On the same page

Таддеус Даулинг маленьким человеком не был. Как и не был утонченным. Все его существование было, видимо, занято задачей занимать настолько много пространства, насколько это было возможно — физически и морально. Было ли это сознательным выбором, оставалось загадкой, но Кроули подозревал, что такое поведение было защитным механизмом для нижележащего страха, что его присутствие, хотя и большое, было недостаточно массивным. Размер и масса, в конце концов, были разными вещами. Масса предполагала некоторое количество плотности, немного материальности, чтобы попасть в бездну, что заполняла внешние границы объекта. Даулинг пока не дал никаких оснований считать, что его поразительный размер был чем-то бóльшим, чем просто прикрытие для того, что для обывателя было просто горячим воздухом. Но все же, он не был совсем уж не впечатляющим. В конце концов, газовые гиганты типа Юпитера производили неплохое впечатление на другие небесные тела, несмотря на значительное отсутствие плотности. Можно было часами спорить о математике в вопросе, но все равно любой дурак с телескопом мог сказать, что наружность имела большее значение для большинства людей, что пялились в небо. Вероятно, Даулинг понял это рано. И начал использовать во всю, когда встретил их у дверей, слегка промокших от снега, а потом начал использовать свой бурный Американский голос, чтобы сообщить им, громко, что они приехали позже, чем ожидалось — не ‘потерялись ли они? ’, может, они ‘забыли, как велика Америка? ’ Нет, не забыли, хотел сказать ему Кроули, там был блядский буран, хреначащий во всю, и они попали в него, и все равно, несмотря на это, уложились в довольно приличное время, дурная твоя голова, но Азирафаэль, заранее зная как подобное словоблудие могло окончиться, смело оборвал его еще до того, как он открыл рот, и принес несколько отвратительно вежливых извинений о том, что они остановились перекусить. Затем пришла Гарриет Даулинг (значительно меньше, но при этом имевшая больше материальности, чем ее муж), торопясь вниз по ступеням, чтобы поприветствовать их, и сразу же присоединилась к Азирафаэлю в обсуждении безопасно неинтересных вещей типа погоды, багажа и того, где их поселят, так что Кроули на некоторое время оборвали возможность пустить все по пизде. И к лучшему, решил он. Игра началась совсем недавно, так что не было резона сразу же делать из себя дурака. Зачем торопить неотвратимое? Можно было пока насладиться длинным хвостом удачи, покуда он на нем сидел. «Ваша комната, — сказала им Гарриет Даулинг, — в западном конце коттеджа. Она удалена от основной части, но не отрезана. Там есть собственная ванная, маленькая гостиная на первом этаже. Боюсь, без кухни — она есть только в основной части — но есть холодильник! Комната довольно изолированная. Мы не хотели, чтобы вы беспокоились о приватности, оставаясь вот так в одном коттедже с нами». Она посмотрела на них многозначительно по очереди, пока за ее спиной мужу стало на вид хуже от намека на то, для чего может эта приватность быть использована. Азирафаэль оправился довольно быстро — или, возможно, не понял намек. «О, нет, это совершенно чудесно, — уверил он, улыбаясь бриллиантовой улыбкой. — Это место-- если честно, значительно больше, чем я предполагал! Видимо, правду говорят — все и в самом деле больше в Америке», Таддеус на это гоготнул от сердца, а похвала, видимо, вывела его обратно на знакомую территорию. «Чертовски верно, — сказал он. — Это земля была моего деда — все 30 акров! — и я понял, что лучше я пущу это в дело и построю что-то достойное. Подумывал сдавать это место. Вы, видимо, первые наши гости. Можно черкануть об этом в книге», — добавил он, указывая на Азирафаэля так, что это можно было расценить как обвинение, если бы его манеры не были в основном подчеркнуты конкретно дружественными жестами. «Никакого обсуждения работы», — объявила Гарриэт. «Давайте сегодня вечером просто насладимся приятным ужином и отдохнем», — добавила она и повернулась к Азирафаэлю, неожиданно хватая его за руки. «Должна признать, я очень нервничала перед встречей с Вами. Я большой фанат — и можете быть уверены, я буду выедать Вам мозг, но очень вежливо. А сейчас, пожалуй, думаю, вы устали и просто хотите куда-нибудь упасть на несколько часов, верно?» Азирафаэль, которого явно смутил контакт, сумел удержать улыбку на всем его протяжении и ответил мягким соглашающимся смешком. «Славно, — объявила она. — Персонал покажет вам комнату. Не стесняйтесь, ходите везде, где захотите, сколько захотите, но мы попросим присоединиться к нам за ужином около семи». Кроули посмотрел на часы. 16:53. Не так много, как 'несколько часов', но лучше, чем ничего. Как и было обещано, член из персонала провел их через просторные обитые деревом коридоры по направлению к левой части 'коттеджа'. В реальности термин был маловат для здания, в котором они находились. Хотя оно и казалось большим снаружи, внутри оно было еще больше, будто снег скрывал тайные подземные этажи, которые они не приметили, когда подъезжали. Верхний этаж растянулся над ними в стиле лофт, тут же было что-то вроде открытого пространства для общения — Кроули заприметил бильярд. Нижний этаж дома можно было описать только как лобби отеля с его парными каминами на каждой стороне помещения. Когда они прошли мимо одного из них, коридор изогнулся и привел их в боковое крыло, которое еще раз раскрылось в большее пространство. Оно не было настолько же большим как прошлое, но тут точно присутствовало что-то от «гостиной», чей образ завершался темно-красным диваном под высоким окном и еще одним камином. На завышенной площадке в дальнем углу пристроился красивый рояль с плотно закрытой крышкой. Кроули остановился посмотреть на него, пока сотрудница объясняла, что ванная и спальня находятся вверх по лестнице и направо. После упоминания, что в их комнате есть телефон, если им с чем-нибудь потребуется помощь, женщина вежливо улыбнулась и смоталась, оставляя их снова одних. «Ты в порядке?» Кроули оторвал взгляд от рояля и посмотрел на Азирафаэля, чей лоб уже морщинился намеком на беспокойство. Неприемлемо. В ответ он вытолкнул брови вверх так, чтобы они выглядывали над очками, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы задать вопрос без слов. Этого было достаточно. «Просто-- Ты не сказал ни слова, — объяснил Азирафаэль. — После того--… как мы попали сюда». Невысказанный пробел был достаточно большим, чтобы вместить внутрь правду. После того, что произошло в машине. Или лучше сказать, чего не произошло в машине. «Просто пытаюсь не сказать ничего дурацкого, вот и все», — пробормотал Кроули. Это не было такой уж ложью — по крайней мере, в данный момент, пока у него в планах было смягчить любой дальнейший ущерб. Он уже неплохо побыл идиотом — сраженным бездумным бараном. Притворяющимся, что у него есть шанс, убеждающим себя, что он мог поцеловать Азирафаэля, мог попробовать запретный фрукт. Притворяющимся, что на долю секунды Азирафаэль выглядел так, будто он мог поцеловать его в ответ. «Подумал… меньше буду говорить, меньше риска». «А, — Азирафаэль отвел глаза и осмотрел комнату. — Верно. Довольно предусмотрительно с твоей стороны. Что же, давай тогда проверим, что сверху по лестнице, как тебе идея? Она сказала, что они уже подняли наши сумки. Мы можем распаковать чемоданы и передохнуть перед ужином». Засовывая руки в карманы, Кроули направился наверх за другим. Там было только две двери — и первая, что он выбрал, открывалась в ванную. Она была современная с каменной плиткой с прожилками и стенами с протянувшимся на них крашеным деревом и имела простоватую деревенскую атмосферу. Пока он одной ногой шагнул в душ, чтобы поиграться с иностранными краниками, Азирафаэль исчез в спальне. Не надолго — он появился почти сразу же, напрягая Кроули настолько, что он поднял очки, цепляя их за волосы. «Эм», — сказал Азирафаэль. Лицо его выглядело так, будто не могло выбрать оттенок розового. «Там… Э-э». Вставая натуральнее (но не слишком), Кроули выскользнул из ванны за ним и зашел в прилегающую комнату. Она была так же, как и ванная, простовата, а на темном полу полированного дерева лежал ковер из, как он надеялся, искусственного меха. Сразу около него, помещенная в центр с изголовьем к дальней стене, располагалась кровать со стопкой вязаных одеял. Рядом с кроватью стояли его сумки, а на них — единственная клетчатая сумка Азирафаэля. Дальше была высокая, от пола до потолка, дверь, которая вела на балкон. Предположительно, вид с него был хорош в дневное время, но сейчас там было темно. Не найдя ничего выбивающегося из общего порядка, он снова посмотрел на Азирафаэля. Мужчина теребил кольцо — ну, не свое. Кольцо Кроули. Но теребил. «Что?» — спросил Кроули, снова оглядывая комнату и пытаясь понять, что конкретно вызвало такую сильную реакцию. «Ничего», — ответил Азирафаэль, хотя было очевидно, что ничем это не было, потому что теперь он с трудом осматривал комнату в обычном темпе, аккуратно скрывая то, что его беспокоило. «Совсем ничего. Просто-- что думаешь?» Чувствуя, как тупеет с каждой секундой (что он упускал?), Кроули еще раз внимательно обвел пространство взглядом. «Нет, нет, глупость сказал. Не беспокойся об этом, дорогой». Дорогой. Его прошило в ответ на это, так же, как и в прошлые 23 раза, в которые Азирафаэль использовал слово. Сердце его стало целиком и сразу неритмичное и дурное, дикий зверь в грудной клетке, бьющийся громко ему в грудину. Он ссутулился, надеясь убаюкать его обратно, чтобы молчало. «Ты, должно быть, устал». Голос выдернул его обратно в сознание — видимо, Азирафаэль продолжил говорить, вероятно, надеясь таким образом прикрыть неловкую атмосферу одеялом беседы и притвориться, что ее здесь не было. «Ты глаз не сомкнул, а еще и вел-- Ты хотел первым в душ? Я тогда в это время вещи разберу». Кроули выгнул шею, чтобы понюхать собственную рубашку. Вероятно, он вонял как ходячая мусорка. Аж зачесавшись от желания, он попятился на пару шагов по направлению к ванной, чтобы аура какой угодно вонизмы, которая на нем поселилась, не донимала другого. «Ага, — пробормотал он. — Ага, я-- так и сделаю». Утешение, которое он нашел в возможности побыть одному под струей (с на удивление хорошим напором) воды, продлилось не долго. Были и плюсы, конечно, — он мог начисто вымыться и успокоиться. Пока он втирал пахнущую яблоками пену себе в шею, пальцы его были заняты тем, что проминали напряженные мышцы, чтобы не дать им направиться вниз. Горячая вода не особо помогала с полустояком, который у него сейчас был, но он по прошлому опыту знал, что лучше было оставить все, как было. Дружок его неправильно понял всю вот эту приближенность к Азирафаэлю, но был привычен разочарованиям. Не то чтобы что-то произошло, они просто были вместе в машине… обменялись кольцами, и Азирафаэль надел собственное кольцо ему на-- «Блять», — прошипел Кроули и подставил лицо под обжигающую струю, растирая яростно глаза. Образ Азирафаэля с его приоткрытыми губами, опущенными глазами, когда он втискивал палец в кольцо, что Кроули держал, поворот его запястья, это знакомое движение, абсолютная за ним уверенность, приправленная твердой решительностью без единого сомнения, — она была такой же, мягкая сила, которая толкнула Кроули за край почти шесть лет назад. Не было это сексуально, тупой ты идиот, думал он язвительно про себя, но член его записку не получил. Или получил, но проигнорировал. Выбросил в кучу с остальными записками, которые он продолжал ему слать, чтобы он сдался, просто сдался — ничего не произойдет! Не то чтобы это его раньше останавливало. Где-то глубоко внутри него жил оптимист. Он предполагал, что он поселился где-то в нижних областях, чтобы максимизировать то количество горя, которое мог ему дать в любой момент, когда он имел наглость оказаться поближе к предмету воздыхания. Лучше скорее покончить с этим, подумал он, и закрыл глаза, скользя жалкой, ноющей длиной в собственный кулак. Прислонившись локтем к стене душа, он позволил бедрам немного толкаться в давление руки. Притворяться было легко — у него было все, с чем можно было работать. Что-то из этого скрасилось и стало более декоративным за годы. Иногда воображение его добавляло декораций или избавлялось от них, чтобы с фантазией было легче работать. В любом случае основная тема оставалась той же — той же тягостью больной одержимости, которая мучила его с самой первой и единственной ночи. Азирафаэль, Азирафаэль, Азирафаэль — рот его, вес его, руки его, сжимающиеся вокруг с таким рвением скрещенных запястий Кроули, бедро его, врезающееся между сжатых коленей Кроули, раскрывая его, толкаясь в него, разламывая его и владея им, беря всего его, будто он был чем-то ценным, чем-то желанным, чем-то, чего можно жаждать-- Много времени это не заняло. Он и так довел себя до состояния нелепой дрожащей чухни еще до того, как начался день. Здесь, в душе, пьяный от запаха теплого кардигана Азирафаэля и строгих его глаз, красивого его рта, складывающегося в слово дорогой — Кроули кончил за минуту, давя все жалкие звуки как прожженный профессионал. Потом он просто стоял там же, тяжело дыша, держась за стену, запихивая мысли обратно в коробку и вспоминая, как функционировать, будто все было в порядке, будто он не шептал молитвы, отчаянно, безумно, в изгиб бедра Азирафаэля, будто он не считал как заповеди десять цветов, отражавшихся в его волосах. Он был в порядке. Должен был быть. И затем он выключил душ, открыл стеклянную дверь и осознал, что нет, в порядке он не был. Он был идиотом, который сбежал в ванную, даже не подумав о том, чтобы взять-- «Ты забыл полотенце», — позвал Азирафаэль из-за двери. Кроули запрокинул голову и застенал. Отлично. Он уже было отозвался, чтобы сказать что-то типа Не парься, я просто вытрусь маленьким туалетным ковриком, но, прежде чем он смог решить, каким тоном — сухим или обычным — дверь открылась, и Азирафаэль неожиданно оказался здесь, более-менее прямо напротив него. «Я просто оставлю его у раковины, чтобы ты, когда закон--» — он остановился, моргнул раз. Осознание, что Кроули уже закончил, — что он стоял в метре от него, решительно голый, одной ногой в душе, — кажется, наконец-то накрыло его. С целую секунду Кроули ждал, когда он покраснеет, начнет заикаться, отступит и скажет что-то о 'непристойности' или извинится. Вместо этого Азирафаэль проглотил его взглядом и облизнулся. Это было едва заметно, только пол секунды прицеливания и краткий миг этого розового языка, но этого было достаточно, чтобы сбить Кроули товарным поездом. Ему пришлось дотянуться рукой до угла душа, чтобы опереться и не навернуться, а затем пришлось бороться с собственным языком, чтобы не дать ему сказать что-то невероятно тупое типа 'видишь что-то, что тебе нравится? ' К счастью, прежде чем он смог открыть свой треклятый рот, Азирафаэль явно взял в себя руки и отвернулся, будто вид Кроули обжигал. Он выглядел довольно красным в лице, так что это могло быть правдой. «Из-- извини, я не понял--» Он нащупал дверь. «Думал, что душ все еще работает, шум от труб громче в-- Я тогда--» Кроули дернул полотенце со стойки, факт того, что он тут не один недееспособный, каким-то образом его успокоил. Это вернуло его с небес на землю, позволило подумать, что, вероятно, он в итоге просто придумал голодный полный похоти взгляд. «Ничего такого, что ты раньше не видел», — пробурчал он пренебрежительно, не в силах остановить себя. Азирафаэль замер в дверях. Мышцы у него на шее напряглись, будто он силой останавливал себя от того, чтобы не обернуться и не посмотреть на него второй раз. Он не обернулся, но Кроули мог поклясться, что слышал, как он пробормотал 'стоит того, чтобы из-за этого превратиться в соляной столп' прежде чем исчезнуть из ванной, торопливо хлопнув дверью. Ну да. Такое было. К тому времени, как он вернулся в спальню (целых пятнадцать минут спустя, включавших время, которое он потратил на спор с самим собой по поводу того, что ему не нужно передернуть еще раз, чтобы отойти от того, как Азирафаэль пялился), он ожидал, что в ней никого не будет. Логичным шагом в избегании проблем между ними было бы, конечно, удрать вниз и дать Кроули спокойно одеться. Вместо этого Азирафаэль все еще был тут, но теперь прицельно сфокусированный на шкафчиках около кровати. Он напихивал их под завязку чем-то, что по предположению Кроули было старомодными свитерами и носками в клеточку. Видимо, он создавал прецедент тишины, так что Кроули последовал его примеру и пошел к самому большому черному чемодану, чтобы взять что-нибудь надеть — и обнаружил, что он уже был расстегнут. Чувствуя, как что-то обрывается внутри, он потянулся, чтобы откинуть крышку. Все на вид было аккуратно сложено и уложено равными повторяющимися рядами рубашек, футболок и темных джинс. Что так и говорило — прямая противоположность тому, как он все сложил. Позади него Азирафаэль откашлялся. «Мои извинения, — сказал он. — Подумал, могу принести тебе рубашку, чтобы ты ее надел после душа. Я не помышлял рыться». Заведомо зная, что он нашел, Кроули дотянулся до черной футболки хенли, которая лежала сверху кучи, стягивая ее с коробки резинок, что была под ней. Во рту у него пересохло. Он знал, что более мудрым решением было бы уложить их куда-нибудь дальше. Почему он так и не сделал? Почему он был таким дураком? «Я--». Челюсти его разжались, но дальнейших извинений не последовало. Он не был уверен, какие будут более приемлемыми. Полные отрицания? Или, может, ему стоит сказать, что он их забыл с прошлой поездки, в которой был? Объяснить, что у него просто вошло в привычку носить с собой пачку? Это бы пошло на руку образу, который он так пытался нарисовать поверх ебанутой реальности, в которой на самом деле он был тем еще хуилой, голодным до физического контакта. «Они не для--» Он снова закусил язык. Не для чего? Не для него? Не для Азирафаэля? Почему тогда взял их? Почему он пьяным паковал вещи? Вот, вероятно, более удачный вопрос. «Надувные животные», — выдавил он. Миг тишины ворвался в комнату, огляделся и снова сдристнул. «Надувные животные?» — отозвался эхом Азирафаэль. Отблеск его голоса намекал на улыбку. «В самом деле». «Подумал начать новое хобби». Кроули закусил язык и не поддался желанию сжать в кулаках собственные волосы. Надувные животные?! Из всего тупого-- «И кого ты надуешь? Змею?» — Азирафаэль снова медленно, уверенно начал шуршать в шкафу, и напряжение немного спало. «Боже правый, Кроули, тебе нет необходимости объясняться передо мной. Не то чтобы мы--» Тишина вернулась вновь. Она теперь была другой и осталась дольше, чем ей были рады. Азирафаэль ссутулился в плечах, принимая удар ее на себя. Не говори этого, молился Кроули внутри собственной головы. Он не хотел отпускать сказку. Они так и не произнесли этого вслух, так и не отринули возможность целиком. Может, из-за этого он и цеплялся за последнюю невозможную соломинку надежды. Может, из-за этого в него как будто кто-то вселился, и он кинул резинки в чемодан, будто что-то все еще могло случиться. Не случится, он знал. Но ему было нужно что-то, что поддрачивало бы его самолюбию. Своего рода плацебо, ненастоящее, как и всегда, чтобы держать бредовые побуждения в узде. «Надувные животные», — повторил он, хватая джинсы и хлопая крышкой чемодана. А потом они пошли на ужин.

***

«Ну, я тут подумал», — сказал Таддеус Даулинг. Удивительно, хотел ответить Кроули, но ничего не сказал. Он хотел, чтобы ему дали какой-нибудь приз за то, сколько самоконтроля он сейчас демонстрировал, но был уверен, что старания его останутся незамеченными. И все же он сам на это согласился. И это было ради Азирафаэля, и этого было достаточно, чтобы он сидел смирно. Азирафаэль так или иначе был в паре метров от него и был занят Гарриет Даулинг — она минут пять назад успешно завладела его вниманием каким-то живым обсуждением книжных клубов, что оставляло Кроули в одиночку отвечать за удержание обороны с другой части стола. «Нн?» — озвучил он, глазея на мужчину слева от себя, пытаясь призвать какое-нибудь выражение искренней заинтересованности и эффектно проваливаясь в этом. «Не в курсе, как политически верно говорить такое, никогда особо ни с кем… вашего типа… не разговаривал», — начал Даулинг — в самом деле, очень мило с его стороны, ядовито подумал Кроули, раз уж так у него было время подготовиться к следующему витку тупости — и спросил: «Кто из вас жена?» Кроули незаметно двинул нижней челюстью и закусил язык. Он подготовился недостаточно. Год господа нашего, две тысячи тринадцатый, думал он про себя с трепетом. Дохуя жаль, что церковь так яростно отрицала существование ископаемых, когда они могли с легкостью перелететь через океан и обнаружить одного, сидящего прямо за этим столом, неодобрительно смотрящего на накрашенные ногти Кроули. До того, как он смог отойти и найти хоть какой-то вариант ответа, который не начинался бы с драки на кулаках над блюдом с печеной картошкой между ними, Гарриет Даулинг переключила внимание на мужа, будто охотничья собака, учуявшая приближавшуюся бурю. «Таддеус!» — пожурила она. Азирафаэль проследил ее взгляд без особого интереса, очевидно не услышав вопрос. Пусть так и остается — этой единственной цели было достаточно, чтобы вернуть Кроули возможность говорить. «Нет, все в порядке, — сказал он с явно геркулесовым усилием. — Ошибка новичка. Не беспокойтесь, вопросы — это хорошо. Никому не помешает чему-нибудь научиться, раз уж пошли такие вопросы». Неуверенным взглядом Гарриет посмотрела на них обоих. «Может, нам стоит дать вам двоим вести разговор, — решила она в итоге. — Прошу прощения, мы совсем не обращали на Вас внимания, Астарот». «Можете звать просто Ас». «Зачем очки?» — перебил Мистер Даулинг со всей ожидаемой прямолинейностью. Ему явно не понравилось, что прошлый вопрос был в некотором роде проигнорирован. «По состоянию здоровья», — ответил Кроули. Видя, как жена начинает выглядеть виноватой, он поспешил добавить: «Не, не, не беспокойтесь, это не щепетильная тема. Знаю, людей это нервирует. Просто плохо с глазами и все. Они рецептурные». «Вы в них очень круто выглядите», — сказал она ему, и он дернул уголком рта, сменяя широкую улыбку на нечто более привычное. «Комплименты Вас далеко не заведут, Миссис Даулинг. Я счастлив в браке». Она рассмеялась, но Кроули уже был занят тем, что глазел на Азирафаэля, который отвел глаза и поднял бокал с вином, стоявший у тарелки. На вид он был… расстроенным? Встревоженным? Кроули просто давал своему гиперактивному воображению снова разыграться? «Вам же пока нельзя вступать в брак, разве нет? — снова вставил Даулинг сбоку. — В Англии, я об этом». Кроули медленно повернулся к нему. «Законно говоря, нет. Пока нет». «Но ведь брак — это нечто большее, чем просто документ от государства», — добавил Азирафаэль. Он все еще держал собственный бокал вина, но вроде как отошел от некоего дискомфорта, который донимал его до этого. Вместо этого у него в глазах появилась искра, с которой Кроули был хорошо знаком. «Конечно, у брака есть свои плюсы, но не то чтобы он был реален только после того, как будут собраны все подписи. Тут и сосуществование, партнерство… романтика». Последнюю часть он сказал тише — ну или Кроули снова себе все напридумывал. Азирафаэль, конечно, неправ не был, и поэтому это ужалило так сильно. Поэтому сердце его болело в груди, пытаясь дотянуться через решетку тюрьмы до вещей, которых иметь не могло. Но нет — ему нельзя было жадничать. В этой писанине они были партнерами. И этого должно было быть достаточно. Да и было до этого момента — он все нормировал. Научился выживать на крошках. Чувствуя, как горло дерет от желания сказать что-то дурацкое, о чем он точно пожалеет, он взял собственный бокал вина, вливая в себя его остатки залпом. К счастью, никто этого, кажется, не заметил. «Полагаю, это правда», — позволил Таддеус, делая вид, что невольно соглашается с тем, что явно пускало трещинки в его хрупком мировоззрении. «Говоря о замужестве, Фелл, если я правильно помню, Вы были священником?» Он облокотился на стол с видом настолько заинтересованным, насколько махина его размера могла иметь надежду выглядеть. «Ох, да, — ответил Азирафаэль, обращая взгляд обратно к собственной еде. — Фактически, довольно долго. Кончил семинарию, меня посвятили, и служил при католической церкви несколько лет пока не решил, что хочу служить Богу… по-другому». «Человек в самом ли деле человек Бога, если покидает церковь? Не церковь ли Господин дом?» Гарриет Даулинг на вид была готова перейти от метания взглядов до метания посудой, но Азирафаэль оставался спокоен — как никогда невозмутим, смотрел вниз с маленькой знающей улыбкой, нарезая аккуратно филе миньон, расположенное в центре большой белой тарелки. «Человек не прекращает быть человеком, покидая свой дом, — тихо сказал он. — Церковь — прелестная вещь, но наделяя ее властью вершить судьбу верующих, мы отбираем у значительной части человечества возможность строить собственные пристанища для Бога — внутри их собственных сердец». Таддеус промычал. Кроули так и видел полосу загрузки, висевшую у него над головой, — и сомневался, что она доползет до 30% в этом десятилетии. Он взял собственную вилку и жадно воткнул ее в картошку у себя на тарелке. Успел хотя бы до того момента, как Гарриет не решила, что уровень напряжения стал слишком приличным. «Ас, — сказала она, наклоняясь к нему. — Если не секрет, чем Вы занимаетесь?» Кроули взглянул на Азирафаэля, потом в поисках вдохновения на собственную вилку, полную картошки. «Адвокат, — сказал он настолько убедительно, насколько смог. — Занимаюсь… делами по авторским правам, в основном. Для книг. Журналов. Все такое». «Оу, — сказала она, выглядя так, как он себя чувствовал. — Звучит… довольно скучно, если честно. Всегда интересовались законом?» «Ннгх, нет», — признал Кроули, который гуглил ‘Чем вообще занимаются адвокаты? ’ большую часть полета в штаты. Он был готов выболтать себя экспромтом из этой ситуации, но территория все еще была нова, и приходилось действовать осторожно. И вместо этого решил пустить подсадную утку. «Я тоже теологией занимался». Он прожевал картошку и отложил вилку, пытаясь измерить количество информации, которое он мог выдать, будто готовил очень взрывоопасный рецепт. «Он поступил на два факультета», — вставил Азирафаэль. У Кроули было как раз достаточно времени, чтобы уловить странную улыбку, промелькнувшую у него на лице, плюсом к ней он беспокойно поерзал — так, как Азирафаэль делал, когда был чем-то доволен. Он в жизни бы не догадался, что теперь послужило причиной. «Астрофизика. Был на вечернем обучении». Что было предсказуемо, Гарриет растерянно нахмурилась. «А так можно?» — спросила она. «Чисто технически нет. Но это и адекватной целью не было», — ответил Кроули, борясь с желанием отрицать все и бросить жертвой их историю для прикрытия во имя того, чтобы не расплыться в лужу от унижения. Азирафаэль его что, убить пытался?! Почему он так искренне звучал? Почему он вообще этот глупый факт вспомнил? «Но сон для слабаков, верно? В любом случае, — добавил он, чувствуя, как начинают гореть щеки. — В итоге не сработало. Я оба факультета резко бросил (холодная индейка) и… Вместо этого пошел учиться на адвоката». Во всяком случае, эта версия была куда прозрачнее, чем то, что могло последовать. «От теологии с астрофизикой к праву? — сказала она пораженно. — Да Вы гений какой-то. Мне и одно высшее образование тяжело далось». «Он очень умен», — сказал Азирафаэль и в этот раз точно был доволен на вид. Или… горд? Азирафаэль им что — прости, Сатана — гордился? Его глупым резюме? Он хвастался?! Кроули чувствовал, как жар расползается по всему лицу, и, к своему ужасу, осознал, что он точно краснел. «Когда подходит к делу с умом, только тогда. А не оставляет мозг на тумбочке с утра», — добавил Азирафаэль, очевидно сжалившись над ним. Кроули схватился за последнюю соломинку возможности поцапаться. Все лучше, чем страдать, принимая комплименты. «Все потому, что я теряюсь в твоих глазах каждое утро, ангел», — сказал он, пуская в голос столько сопливой сладости, сколько он сам мог переварить. У Азирафаэля дернулась губа, но он ничего не сказал. Гарриет вытянулась на своем месте, принимая более и более заинтересованный вид. Она перекинулась взглядами с мужем, значение которых Кроули не совсем понял, но, очевидно, сигнализировали они о смене темы, потому что секундой позже все они оказались вовлечены в некоего сорта историю о том, как прошла недавняя поездка Таддеуса в Вашингтон, округ Колумбия, и разговор в кой-то веке стал приятным. Так продолжалось с какое-то время — пока они не прикончили основное блюдо и не подали морковный торт, украшенный добротным количеством взбитых сливок, на американского размера тарелках. Десерт вернул Азирафаэлю чудесное расположение духа, так что Кроули снова мог откинуться на спинку стула и поотвечать на вопросы от Таддеуса, который решил попробовать в этот раз обрести чувство такта. Тактика вторжения у него эволюционировала от грубых доисторических представлений о сексе и гендере до несколько более терпимой средневековой вариации сексизма и гомофобии. Он попеременно пытался изобразить подобие нормального разговора, вставляя 'где вы встретились? ' и 'Вы его книги тоже читаете? ' в общую массу, хотя классическое 'я слышал, что вы, геи, не так и против завести интрижку на стороне — это правда? ' в итоге все равно проскакивало. Последнее из этих предположений довело-таки Кроули до точки, где он раздраженно нахмурился и высказал Таддеусу тихим рычащим голосом в недвусмысленных понятиях, что он и Азирафаэль были особенными. Потом он отодвинул стул, разыграл карту с джет-лагом и, извинившись, встал из-за стола. Азирафаэль посмотрел ему вслед обеспокоенно и пообещал вскоре тоже прийти, но Кроули вяло махнул ему и пренебрежительно пробурчал 'не, не, веселись, Ангел, я просто сегодня жаворонок'. Проблема, думал он тоскливо про себя пока взбирался по ступенькам в спальню, была в том, что это было правдой. По крайней мере, если говорить в общем. По крайней мере, с его стороны. Он верил — шесть ебучих лет — в несуществующие отношения, в призрак обещания того, что могло бы быть. Сначала это происходило само по себе. Он пытался забыть, пытался выгнать Азирафаэля из своей головы. В течение нескольких месяцев после того, как они потрахались, стало понятно, что Азирафаэль не собирается отвечать на его смски и письма, и он пытался отвлечься тем, что ходил в клубы, пытался замутить с несколькими одинокими душами в стенах бара. Пытался по знакомой схеме найти пустое местечко для себя, пытался вспомнить, как ему нравилось падать на колени и брать в рот чужой член. Пытался возбудиться от того, как он прижимался к женщине у бара и чувствовал, как она тянет его руку себе под юбку. Но вот проблема — он не мог. Его больше не интересовало ничего из того, что раньше даровало ему краткое освобождение от саднящего одиночества в груди. Одна ночь с мужчиной прошлась по нему товарным поездом, круша все высшие функции, оставляя только возможность ‘хандрить’, и ‘вздыхать’, и ‘глядеть в окно как подавленная девица эпохи регентства в ожидании, когда мимо их поместья проедет одинокий мужчина с тугим кошельком’. И самое худшее — когда его не влекло и не тянуло, когда он не вышагивал по квартире с телефоном в руках, думая ‘может, мне написать еще письмо? ’, он был занят тем, что трахал собственную руку или сжимался на собственных пальцах с единственным словом, звенящим на задворках сознания, клеймом выжженным внутри черепа: Дорогой. Дело было даже не в самом слове. Дело было в Азирафаэле, который выдохнул его — будто Кроули был десертом, который он собирался съесть, будто Кроули был чем-то прелестным и сексуальным, перед чем абсолютно невозможно было устоять. За исключением, конечно, того, что он не был. Азирафаэль спокойно справлялся с тем, чтобы не поддаваться ему. Фактически, те краткие моменты после того, как они снова начали проводить время вместе, когда Кроули думал, что мельком видит, как мужчина прослеживает его профиль глазами или пялится на его зад, — это были вообще не доказательства. Никаких шагов предпринято не было. Никаких признаков остатков желания не было продемонстрировано. А Кроули все еще верил. Не из моральных соображений, нет, ничего подобного. У него не было никакой морали и никаких соображений. Вместо этого было то же, что и всегда, — эгоизм. Жадность. Тыканье пальцем в то, чего он иметь не мог, крики и топанье ногой и валяния по полу в слезах, отказываясь от любых альтернатив. Если не это, то ничего вообще! Ничего примечательного. Он просто ребенок. Ну и поделом тогда, что вселенная ответила ему подзатыльником и выволокла из магазина с пустыми руками.

***

«Ты сказал, что завязал». Он подпрыгнул из-за голоса, раздавшегося из-за спины, и, хотя он должен был этого ожидать, все равно дернулся и начал искать зажигалку в руках. Она покачнулась на периллах балкона, где он стоял, и чудом упала к нему в руки. Он сжал ее посильнее, пытаясь не дрожать на кусачем декабрьском ветру. «Я и завязал», — сказал он сквозь выдающую его сигарету во рту, но не поворачиваясь. Он видел тень на замерзшем полу балкона — с нимбом теплого золотого свечения, струящегося из комнаты. Он знал, как должен был стоять Азирафаэль, чтобы получилась такая тень. Напряженные плечи, руки, сведенные вместе. Силуэт был большеват, вероятно, на нем был свитер. Хорошо ему — на улице был блядский мороз. Кроули уже сожалел, что метнулся за никотином. «Просто ад, а не день», — добавил он как жалкое извинение. «Не спорю», — Азирафаэль закрыл дверь, шагнул ближе и появился-таки в зоне видимости сбоку. Кроули был прав насчет свитера — один из многих, светло-серый кардиган. Не такой плотный как пиджак, в котором он в данный момент прятался, но, опять-таки, Азирафаэль лучше справлялся с холодом. Он попробовал облокотиться на перила на мгновение, но сразу же оторвал руки, содрогнувшись. Перила полностью промерзли, и даже под снегом оказался толстый слой льда. «Хотя бы сыпать перестало, — отметил он. — Но мороз крепкий». «Что я тебе говорил про Америку?» — напомнил ему Кроули. Боковым зрением он видел, как Азирафаэль повернул к нему голову и рассматривал, а секундой позже и руку, которая протянулась к его лицу. Кроули довольно предсказуемо замер — застыл, но совсем не из-за температуры — но пальцы, витающие около лица, только аккуратно потянули сигарету с его губ. «Эй, — буркнул он. — Это мое». «Мы ее разделим» — сказал Азирафаэль. Проверив, что она все еще не зажжена, он немного наклонился к другому. «Огоньку, пожалуйста». Жалкая пародия на внутренности перевернулась у Кроули внутри. Азирафаэль помнил, что ему нравится, когда им командуют? Знал ли Азирафаэль, что с ним делал такой его голос, этот мягкий, но уверенный тон? Или это было просто совпадение, счастливая кость, которая перепала ему — голодному бродяге — чтобы он продержался на ней зиму? Значения это не имело, подумал он твердо и потянулся, чтобы щелкнуть зажигалкой, обнимая пламя ладонью. Азирафаэль приблизился, и мягкие платиновые кудри зажглись глубоким закатным оранжевым, пока огонь танцевал между ними. А потом все закончилось. Сигарета ожила, Азирафаэль отодвинулся обратно и сделал пробную затяжку. «Ужасно», — отметил он, вынимая ее изящно двумя пальцами и критически осматривая. «Органический табак, — сказал Кроули. — Лучше, чем крысиный яд». Азирафаэль фыркнул, но, тем не менее, передал сигарету обратно. «Я думал, ты отправился спать». «Ннхага… Меня от разницы во времени разъебывает», — выдал Кроули, аккуратно касаясь губами того же места, где были губы Азирафаэля секунды назад. Не думай об этом, не думай об этом. «Не смог сконцентрироваться и вспомнил, что у меня это вот было где-то в чемодане… Экстренный запас, сам знаешь. Я в самом деле бросил». Он выдохнул большое облако дыма и смотрел, как оно растворяется в небе, которое было теперь более-менее чистым. Если бы не было так пиздецки холодно даже держать глаза открытыми, он бы с удовольствием посмотрел на звезды отсюда. Свет от человеческих поселений не доходил в такой глухой лес — все было укрыто одеялом тишины, раскинувшегося под протяженностью космоса. И пяти минут не прошло, а он уже видел скопления звезд, составлявшие Млечный Путь, который простирался от горизонта у них над головами. Азирафаэль сделал еще затяжку и закашлялся, но сдаваться не собирался. «Как прошел остаток светского вечера? — спросил Кроули. — Ты вернулся раньше, чем я ожидал. Мистер Даулинг, что, не показал тебе свою таксидермистскую комнату?» «Слава Богу, нет, — сказал Азирафаэль. — Я после твоего ухода сбежал сразу, как только смог. Принес извинения и наплел что-то про то, как хочу наладить циркадные ритмы. Так и ждал, когда Мистер Даулинг спросит, какое отношение цикады имеют ко сну». Кроули расхохотался. «Бедолага. Ты так напал на него с этим всем замужеством. Думал, придется держать тебя всемером. Ну или хотя бы убрать со стола пару ножей до того, как ты бы на него запрыгнул». Быстрый взгляд в сторону Азирафаэля подтвердил, что тот тихо улыбался. «Хотя, пожалуй, я был не лучше со всей этой игрой в приличного. А ему хоть бы хны. Задавал вопросы, будто не видел, что я пытаюсь намеренно подавиться тортом». В ответ на это Азирафаэль странно притих и стал задумчивым. Взял сигарету, когда Кроули передал ее ему, но к губам не вернул, вместо этого долгим взглядом осматривая снежный пейзаж, раскинувшийся перед ними, с едва различимой хмуростью, которая началась между бровей и просочилась на уголок губ, утягивая его вниз. «Чего? — сказал Кроули. — Ты о чем-то думаешь. О чем?» Азирафаэль рассеянно помотал головой. «Нет, ничего. Просто, вроде как, думаю о вопросах, что они задавали». «Считаешь, они думают, что это все подставное?» — спросил Кроули. «Брак? — спросил Азирафаэль. — Отчего им так думать? Они нас сюда пригласили». «Да, но ты говоришь, что они пытались подловить тебя на лжи. Может, не рассматривали вариант, что ты действительно объявишься со мной в комплекте». Азирафаэль стоял очень тихо, держа сигарету между пальцев, дым от нее аккуратно вился кверху. «Хм, — сказал он таким тоном, который был припасен на случай, когда шестеренки в его голове крутились настолько быстро, что могли бы завести Бентли. — Это правда. Мистер Даулинг едва ли тянет на того, кто интересовался бы любовной жизнью двух мужчин». Кроули фыркнул. «Ну и все же, если бы это было правдой, — спорил он чисто во имя собственного любопытства, — они бы тогда, наверное, спрашивали о наших отношениях в целом. То, о чем он со мной говорил — не совсем то, как проверяют на подлинность». «Нет, видишь ли, в том и штука», — указал Азирафаэль, отмахивая дым с неожиданным приливом энергии. «Они ожидают, что у нас есть легенда, которая бы натурально--» — он остановился, когда Кроули оскалился, поморщился и позволил некоторую поправку, — ладно, которая бы гейски выглядела — но они не ожидают, что мы, образно говоря, будем готовы и к более глубокому допросу». «Думаешь, они… что… будут копать глубже, искать специфические детали? Что-то, для чего у нас не будет готового ответа?» «Именно, дорогой. Гарриет — после ужина перед десертом я спросил, где у них кухня, чтобы помыть руки. Она пошла за мной и пока рассказывала про торт начала задавать вопросы». Глаза у Азирафаэля загорелись, взгляд острый и ясный теперь без намека на сон или усталость. «Но это были вопросы о тебе! Где ты вырос, почему бросил астрофизический профиль… вероятно, она пыталась вынудить меня придумать что-то на ходу, чтобы она потом сопоставила мой ответ с твоим». Кроули посмотрел на него с сомнением. «Страдать всей этой фигней, только чтобы дискредитировать писателя, с которым они собираются заключить договор? Слегка перебор, не?» «Они все ж таки Американцы, Кроули, — сказал Азирафаэль. — Перебор — это их фишка». «И не поспоришь, — пробормотал Кроули, выдергивая покинутую сигарету из руки Азирафаэля. — Так что ты предлагаешь нам с этим делать?» Ответа, видимо, не предполагалось. Азирафаэль, на самом деле, выглядел до смешного потерянным, будто весь запал, копившийся в нем от разнюхивания и построения гипотез в обещании загадки, не знал, куда выйти. «А… ничего, наверное». Он поник. «Не то чтобы мы могли предсказать, что они будут спрашивать. Думаю, я смогу покрыть большую часть вопросов о тебе». «Смею сказать, что я тоже», — согласился Кроули. «Мы друг друга все-таки уже десять лет как знаем, — указал Азирафаэль и замолк. — Не так уж и… удивительно». Кроули поежился и сделал очередную затяжку. Нет, и в самом деле не удивительно. Если только у Азирафаэля не было других друзей, которых о прятал где-то в задней части книжного, то Кроули был его самым старым знакомым. Даже без всей этой кутерьмы с ‘замужеством’ они оба, вроде как, были наиболее подходящими на эту роль. Даже иронично, в самом деле. Или нет, это зависит от того, как вам пришлось по вкусу, что Кроули ухватился за эту возможность как пьяный от жары в пустыне, нашедший оазис. Но нет, это был совсем не оазис, не так ли? Больше мираж. Он блуждал куда дольше, чем 40 дней. И теперь обезумел со своим бедовым снаряжением настолько, что не мог определить, что было галлюцинацией, а что — нет. Острым контрастом к метафорам, что вились у него в голове, минусовые температуры отлично справлялись с тем, чтобы лицевые мышцы у него превратились в лед. Двигать челюстью уже было довольно тяжело, и он едва не пропустил костяшки у себя на щеке, пока не стало слишком поздно. А потом стало слишком поздно — Азирафаэль убирал руку едва ли не быстрее, чем длилось прикосновение. «Ты весь холодный, — ворчал он. — Вот поэтому бросить курить было лучшей идеей. Вытаскивай изо рта эту гадость и пошли внутрь — и только посмей выбросить! Отдай мне». Он схватил бычок, который Кроули явно оставил с позором с тем, какой пар валил у него сейчас из ушей. Сейчас он холода ночи не чувствовал вообще. Хорошо, что ему не пришлось идти самому — Азирафаэль, схвативший его за руку и утащивший его обратно в комнату, был единственной силой во вселенной, что могла его вытянуть из того ступора, в котором он сейчас находился. К счастью, другой не выглядел настолько же выведенным из строя. Он уже метнулся в ванную, чтобы, вероятно, утопить инкриминирующий никотин и завернуть его в бумажное полотенце. Один, Кроули посвятил часть времени, чтобы взять себя в руки и поглазеть на собственную сумку. В ней, возможно, было что-то, что могло сойти за пижаму. Он обычно спал в трусах, но это было бы слишком, учитывая, что он и Азирафаэль будут спать в-- Мысль пронеслась метеоритом — очень эффективное Вымирательное Событие для тех клеток в мозгу, что у него еще оставались. Ох. Ох блять. Будто чувствуя приближающийся нервный срыв, Азирафаэль высунулся из-за двери. «Что такое?» — спросил он. Только сейчас Кроули понял, что сказал это вслух. Он посмотрел себе за спину, потом вернулся к шокировавшему его предмету и затем сказал будто не своим голосом: «Азирафаэль, тут только одна кровать». Азирафаэль покраснел, но как-то блекло, будто эмоцию уже заносили, и цвет весь вымылся. «Да, — сказал он. — Я все думал, когда ты заметишь». «Ты поэтому-- Поэтому--» «Не переживай», — сказал Азирафаэль. Голос его был торопливым, будто он пытался заклеить что-то, что все еще кровоточило. «Ты можешь ее занять. Я займу кресло, ну или пойду на диван внизу». «Что?» «Ты же знаешь, у меня проблемы со сном», — продолжил он, смотря, по какой-то причине, себе под ноги, завернув за угол и начав рыться в собственном багаже в поиске чего-то. «Весь мой режим сбился из-за того, что я подремал в машине. Я просто почитаю». «Ты можешь читать в кровати!» — запротестовал Кроули. Руки, выдергивающие случайные вещи из клетчатой сумки, замерли на долгое мгновение. «Ты не будешь против?» «Против?» — прогремел Кроули, оскорбленный. Против чего, исполнения моих самых NC-21 фантазий? думал он, не веря своим ушам. «Азирафаэль, мы--» Мозг его вдарил по тормозам. Но не до конца. «Мы… должны их убедить, что в браке, нет? Это пиздецки большая кровать, я просто буду на своей половине, а ты можешь… Читать. Делай, что хочешь». Пожалуйста, пожалуйста, делай, что хочешь, молил его мозг в судорогах, вероятно, из-за недостатка кислорода. Со мной. Делай, что хочешь, со мной. Он забывал дышать. Это было тупо. Азирафаэль все равно никогда не согласится, он-- «Ладно», — согласился Азирафаэль. Кроули сторговался с коленями, чтобы они выдержали. Но в процессе он потерял хватку на мультизадачности, и не выдержало его горло, издав жалкий отчаянный звук, который звучал примерно как ‘Нггхссск’. «Укладывайся тогда», — сказал Азирафаэль, которого вообще не проняло, если судить по его тактическому расположению, в котором не было видно лица. «Мне нужно в душ и почистить зубы сначала». Какая-то животная часть Кроули — какие бы там тараканы внутри его головы не выжили после упавшего метеорита — двигала его конечностями за него. Стало легче после того, как Азирафаэль ускакал из комнаты и оставил его одного. Легче притвориться, что все было на своих местах. Он просто натянет старую футболку с логотипом группы и спортивки, просто упадет на кровать, просто откинет покрывало на своей половине… и будет смотреть тоскливо на вторую подушку. Очевидно, в какой-то момент Азирафаэль вернется. Может, на нем будет меньше одежды (пожалуйста, пусть на нем будет меньше одежды ), может, он скользнет под покрывало в едва ли метре от него. Может, ляжет головой на подушку, прижимаясь каждой из треклятых идеальных кудряшек к мягкому кремово-кофейному хлопку. Может, он даже оставит верх пижамы незастегнутым, оставит горло открытым, может, он будет так близко к Кроули, что он сможет дотянуться и коснуться его, ну или хотя бы проследить взглядом изгибы этой нежной шеи, где мягкость без сомнений скрывала мышцы плеч. Если он правильно разыграет карты, то сможет притвориться спящим, а вместо этого наблюдать за другим сквозь ресницы, сможет повспоминать, как эта кожа ощущалась на языке. Как эти бедра сдались под напором его пальцев, как дрожал живот, когда Азирафаэль толкал член Кроули в глотку, сдерживаясь, контролируя все точными безжалостными движениями, и… И блять, у него снова стоял. «Боже», — прошипел он тихо и перевернулся, притираясь разок к матрасу. Один раз. Это все, что ему было можно, прежде чем нужно было утихомирить ебучку и взять в кулак собственное гиперактивное воображение. Сколько раз он будет проигрывать это воспоминание у себя в голове, прежде чем лента не сотрется в пыль? Что-то должно было полететь, не могло же оно быть вечным. Шесть лет поизносили ее, потому что картинка в голове уже была размытая. Прежде чем он смог набраться смелости и представить таксидермистскую коллекцию Даулинга в надежде, что это предотвратит дальнейшие реакции, дверь в комнату с щелчком открылась, и глаза его рефлекторно закрылись. Азирафаэль шагнул в комнату, остановился и затем начал шебуршать тихо рядом со своей сумкой. То, как он старался не шуметь, явно означало, что он думал, что Кроули спал. Часть его была в предвкушении — первый шаг его идеального плана был выполнен — но он лежал спиной к другому, лицом к окну, что означало, что ему особо не удастся пошпионить, разве что только использовать темную отражающую поверхность стекла. Конкретно сейчас оно отражало мужчину, присевшего у своей сумки, выбирающего книги, которые он привез с собой. В какой-то момент Азирафаэль встал и, вернувшись к кровати, склонился над ней. Сердце мужчины забилось в ответ в экстазе, почти смещаясь в горло. Другой чудом не заметил. А он не заметил, потому что отпрянул с очень тихим удовлетворенным мычанием, отдернул край покрывала со своей стороны и залез под него. Дерево заскрипело тихо, принимая его вес, и Кроули чувствовал эхом отдающиеся стенания у себя в животе. Он был так близко — почти касался! Судя по отражению в окне, Азирафаэль и в самом деле расположился у изголовья. Потом сместился — вытянул одну из подушек и подложил под спину. Потом сместился еще остаточным от привычного ему ерзанья движением, устраиваясь поудобнее. Так продолжалось еще какое-то время, и, вероятно, если бы Кроули не был таким на голову ушибленным влюбленным дураком, то подумал бы, как же раздражающе было количество движений у него за спиной. Вместо этого он был в экстазе — каждое движение покрывала, каждое натяжение одеяла на его спине ощущалось прямым касанием. Возможно, они и не были ближе, чем обычно — Кроули был, по крайней мере, в полуметре от него. Но он все равно чувствовал тепло, исходящее от этих прекрасных бедер где-то у него за головой, и безмолвно наслаждался самой мыслью, что всего слой ткани разделяет его губы и язык от этой роскошной кожи. Он так никогда не заснет в таком-то состоянии, но это было не плохо. Азирафаэль лениво полистал книгу и устроился читать, а Кроули усмирил дыхание, чувствуя, как в груди у него растет что-то теплое, что-то из разряда сопливого счастья, на которое у него — он мог поклясться — еще неделю назад была аллергия. Без понятия, сколько сейчас было времени, или сколько он провел вот так — почти недвижимо, шевелясь только иногда, чтобы добавить его притворному сну естественности. Могли пройти минуты, а могли и часы. Это не имело значения в контексте того, что произошло далее. В какой-то момент Азирафаэль перевернул страницу, вздохнул задумчиво, протянул руку — и положил ее Кроули на волосы. В этот же момент, и это было то решение, о котором Кроули сожалел больше всего за эту ночь, Кроули перестал дышать. Возможно, если бы в комнате не было до смешного тихо, такая перемена осталась бы незамеченной. В реальности же пальцы Азирафаэля напряглись и начали отдаляться куда быстрее, чем изначально появились. Это была чертова трагедия, и Кроули почти готов был начал материть себя вслух за такую оплошность. Язык его повернулся во рту как опухший слизняк, и он повел плечом, чтобы перевернуться, — но прежде чем смог завершить пируэт, прижался спиной к чему-то блаженно мягкому и теплому. Бедро Азирафаэля. Он был куда как ближе, чем Кроули думал. Так далеко он не планировал — но растаял от контакта окончательно, забыл весь план и вместо этого вжался в плюшевое тепло, все еще не открывая глаз и расслабляя челюсть. Должно быть, он выглядел как спящий, потому что Азирафаэль замер над ним в ожидании… ожидании… ожидании… И затем, кажется, высшие силы, которые он ежедневно так яростно поносѝл, решили сыграть шутку и исполнить его желание, потому что эта чудесная теплая рука вернулась на его голову. Перебирая пальцами пряди волос Кроули. Потребовалась каждая из 8 оставшихся в его мозгу клеток, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. Он лежал смирно, концентрируя всю мощь центрального процессора, что была доступна, на то, чтобы держать дыхание под контролем и притворяться настолько спящим, насколько это возможно. Со временем стало легче — Азирафаэль продолжал гладить, иногда царапая легко кожу головы, и Кроули распадался на первобытную жижу с каждым движением, с каждым легким касанием. Он не заметил, как заснул, но он абсолютно точно знал, что, когда это произошло, он был впервые за долгие годы самым счастливым и расслабленным.