях так, чтобы я чувствовала его возбуждение. — Терра… Завтра ты меня увидишь настоящим. Завтра. Могу я получить свой аванс? Я вел себя прилежно! -Слишком много…разговоров, — его пальцы оказались под юбкой, задели ноги, поднимаясь выше к животу по внутренней части. — Ах….       Больше он ничего не говорил, продолжая исследование руками и поцелуями. Мне было мало соприкасаться с ним только спиной. Я постаралась ловко перевернуться, но на узкой софе это было сделать проблематично, а потому Штурмхонд помог мне руками, попутно откидывая юбку в сторону и проводя руками по моим бедрам и ногам. Я устроилась на его коленях прямо перед ним лицом, и сразу же была вовлечена в страстный поцелуй. Я чувствовала, как нижнее белье потирается о его ноги и как он приподнимает свои бедра вверх, чтобы вжать свой пах в меня.       Корсар рычал в поцелуй, руками уже расстегивая мою рубашку, а я же, оказавшись перед ним, тоже поспешила скинуть его вездесущий голубой камзол, или как он сам уточнял — бирюзовый, и приступила к пуговицам рубашки. Его губы были повсюду, как и руки, которые задевали грудь, или опускались вниз к эпицентру моего желания. Мои щеки горели, но я была не маленькая, хоть и жутко стеснялась. Но его яркие эмоции, его страсть и горящие золотые глаза вселяли в меня уверенность. Я уже сама опускалась на его пах, чувствуя невероятное напряжение в мышцах от осознания его готовности. — Цветочек… — выдохнул он, когда стянул с меня рубашку, а сам скинул свою. — Нам стоит поменяться местами…       Я нахмурилась, не желая подниматься, потому что мне было комфортно и в такой позе, а как я знала, спасибо всевозможным сплетням в Новом Земе и подколкам Тамары, подобная поза имела место быть в сексуальной жизни молодой пары. Я отрицательно покачала головой, упираясь ручкой в его плечо и внимательно изучая тело под своими руками. Пресс, накаченная грудь, покатые плечи, упругие мышцы рук. Я провела пальчиком по каждой родинке, которую нашла на солнечном сплетении, задела ключицы, наклоняясь, чтобы их поцеловать. Его кожа была горячая и соленая. И от этого мне сносило крышу. Где-то на задворках памяти еще били в колокол воспоминания о матушке, которая говорила, что девушка должна быть скромной и приличной.       Но даже это пропало, когда его руки расстегнули бюстгальтер и начали мять мою грудь, иногда покручивая соски или же придвигаясь ближе, чтобы лизнуть горошинки. Меня пробивала дрожь. И я все больше и глубже дышала, стараясь прикусывать губы, чтобы не быть громкой. Его руки продолжали путешествие и скоро он уже был у кромки нижнего белья. Сначала прошелся по ткани, оглаживая влажные складочки, а после просто отодвинул ткань в сторону, так правильно и развратно касаясь меня совсем близко и мокро.       Я не сдержалась, случайно прикусив его кожу, когда целовала мужские плечи, мои руки крепко продолжали держаться за его торс. Корсар издал что-то похожее на рык, а после пристроил палец к узкому влажному входу. Я вся сжалась, напрягаясь, боясь следующих его действий. Около моего ушка послышался успокаивающий шепот, вторая его рука продолжала оглаживать грудь, а губы спустились поцелуями к моим губам. И тогда он вошел.       Глаза открылись и закатились от переизбытка чувств. Это было странно и так неправильно и правильно, я чувствовала его движения, его длину, и меня это еще сильнее возбуждало. Я выдохнула громче, не сдерживая стон. Глазами я столкнулась с его взволнованным затуманенным взглядом. Его черты лица были знакомые, но магия Тамары пропадала, и он менялся. Я видела, что шрамы пропадают, а волосы начинают приобретать совсем другой оттенок. Но он оставался тем же парнем, моим соулмейтом. Это поразило меня до глубины души, и я сама подмахнула бедрами его руке, продолжая смотреть ему в глаза и разделять с ним моменты наслаждения, которые он дарит мне.       Штурмхонд понял меня, на каком-то подсознательном уровне, будто прочитал мысли, будто ощущал тоже самое. Следующий его поцелуй был нежным, тягучим, он показывал, как любит меня, как дорожит. К одному пальцу добавился второй, и я стонала уже в поцелуй. Руки потряхивало, голова кружилась, к глазам подступали слезы от таких ярких эмоций. Я опустила тяжелую голову ему на плечо, ощущая каждую его фалангу во мне. Я наслаждалась его короткими движениями, но наслаждение перетекало в нехватку. Мне было мало.       Я вспомнила про свои руки, снова провела ими по его прессу, спускаясь к ремню и штанам. Я была сосредоточена на застежке, что даже не заметила, как корсар облегченно выдохнул, а в мое лоно уже входило три пальца. — Цветочек… — снова позвал меня он. — Уверена, что хочешь остаться в такой позиции? Я бы мог… — Ты бы мог подняться и помочь стянуть… — я перевела дыхание, ощущая, как его пальцы в отместку за мои слова слегка сжимаются внутри. — Штаны… Сними… — А как же волшебное слово? — мне стало почти физически больно, когда его пальцы совсем исчезли. — Пожалуйста! — взмолилась я, крутя попой, чтобы найти его руку.       Его пальцы в тот же миг вернулись на прежнее место, и стали двигаться интенсивнее, однако он успел приподнять свои бедра, чтобы стянуть свои штаны и белье, а также наклониться, чтобы лизнуть мой сосок. Я опустила взгляд, впервые осматривая мужское достоинство. Это было волнующе и приятно, я почему-то ощущала не страх и волнение, тем более стыд, как должна была по заверениям матушки, а гордость и предвкушение. Я полностью доверяла Николаяаяю, полностью хотела быть его, и мне нравилось, что он разделял мои физиологические желания.       Я протянула руку, аккуратно прикасаясь к мягкой на ощупь коже, но твердой основе, как будто мышце под кожей. Штурмхонд выдохнул, стягивая с меня нижнее белье и притягивая ближе. Вызывали ли в нем мои прикосновения такие же эмоции, что и во мне его пальцы? Наверное, да, ведь от каждого прикосновения он желал большего. — Цветочек… — Николаяаяй…       Он спустился торсом ниже по софе, устраивая мои ноги по сторонам, а после поднял рукой член, пристраивая его к моему входу. Легкое волнение все-таки захватило меня, когда его пальцы пропали, а верхушка достоинства требовательно потерлась о мокрые складочки. Я подняла глаза, встречаясь с его обеспокоенным, но страстным взглядом. Вдох, выдох, и я сама постаралась опуститься на его член, расслабляя мышцы и не пропуская не единой эмоции на его лице.       Было больно, чертовски больно, до слез и до крови прокусанной губы. Штурмхонд целовал меня, проводил руками по волосам и груди, что-то шептал на ухо. Я замерла, тесно прижавшись к его телу, стараясь привыкнуть к чужеродности в собственном теле. Низ живота пульсировал от жгущей боли, но я терпела, глотая слезы. — Дорогая, нам стоит попробовать в следующий раз, — успокаивал корсар. — В более спокойной обстановке, удобной кровати, с целебными зельями… — Я что-то неправильно сделала? — выдохнула я. — Ты просто неотразима, но твой организм… — Но я хочу… — мне стало неловко и обидно от всей ситуации. — Я тоже хочу тебя, цветочек, ты сама чувствуешь насколько, — он сделал шаловливое лицо и подмахнул бедрами вверх, что меня снова пробила волна боли, но и наслаждения.       Я напряженно выдохнула. Николаяаяй уже начал переживать, что сделал больно, но я закрыла глаза и постаралась сосредоточиться только на приятном. А его чужеродность была мне приятна. Даже теперь я ощущала его достоинство необходимой частью себя. Я сама поднялась и опустилась снова вниз, чутко реагируя на каждое свое новое чувство. Что-то все еще неприятно отзывалось болью, будто я продолжала что-то задевать, но мне было приятно, до глубоких вздохов и сжатых кулачков. Штурмхонд порционно выдыхал со мной в унисон и сжимал мои бедра, придерживая и помогая совершать движения.       Я понимала, что не смогу избавиться от боли, но вот потрясающее чувство наполненности хотелось сохранить, тем более моему мужчине это явно нравилось. Ему было хорошо, и я продолжала подниматься и опускаться, чувствуя влагу между ногами и его напряженный член внутри. — Цветочек… — тяжело дышал он, подмахивая мне бедрами навстречу.       Я целовала его губы, оставляла засосы на шее, принимала ласки и наслаждалась его вниманием, его отдачей и всем процессом. Мне нравилось. Это было так… лично, особенно, правильно. Именно с этим человеком. С моим соулмейтом. И это только часть той любви, которая нас связывает, но я не жалела и никогда не буду жалеть, что являюсь соулмейтом Николяая Ланцова.