On the same page

Сложно было сказать, улучшалось ли положение вещей или становилось хуже. Оставим пока эту дилемму и поговорим о самих «вещах», которые, не имея достойного описания, просто развивались. Следующие несколько дней он и Кроули продолжали играть в Space Race, который приобретал довольно исторически точный характер в виде обоюдной слежки друг за другом издалека. В перерывах между разговорами с Гарриет о «доме» — выдуманном пространстве (которое определённо не было ни книжным, ни квартирой Кроули, а представляло собой нечто вроде монстра Франкенштейна из всего, что было свалено вместе сквозь накладывающиеся друг на друга смутные описания конфликтующего внутреннего убранства), — Азирафаэль даже смог пару часов поговорить с Таддеусом о том, что он конкретно хотел увидеть в своей «книге» на заказ. Он вряд ли мог жаловаться, ведь обсуждение проекта было частью его работы. Целью этой поездки было прийти к соглашению. Однако сидеть в «мужицкой берлоге» в задней части дома, чувствуя на себе пристальные взгляды двадцати пар глаз таксидермированных животных, и делать вид, что тебя интересуют лучшие достижения американского капитализма, было нелегко. Он пытался кивать и соглашаться, уделяя столько внимания, сколько мог, пока его собеседник рассказывал о чём-то вроде самого большого в мире мотка бечёвки. Но это было сложно, учитывая, что воспоминания о двух предыдущих ночах всё ещё крутились в его голове, путая мысли. В отличие от первого раза, когда они вместе забрались в кровать (ну, или лучше сказать второго, потому что те мысли были за гранью), дальнейшие взаимодействия были почти безболезненными. Кроули трунькал на пианино внизу, пока Азирафаэль мылся, и вернулся только тогда, когда автор уже устроился с ноутбуком на коленях и очками на носу. Они поговорили об истории, касающейся путешествия во Францию, которое Азирафаэль пытался завершить. Поспорили о гильотинах и моде времён Революции. Затем Кроули без колебаний забрался под одеяло рядом с Азирафаэлем с как будто привычной лёгкостью. Азирафаэль долго работал в тишине и начал было подозревать, что Кроули снова пытается притвориться спящим. Однако эта теория быстро опроверглась, когда Кроули задрожал и попытался укутаться в ещё одно одеяло. «Холодрыга ебучая, — пробурчал он. — Клянусь, там холоднее, чем вчера». «Температура и должна опускаться, — ответил Азирафаэль, не особо задумываясь. — Гарриет что-то говорила о шторме на побережье Канады — холодный фронт и все такое». Кроули запыхтел и натянул одеяло до ушей. «Гибернация звучит все лучше и лучше», — пробурчал от в одеяло. «Не так уж и плохо». «Ага, для тебя, может, нет. Ты ж ебучий обогреватель, я отсюда даже чувствую». На этот вопрос не было простого ответа. Обычное замечание о температуре его тела казалось излишним. Как писатель, он считал, что повторение одного и того же факта полезно только как след из хлебных крошек, по которому читатели могли бы следовать. Создавать историю с помощью неясных намёков, указывать на ружья, висящие над камином… Это был не стиль Азирафаэля. Но у Кроули был такой стиль. Означало ли это что-то? Вполне возможно. Подтекст Кроули был изменчивым — то он создавал тонкие паучьи сети предложений в повествовании, то в следующей главе затягивал толстые морские узлы. Его способность улавливать чужие сигналы была такой же переменчивой. Всё было игрой, и после того разговора за кофе Азирафаэль начал подозревать, что предыдущие шесть лет молчаливого обожания остались незамеченными для того, кто был объектом его чувств. Шансы таяли. Чувство вины грызло его, а зубы стачивались о аккуратно возведённые стены, будто они были сделаны из лучших галет Purina Chow. Он знал, что у него были лишь эти ночи, чтобы насладиться близостью, и, как он выяснил по своим предыдущим наблюдениям, Кроули не был против физической близости… так что… Не отводя глаз от экрана (это было важно — нужно было оставаться спокойным), Азирафаэль поднял руку. «Иди тогда сюда». Он не знал, сколько длилась тишина. Она ощущалась как часы, даже как годы. Его сердце трепетало, скрежетало и задыхалось в панической атаке в ожидании конца. (Это была ошибка? Слишком? Недостаточно? Кроули не понял? Отказывался?) И всё же, когда он посмотрел на время в углу экрана, не прошло и минуты. Что важнее — зашуршало одеяло. Кроули подвинулся к нему и прижался к его боку. Лицо его — ну или та малая часть, которую Азирафаэль мог видеть из-за вздыбленного одеяла и волос — было красным. «Блять», — прошипел он секундой позже, звуча расслабленно. «Ну ты и батарея…» «Не могу отдать тебя в лапы гипотермии», — сказал Азирафаэль голосом, который был точно не его — слишком твердый и спокойный для того, что у него происходило в голове. «Ну да», — ответил Кроули. «Поставки мужей снизились, надо беречь нынешнюю модель. Очень дальновидно». Азирафаэль сдержался, чтобы не разулыбаться от облегчения. «Раньше делали лучше». «Ты меня старым назвал?» — хрюкнул Кроули в бедро. «Ты же знаешь, я предпочитаю винтаж». Возможно, последний комментарий был уже слишком — Кроули молчал до конца вечера. Однако он не был слишком уж плох, потому что не отодвинулся от Азирафаэля, а оставался рядом с ним, пока тот не закончил читать главу почти два часа спустя. Когда Азирафаэль потянулся, чтобы выключить настольную лампу, Кроули уже крепко спал, свернувшись на боку, как змея. Даже его колено умудрилось пробраться под лодыжку Азирафаэля, и, дайте шанс, то и его рука, скорее всего, обвилась бы вокруг чужого бедра в ближайшие полчаса. На следующее утро они не говорили об этом. Кроули откатился от Азирафаэля посреди ночи, а тот встал достаточно рано, чтобы ускользнуть из кровати и спуститься вниз, избегая дальнейших искушений сделать ещё провокационных фотографий. На третью ночь произошло нечто еще более удивительное. Когда Азирафаэль вернулся после позднего разговора с Даулингами и лёг в постель, к его ноге сразу прижались замёрзшие ноги Кроули. От неожиданности он воскликнул. Кроули хихикнул, как будто это было очень забавно. Затем, не говоря ни слова, он прижался к Азирафаэлю, как и в предыдущие две ночи. Азирафаэль ничего не сказал, а просто перевернул страницу и проигнорировал свой внутренний крик, потому что, Боже упаси, он начал привыкать к этому. На следующее утро он проснулся, обнаружил, что Кроули перебрался на свою сторону кровати, и пошёл вниз пописать. Они не обсуждали это. Даже днём они не сидели близко друг к другу, чтобы не соприкасаться. Все их физическое взаимодействие ограничивалось случайными прикосновениями плечом. Однажды они даже стукнулись коленями под столом, после чего поспешно отодвинулись друг от друга на расстояние около десяти приличных сантиметров. Этот факт у хозяев дома незамеченным не остался и только подмасливал вопросительные взгляды, бросаемые там и сям с настороженностью в их сторону. Может, если бы они не так явно это показывали, инерция бы их так далеко не забросила, когда у нее представился шанс.

***

Американцы были очень необычными людьми. Они вели себя противоречиво: то бурно выражали эмоции, то были сдержанными. Они могли быть дружелюбными, но при этом холодными. Их легко было разозлить, но они с готовностью позорили себя из-за малейших намёков на пикантные сплетни. Азирафаэль питал слабость ко всему сочному и в этом был абсолютно солидарен с любезными хозяевами. Но он не мог согласиться с их способностью выбирать худшее из возможного и преподносить это как веселье. Несмотря на это, он старался оставаться дружелюбным и соглашался на любые виды совместного времяпрепровождения ради сделки по книге и покрытия всех своих расходов на этот тур. К такому выводу он пришёл неожиданно, когда на третий вечер, во время распития вина в компании ещё троих людей, плейлист, который до этого проигрывал только спокойные фоновые мелодии, внезапно наполнился более зажигательной музыкой. «О, эта песня!» — воскликнула Гарриет. — «Это та песня, под которую мы танцевали на нашей свадьбе!» Она снова вскочила со стула, на котором и сидела-то всего минуту, и игриво подошла к Таддеусу. Он был глубоко погружён в спор с Кроули об истории Америки. Таддеус был не очень доволен тем, что его исторически неточные высказывания о гражданской войне подошли к концу, но он знал, что не сможет победить свою жену в этом споре. «Мои колени уже не те», — проворчал он, но Гарриет схватила его за локоть и потянула наверх, не обращая внимания на его слова. «Ну ты же джентльмен», — просто ответила она и потянула его в подобие современного танца, который напоминал смесь джаза и полиритмов или, возможно, это была неудачная попытка на вальс. Азирафаэль поудобнее устроился на диване и молча наблюдал за происходящим, потягивая напиток. Несмотря на то что ему было неловко, он видел, что паре нравится внимание. Таддеус, чья уверенность возросла от выпитого скотча и одобрения публики, даже начал напевать мелодию, под которую он кружился с Гарриет вокруг бильярдного стола. Слева от него кто-то фыркнул. Азирафаэль повернул голову и увидел Кроули с точно таким же выражением лица — на нём было написано чистое изумление, смешанное с чем-то ещё, что говорило о том, что он потрясён их действиями. Хотя, возможно, это было не так — у Кроули никогда не возникало проблем из-за того, что люди смотрели на него. Об этом говорили бордовые брюки, которые он выбрал сегодня. Они были удачного оттенка красного — не яркого и не цветастого, а матового, что и делало их модными. А ещё в них было сложно не заметить его зад, в чём, собственно, и заключалась вся их суть. Показушник, вздохнул про себя Азирафаэль. Но жаловаться ему было не на что. Кроули сидел рядом с ним на диване, хотя и на приличном расстоянии — почти в метре. Их одиннадцать дней теперь превратились в восемь, и их притворное замужество выглядело вполне приличным. Они были очень сдержанными, если не считать ночного соглашения между Человеком-печкой и Человеком-предком-хладнокровных-рептилий. Даже неприличных гейских держаний за руки не было, так что Таддеусу не было повода чувствовать себя некомфортно. Гавриилу это определённо понравится. «Что?» — спросили сбоку. Азирафаэль повернул голову, но Кроули не повернулся в ответ. Он продолжал смотреть в телефон, не проявляя никакого интереса к происходящему вокруг. Наконец, он снова заговорил, но уже уголком рта: «Что с лицом?» Азирафаэль перевёл взгляд на танцующих Гарриет и Таддеуса. Они почти врезались в кресло, но быстро восстановили равновесие и начали танцевать что-то похожее на линди-хоп. «А что с лицом?» — спросил он, стараясь говорить в том же тоне, что и Кроули. — «Я ничего не делаю». «Делаешь. Ты чем-то недоволен. У тебя уголок рта так дёргается». Губы Азирафаэля недовольно опустились вниз. «Какую штуку?» — спросил он. «Вот эту», — Кроули убрал телефон, потянулся, вытянув руки над головой, и одна из них оказалась на спинке дивана, почти за плечами Азирафаэля. Но он решил не обращать на это внимания. «Так очевидно, что мне неинтересна националистская пропаганда?» «Думаю, ты и без этого хорошо справляешься, — заверил его Азирафаэль. — Я не хотел, чтобы ты лгал. Ты и так делаешь для меня огромное одолжение». Теперь у Кроули было что-то с лицом. «Да, ну, нельзя всё испортить на полпути», — сказал он, широко улыбаясь Гарриет, когда та крутанулась мимо него. Их глаза встретились, и он продолжил ещё тише: «Мы ведь поэтому здесь, не так ли? Будет обидно, если я всё испорчу, когда мы уже зашли так далеко». «Не испортишь», — тихо ответил Азирафаэль. «Уже почти испортил, — пробормотал Кроули. — С этим чёртовым фото шесть лет назад». Азирафаэль почувствовал холодок и бросил взгляд в сторону Даулингов, которые отвлеклись. У него невыносимо сжалось горло. Сейчас было не лучшее время для технических заметок, но… Однако, прежде чем он успел додумать мысль, Кроули коснулся его плеча, и Азирафаэль инстинктивно отшатнулся с дороги, чтобы Кроули мог наклониться через стол и что-то схватить. «Эй, Таддеус, у тебя телефон разрывается», — позвал Кроули, держа в руке вибрирующий чёрный прямоугольник. Танец, который должен был превратиться в более зрелую версию танго, был внезапно прерван. Таддеус, ответив на звонок, сразу же направился к лестнице, оставив Гарриет стоять посреди комнаты, уперев руки в бока. На секунду она, казалось, была недовольна, но потом передумала и сосредоточила своё внимание на двух людях, которые ни при каких обстоятельствах не могли уйти. «Танцуешь?» — спросила она. «Ох, когда-то давно, — сказал Азирафаэль с вежливой улыбкой. — Боюсь, ничего из того, что ты бы знала». Она хмыкнула и повернулась к Кроули: «Ну а ты точно танцуешь. Ты выглядишь так, будто часто танцуешь в клубах. Думаю, какие-нибудь современные танцы?» Кроули позволил себе улыбнуться. «Было дело, но я уже тоже ощущаю свои года», — сказал он и поставил бокал на стол, положив руки на колени. «Но если тебе хочется…» «А что вы танцевали на свадьбе?» — спросила она. Кроули замер на месте и повернулся к Азирафаэлю. В его очках отразилось напряжённое выражение лица. «Эм, а мы…» «У нас не было как таковой…» — Азирафаэль неловко откашлялся, ругая себя за то, что они не подготовили эту историю заранее. «У нас не было как таковой свадьбы, мы…» «Да, я понимаю, что у вас не было полноценной свадьбы, но ведь вы могли устроить небольшой междусобойчик в кругу друзей и семьи?» — спросила Гарриет. Она взяла свой бокал и подошла к ноутбуку, который был подключён к колонкам. Пока она отвлеклась, виновники торжества торопливо обменялись несколькими жестами и пожали плечами. Когда она снова повернулась к ним, они уже сидели на диване, как идеальная пара. «Нам не представилось… шанса как такового», — сказал Азирафаэль, потому что секунду назад Кроули в молчаливой панике нахлебался вина. «Мы подумали…» Он посмотрел на другого, надеясь, что на его лице отразилась задумчивость, а не попытки импровизировать на ходу. «Мы подумали, что хотим подождать, пока всё это станет полностью легальным. И тогда мы всё сделаем как надо». «О-оу, ну разве это не романтично!» — умилённо воскликнула Гарриет. «И ладно, но когда вы всё сделаете, то под какую музыку?» «Классическую», — быстро ответил Азирафаэль. Кроули был подозрительно тих. «Ну, мне нравится инструментальная музыка. Не та, которая бипоп». На этот раз Кроули хмыкнул и даже пробормотал удивлённое «бипоп» себе под нос. «А что насчёт тебя, Аштарот?» — спросила Гарриет, передавая ему ход, словно его реакция навела её на мысль, что он не так потерян для этого мира, как Азирафаэль. «Ммм, даже не знаю», — ответил он, задумчиво проводя указательным пальцем свободной руки по губам. Он выглядел таким обыденным в этой расслабленной позе, идеально спокойным. Но его свободная рука, лежавшая на диване между ним и Азирафаэлем, была сжата в тугой кулак. «Думаю…» — он остановился и опустил лицо. Это такое освещение или у него уши покраснели? «И что же?» — спросила Гарриет. Кроули поднял взгляд и сделал ещё глоток вина. «Может быть, что-нибудь из Velvet Underground, — наконец сказал он. — Например, Pale Blue Eyes». И тут же раздались звуки клавиш. Это было похоже на эхо, отражающееся от стен. Из колонок полились аккорды — медленно и легко, совсем не так, как ожидал Азирафаэль после многих лет, проведённых в машине Кроули, слушая типичные для неё треки. Иногда я так счастлив… Иногда мне так грустно… Он вопросительно взглянул на другого, приподняв брови, но Кроули даже не посмотрел на него. Вместо этого он с растущим беспокойством наблюдал за Гарриет. «Ты же не серьёзно?» — запротестовал он. Азирафаэль проследил за его взглядом и с головокружительной ясностью понял, что Гарриет… машет им. Она обращается к ним. Азирафаэль почувствовал, как начинает мысленно сдавать назад ещё до того, как идея полностью сформировалась в её голове. «О нет, — поспешил возразить он, следуя по стопам Кроули. — У меня… у меня никогда не было таланта, я имею в виду, я не могу…» «Ну же, мы с Таддеусом танцевали! — настаивала она. — И тебе, в конце концов, придётся танцевать на собственной свадьбе. Может, совсем скоро!» Азирафаэля как будто окатило горячей водой. Прежде чем он успел придумать оправдание получше, диван под ним прогнулся, и он увидел протянутую руку Кроули, ладонью вверх. Он перевёл взгляд с руки на лицо Кроули, которое было скрыто от него во многих смыслах. Ну, хоь кто-то из них был более-менее спокоен. «Тогда давай, — тихо сказал он. — Нельзя разочаровывать гостиприимных хозяев». «Верно», — подумал Азирафаэль, вспомнив, ради чего всё это. Кроули был целеустремлённым человеком. И отказ сейчас мог бы показаться слегка оскорбительным, ведь Гарриет и Таддеус уже с такой готовностью предложили свою помощь. Он протянул руку и на мгновение заколебался, прежде чем их пальцы соприкоснулись. Задержись… Твои бледно-голубые глаза… Он поднял взгляд, дыхание перехватило. Кроули не показывал эмоций, но его пальцы мягко обхватили пальцы Азирафаэля и сжимали их до тех пор, пока знакомый металл перстня с печаткой не прижался к его коже, согретый рукой Кроули. Азирафаэль встал. Ему сразу же захотелось сесть обратно, потому что в голове у него стучало, а зрение грозило повернуться на 40 градусов влево. Но каким-то образом он справился с этим — в основном благодаря Кроули, который вывел его из-за кофейного столика на более открытое место. Они нерешительно замерли, а затем Кроули шагнул вперёд, сократил дистанцию и протянул руку к талии Азирафаэля. «Я правда не знаю, как… — его голос дрогнул. — Э-э, кажется, я наступил тебе на ногу, дорогой, я прошу прощения…» «Всё в порядке», — ответил Кроули, который был немного ближе обычного полуметра. Всё было в порядке. Ему это нравилось. Они спали в одной постели. У них было… Всё было хорошо. Они были в порядке. В конце концов, они должны были пожениться. «Хорошо», — сказал Азирафаэль и дрожащими руками положил свои ладони на плечи Кроули. И это тоже было хорошо. Он и раньше касался его плеч. Много раз. Раз или два он помогал ему надеть пальто. Он стряхивал снег с его воротника. Но это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. «Просто… иди за мной», — пробормотал Кроули, и они медленно начали раскачиваться в такт музыке. Едва ли это можно было назвать танцем, даже если быть великодушным, но они хотя бы двигались в такт. В мыслях ты — моя вершина В мыслях ты — мой горный пик В мыслях ты — все, что у меня было Все, что был не в силах сохранить В этот раз Кроули и вправду напрягся — сомнений не было. Это было заметно по тому, как нежный золотой свет отразился в чужих очках. Кроули отвернулся, но не заметить того, как у него дернулся кадык, было невозможно. Азирафаэль прикрыл глаза и прижался ближе, вдыхая чужой запах, купаясь в этом теплом и земном ощущении. Задержись… Он поднял глаза. Твои бледно-голубые глаза… Кроули ответил ему взглядом. За стёклами очков было сложно понять наверняка, но, кажется, он заметил, куда направлен взгляд собеседника. Он ясно видел плотно сдвинутые брови. Он видел и чувствовал, как напряглось плечо Кроули и как натянулись мышцы, словно тетива лука. Задержись… Твои бледно-голубые глаза… Может, ничего в этом и не было. Это… это был результат работы очень упрямого автора романов, который был ну очень увлечен любой историей, которую они сочиняли для Даулингов. И Азирафаэль не жаловался — нет. Он доверял Кроули в этом вопросе гораздо больше, чем самому себе. У них должно было получиться хорошо. У них должно было получиться правдоподобно. У них уже получалось. План работал. А пока он мог наслаждаться любой близостью, какую только мог получить. Мгновение тепла чужой руки в его, нежное движение руки на его бедре, ее неуверенные порхания туда-сюда, если она не знала, где остановиться. Бедный Кроули. Несмотря на то, что он изо всех сил старался вести себя прилично, помогать ему, чтобы все получилось… Азирафаэль, злодей, наслаждался всем этим. Несмотря на все сложности и неопределенность. Несмотря на двусмысленность. Наконец-то, впервые за долгое время, у него был Кроули, он был с ним, ну, даже если лишь в малой степени. Этого было более чем достаточно. И сказала она «деньги со временем становятся похожи на нас» «Лежат и не могут подняться» Азирафаэль закрыл глаза. И низ для тебя — это верх *** В какой-то мере каждая метафора такова, какой вы её хотите видеть. Смысл Шрёдингера в том, что пока автор не передал скрытое за символом сообщение, его можно интерпретировать по-разному. Иногда даже лучше оставить двусмысленность, и держать двери открытыми для предположения, чтобы читатели могли сами додумывать. Заставьте их размышлять. У него в этом деле был опыт. Зашифрованные сообщения. Тайные послания. Вкладывая смысл в слова, пряча его среди бессмысленных фраз, включая в прозу. Это было похоже на то, как шпионы передают друг другу сообщения, телеграфируя через океан, боясь быть обнаруженными. Проблема заключалась в отсутствии ключа расшифровки. Все, что он мог делать, это печатать. Отступить. Напечатать. Отступить. Закрыть лицо руками, дышать, погрузиться в другой мир… Начать печатать снова. Что такое код, как не игра в прятки? Одна буква надевает маску другой, и происходит незаметное изменение. Это похоже на танец: дважды вправо, трижды влево, смена шифра. Шифр Цезаря, шифр Виженера — все это способы изменить некоторые черты, чтобы их скрыть, но смысл-то остаётся прежним. Спустя три года после того, как возникла Договоренность, Азирафаэль, разочаровавшись в своей способности протестовать за своё достоинство, уселся за стол и начал лихорадочно писать о том, что он хотел бы сделать с Кроули. Он детально описал, как схватит Кроули за запястья и прижмёт его к кровати. Он неторопливо, предложение за предложением, сочинял о том, как будет снимать с него одежду, заставляя Кроули ждать, пока эти предложения не станут твёрдыми и ноющими, а боль от отсутствия прикосновений не станет почти невыносимой. Он описал, как будет поднимать ноги Кроули, скользя по его бёдрам, как будет вести рукой вверх по его горлу к челюсти, как будет опускать большой палец в уголок его рта и шептать: «Откройся для меня, любимый, да, именно так, идеально». Он осмелился предположить, что Кроули может ответить, затаив дыхание, или что он может дернуть бедрами, что они могут задрожать, что он может взъерошить волосы в неудержимом порыве удовольствия, пронзившем его. Он писал, писал и писал. И когда он заканчивал, то прикусывал руку, прижимал ладонь к передней части брюк и давил внутри стон. Он закрывал глаза, дрожащими руками расстегивал пуговицы и терялся в собственной воображаемой сцене, в собственном словесном полотне, утопая в обещаниях удовольствия, которое никогда не осуществится. Затем он неровно выдыхал, приводил себя в порядок и возвращался к компьютеру для последней правки. Он менял имена, местоимения, читал и перечитывал, проверял черновик, прежде чем отослать его Кроули под невинными ярлыками вроде ‘Глава 18.doc» или «Сцена в бальном зале.txt’. Он добавлял ненужные сообщения, чтобы сгладить привкус соли во рту. ‘Возможно, тебе нужно будет добавить пару соединяющих абзацев, я не придумал, почему они оба оказываются на кухне в полном одиночестве’ или ‘Я знаю, что этот персонаж придерживается правил, но ты сказал, что хотел бы, чтобы он немного расслабился, чтобы предвосхитить его роль в более поздней истории. Дай мне знать, если это нужно переписать’. Каждый раз Кроули отвечал на его электронные письма благодарными и очень ободряющими комментариями. Их нельзя было назвать внешне приятными, но по-своему, по-кроулиевски, они были высшей похвалой. Он смеялся, он подшучивал над персонажами или над приверженностью Азирафаэля исторической точности, но он никогда не сказал ни слова плохого о содержании. Чаще всего он просто отвечал ‘Черт возьми!!! ’, и Азирафаэль чувствовал, как по нему пробегает волна удовольствия, зная, что Кроули читал, и ему нравилось, и он одобрял эти сцены — сцены, которые на самом деле были просто списком всего того, что Азирафаэль хотел бы с ним сделать. Это подтвердило его правоту и, что ещё важнее, помогло ему удержаться на плаву. Заставило его поверить в самом маленьком, потаенном уголке его сознания, что Кроули, возможно, знал истинный смысл тщательно продуманных повествований, знал, кто скрывается за масками этих персонажей. Однажды он стал слишком самоуверенным. Или, может быть, это сделал Кроули — попросив его написать ‘письмо от первого лица, адресованное кому-то неназванному’. Для какого рассказа это? Спросил Азирафаэль. Просто драббл, ответил Кроули. Видимо, что-то для сборников грязных рассказов, которые он планировал передать Вельзевул. Можешь о чем угодно написать, я просто хочу поэкспериментировать с форматами. Буду работать от той сцены, что напишешь. И Азирафаэль — безрассудный и полный до краев нетерпеливого, нарастающего желания — выплеснул всю душу на эту страницу, как беснующий монстр. Излил себя до дна (не одним способом) и почувствовал пугающую искру возбуждения от осознания того, что после того, как все будет сказано и сделано, ему не придется менять ни единой детали. Он мог сохранить предложения, начинающиеся с "Дорогой". Он мог сохранить упоминания о приглашении таинственного возлюбленного персонажа " погрузиться в меня так глубоко, как только сможешь, пока ты не забудешь дорогу обратно к бытию вне, пока не назовешь мое тело домом и не будешь называть его так еще долго после того, как мы вернемся к самим себе ". Он мог закончить письмо — на тот момент длиной в десять страниц — подписью, которая, возможно, была излишней, но была самой правдивой вещью, которую он когда-либо говорил Кроули с их роковой ночи после «Сада». Искренне твой возлюбленный. (Ибо я такой, какой есть, даже когда мы не друг с другом. Что бы ни стояло между нами, всегда знай, что я останусь им, ибо глагол любить тебя теперь определяет меня за пределами моей профессии, за пределами моей личности и поглощает все, что я делаю. Я делаю все это, любя тебя.) Его палец дрожал, когда он нажимал кнопку Отправить именно в этом электронном письме. В последующие дни он вскакивал от любого писка от своего ноутбука, вздрагивал, если звонил телефон. Он всегда вставал, бросался посмотреть, не Кроули ли это — но это всегда был не он. Чем больше времени это занимало, тем больше он терял уверенность. Его сердце, большое и растянутое до предела горячим воздухом сладких пустяков, которые он вплел в эти строки, теперь снова сжималось, и из-за этого оно было изношено, как сдувшийся воздушный шарик. Растянутый и изношенный, бесформенный и никоим образом не пригодный для использования. В конце концов, три дня спустя Кроули ввалился в магазин, совершенно измотанный, и они оба проболтались через мириады оправданий и объяснений, которые каким-то образом не достигли цели и оставили их обоих измотанными. Электронное письмо больше никогда не упоминалось. Все это было аккуратно убрано в стол. В конце концов Азирафаэль снова начал писать сцены — более мягкие, утонченные. Ему пришлось потратить время и вернуться к своей обычной уверенности, но он больше никогда не писал «первоначальные наброски». Он придумывал маски персонажей, прятался за ними и выглядывал наружу лишь изредка. Кроули продолжал хвалить его работы. Этого было достаточно. Он был не настолько глуп, чтобы просить о чем-то дважды. *** Несмотря на изнурительный джетлаг, Канун Рождества наступил быстрее, чем ожидалось, и американцы были заняты, как никогда. Харриет организовывала что-то вроде ужина, меняя свое мнение по поводу вариантов со скоростью, которая посрамила бы руководителей фондового рынка, и мистер Даулинг был раздражающе не увлечен ни одним мобильным устройством и мог свободно приставать к Азирафаэлю с любыми вопросами. Ночная близость по-прежнему ограничивалась кроватью, и Азирафаэль был почти готов признать, что это не было абсолютно неуместно и на самом деле просто было платонической потребностью в том, чтобы кто-то такой худой, как Кроули, не умер от холода. Это было драматично, конечно, но Кроули был драматичен. Он не переставал отпускать довольно резкие комментарии по поводу их предполагаемого брака. Однажды, в очень напряжённый для всех момент, он даже сделал бестактное замечание о заднице Азирафаэля за ужином. Но это, вероятно, было сделано ради того, чтобы увидеть, как Таддеус Даулинг хмурится в замешательстве и пытается сдержать свою негомофобную реакцию следующие десять секунд. Со всей этой холодной войной он заработал себе обморожение. Он искал возможность отправить в космос символическую «лайку», чтобы показать, что с ним шутки плохи. Это напоминало шантаж со стороны двух организаций, которые хотели передать какой-то код, но не желали взаимодействовать напрямую. Неоднозначные намёки, двусмысленные сообщения и даже злобные объятия по ночам, а также язвительные комментарии в течение дня подрывали его уверенность в том, что он понимает ситуацию. По иронии судьбы именно это оказалось основной проблемой. Они понятия не имели, где они находятся — физически. В один момент они были в столовой, рассматривая фотографии сына Даулингов, Уорлока, а в другой возвращались в главный зал, готовые сыграть партию в дартс перед началом вечернего веселья. И тут Гарриет крикнула с другого конца комнаты: «О, вы только посмотрите на это!» — и указала вверх. За секунду до того, как проследить за ее жестом глазами, Азирафаэль заметил почти лукавую усмешку на ее лице — и сразу понял, что, на что бы она ни указывала, хороших новостей для них не будет. Действительно, в дверном проеме на крючке висел пучок слишком знакомых зеленых веток. «Омела!» Вчера ее там не было. Или даже утром — Азирафаэль был уверен в этом. Неужели они не заметили ее раньше? Или это была еще одна из этих американских шалостей? Кроули опустил глаза одновременно с Азирафаэлем, за исключением того, что, в отличие от Азирафаэля, выражение его лица было неразличимо за очками. Он обдумал этот факт, а затем безэмоционально повернулся к Гарриет. «Боюсь, это не омела», — хладнокровно сказал он, засовывая руки в карманы (обнаружив, что они всего сантиметр глубиной, и упрямо, из принципа, держа там кончики пальцев). «Это остролист. У омелы тонкие листья. Ягоды белые. Распространенная ошибка». О, подумал Азирафаэль с неприятным чувством разочарования, в котором он никогда бы не признался вслух. Хорошо подмечено. Конечно. «Давай, Аштарот», — простонала Харриет. «Суть-то в смысле!» «Чушь собачья», — проворчал Кроули, упрямо выпятив челюсть. «Послушайте, мы британцы, я знаю, что у вас, американцев, все хорошо с техникой, но…» «Но ничего!» — подзадорила Гарриет, умудрившись пронзить их своим сардоническим взглядом с расстояния десяти футов. «Это Рождество! Вы двое ужасно много спорили в последние несколько дней …» «Спорим?! Мы не… Мы не спорим, мы препираемся — вот, что мы делаем! Не так ли, ангел?» Плечи Кроули неуклонно поднимались и теперь были где-то рядом с ушами. «Вот так мы… Вот так мы общаемся». «Это так», — тихо согласился Азирафаэль, все еще очень занятый попытками убедить себя, что Кроули поступает правильно, протестуя. «Азирафаэлю не нравятся такие вещи, не… не перед людьми! Ты доведешь его до сердечного приступа. Он не может делать такое на публике! Он стесняется». «Что?! Да ну в самом деле», — фыркнул Азирафаэль, услышав достаточно. Одно дело — пытаться разрядить ситуацию, но тут уже они ступали обратно на поле подколок. Назвать его нежным? После Кроули кто-нибудь засыпал наполовину у него на коленях каждую ночь? «Из-за тебя я кажусь маразматиком. Не то чтобы у меня были проблемы с тем, чтобы целоваться…» Слова застряли у него в горле, когда его окружение быстро повернулось к нему. «… с собственным мужем». Казалось, что Кроули содрогнулся всем телом, но он держался стойко, застыв на месте от напряжения сжатой пружины. «О?» — сказал он и сглотнул. «Это правда? Начинаете жизнь с чистого листа, мистер Общественный Порядок?» Губы Азирафаэля приоткрылись в оскорбленном шоке. «Может, и так!» — объявил он, прежде чем передумать, и тут же почувствовал, как все его лицо вспыхнуло жаром. О боже, в панике подумал он. Лицо Кроули изменилось в цвете, и, кажется, они оба были взволнованы. Ему тоже было трудно сформулировать ответ, который не звучал бы как неразборчивая смесь коротких фраз. Он безуспешно перебрал в голове несколько вариантов, а затем, казалось, приложил все усилия, чтобы снова выглядеть безразличным, как будто ничего необычного не произошло. «Ну, если тебя все устраивает», — сказал он, прочистив горло. «Как говорится, в чужой монастырь… или, э-э, в чужой костел». Азирафаэль ощутил, как в его душе растянулась бездна. Казалось, что линия разлома, тянущаяся на протяжении многих лет, стёрлась под влиянием тысяч моментов, когда он наблюдал за Кроули через тысячи столов, через десятки метров, через комнату, и думал — может, только разок, пока не передумывал и не отворачивался, заставляя себя отвести взгляд и говоря себе оставаться на месте. Землетрясение, которое их сблизило, когда они надевали кольца друг другу, теперь повторялось, но уже в другом направлении, словно разделяя их. Они словно дрейфовали на разных континентах. Ему пришлось поднять глаза, чтобы понять, что он смотрит на губы Кроули. Если тебя все устраивает, сказал Кроули. Как его могло что-то не устраивать? Как будто он когда-либо хотел чего-то другого. Он медленно вдохнул. Заставил свой голос звучать уверенно, убрал дрожь из рук и попытался убедить себя ответить. «Да… В чужой монастырь…» — произнёс он, задыхаясь, и схватился за собственные пальцы, чтобы подавить желание протянуть руку и снять очки. Сложить их, подумал он. Заправить за воротник рубашки Кроули. Всё как в первый раз. Все как в прошлый раз. «Это традиция, давай!» — позвала Гарриет с другого конца комнаты. Было очевидно, что Кроули, несмотря на свою попытку выглядеть беззаботно, не собирался двигаться с места. Тогда Азирафаэль взял инициативу в свои руки и подошёл ближе к нему — туда, где они обычно избегали находиться. Он поднял руку, будто хотел дотронуться до лица Кроули, но в последний момент передумал и отвёл её к его плечу. Это было безопасное место, как во время танца. Как и ночью. Как и всегда, когда они притворялись, разыгрывая спектакль. Потому что, по сути, всё это было ненастоящим. Естественно. «Ну в самом деле, — пробормотал он, ласково поглаживая рубашку, словно пытаясь успокоить испуганное животное. Хотя, если честно, это было больше для него самого. — Ты ведёшь себя глупо, дорогой. Не то чтобы мы раньше…» — он поднял глаза, и слова застыли у него в горле. А затем повернулись и поползи обратно по трахее. Не то чтобы мы раньше не целовались, подумал он, и даже его внутренний монолог дрогнул. Кроули оставался неподвижен. Даже под таким сильным давлением он выглядел великолепно. Его плечи были острыми, словно тёмные края утёса. На подбородке едва заметно проступала щетина. Его нахмуренные брови красиво очерчивали изгиб лба, изборождённого морщинами от беспокойства. А не будет ли считаться, что я воспользовался ситуацией? подумал Азирафаэль, не в первый и не в последний раз. Они должны были изображать женатых. А женатые люди целовались, не так ли? Это то, что говорил Кроули. Женатики делают это, женатики делают то. Он был самопровозглашенным экспертом. Но ведь это было лишь для того, чтобы подтвердить их отношения, не так ли? Азирафаэль не просто поправлял воротник рубашки Кроули. И он не просто смотрел на губы Кроули с желанием, которое переполняло его сердце. Он не был плохим человеком, они же договорились! Они согласились сыграть свои роли! Такова была договорённость. И Кроули сказал, что его это устраивает. Они вместе ездили в аэропорт, обменивались кольцами, прижимались друг к другу каждую ночь, танцевали. Конечно, поцелуй был не таким уж большим делом, не так ли? Просто поцелуй в щеку. Это было похоже на прыжок. Межзвездный, длиной в световые годы. Казалось, им потребовались тысячелетия, чтобы добраться до сюда. Прошли эпохи, пока он наклонялся, когда аромат Кроули ворвался в него, как первый весенний порыв. Его ресницы затрепетали, и он вдохнул. Краткий миг — и, наконец, контакт. Тепло кожи Кроули, прижатой к его коже. Вот ты где, дорогой, подумал Азирафаэль сквозь стеклянный треск боли в груди. Это было не так уж плохо, не так ли? И вдруг всё вокруг изменилось: пространство и время на мгновение слились воедино. Кроули издал тихий горловой звук, повернул голову, и место на подбородке, которого Азирафаэль коснулся губами, стало мягче. Губы Кроули. В ушах Азирафаэля заревел ад. Его рот непрошено приоткрылся, пробуя знакомый вкус там, где кожа стала мягкой и податливой. На мгновение его зубы зацепили нижнюю губу Кроули, и он почувствовал, как его руки вцепились в мягкую ткань воротника, который он только что расправил, снова закручивая его. Кроули не сопротивлялся. Напротив, он ответил на поцелуй, робко вздыхая в те моменты, когда их губы соприкасались. Впервые за долгие годы он чувствовал вкус Азирафаэля. Он прижимался к Азирафаэлю, незаметно поднял руку, чтобы обхватить его лицо, и издал звук, который был похож на смесь всхлипа и сдавленного вздоха. Это был хороший звук. Если бы Азирафаэль был более наивным, он мог бы сказать, что этот звук напоминал ему о том первом поцелуе. Трещина в груди Азирафаэля сдвинулась. Снова соединилась. Пролетели тысячелетия. Они прижались друг к другу, раздавленные друг о друга, горный хребет, извергающийся вдоль линии разлома. Да, думал его изголодавшийся по кислороду мозг, задыхаясь в каждой точке соприкосновения между ними, пожирая ее, как пламя. Да, вот ты где. Подойди сюда, пожалуйста, поближе. Разве ты не знаешь, как сильно я тебя хочу? В ушах у него зазвенело при воспоминании о том, что было шесть лет назад, когда он прижимал Кроули спиной к стене, водил пальцами под его челюстью, удерживая его. Когда они прижались друг к другу, и Кроули выгнулся навстречу его прикосновениям, нетерпеливый и желающий. Но в глубине души у него прозвенел тихий колокольчик, который едва можно было расслышать из-за шума собственных желаний. Он вздрогнул и осознал, что, возможно, берёт слишком много. Он чувствовал, как теряет себя и контроль над ситуацией. Испуганно вздрогнув, он заставил себя отпустить. Его пальцы разжались из висячего замка на воротнике рубашки мужчины, они болели, протестовали, брыкались и кричали всю дорогу вниз. Попытка скользнуть назад по ребрам Кроули была подавлена сильной дрожью. Азирафаэль сдержал болезненный стон и создал новую трещину между ними. Он почувствовал, как воздух заполнил пространство, которое только что было разделено их телами. Подождал, пока пол под ним перестанет качаться. Оценил ситуацию. Сколько минут прошло? Сколько часов они были заперты там, в том моменте?! Гарриет что-то сказала — он не был уверен, что именно, из-за грохота оркестра в его голове, но это прозвучало легко, непринужденно. Это было хорошо, верно? Ее голос звучал откуда-то издалека — в ушах Азирафаэля все еще стучала приливающая кровь. Он был уверен, что у него покраснело лицо — но, по крайней мере, посмотрев на состояние Кроули, оказалось, что с ним творится то же самое. В данный момент он стоял, зажав одной рукой рот, а другой запустив руку в волосы, нервно их расчесывая. Его рубашка все еще была скомкана там, где ее схватил Азирафаэль, — осуждающее свидетельство его собственного провала. «Извините, я …» — Азирафаэль оглянулся на хозяйку дома, надеясь, что та сможет придумать какое-нибудь оправдание. «Я не уверен, что на меня нашло». «Не нужно стесняться», — засмеялась Гарриет, уже отворачиваясь от них обоих. «Все еще хотите поиграть в дартс?» «Ага», — сразу сказал Кроули, не дав Азирафаэлю обдумать предложение. Он уже начал протискиваться мимо, когда Азирафаэль поднял глаза, а когда у него наконец-то появился шанс ответить, он уже остался в коридоре один на один с висящим над головой растением и с мыслями о том, как они смогут продолжать в том же духе ещё неделю. *** Ужин в канун Рождества стал для него настоящим испытанием. Это было всё, что он ненавидел в рождественских обедах с детства: ненужная компания, неловкие разговоры. К этому добавилось всё то, что он ненавидел на протяжении своей юности и взрослой жизни: религиозные дискуссии, которые вставляют в разговор ради «сезона». А венчали всё это его страхи и тревоги: что если Кроули ранее проявлял к нему какое-то подобие дружелюбия (сексуального или платонического), то их отношения после этой поездки стали более близкими. И если бы им пришлось и дальше находиться в одном пространстве, это, несомненно, оттолкнуло бы его навсегда. Кроули не делился своими опасениями — он вообще ничего не говорил. После того поцелуя он перестал шутить об их притворном браке. Перестал жаловаться на то, что Азирафаэль потерял счёт кружкам какао, потому что увлёкся книгой, или на то, как он придирчив в вопросах мебели. Вместо этого Кроули начал демонстративно игнорировать Азирафаэля и избегать разговоров с ним. Несмотря на это, ужин прошёл без особых изменений. Таддеус, вернув себе место во главе стола, взял на себя роль рассказчика и громко делился историями о своих достижениях или успехах своих старших родственников-мужчин. Азирафаэль, который привык к такому обществу, использовал по максимуму свои навыки улыбок и киваний через нечетные промежутки времени, чтобы создать впечатление, что он здесь определенно обратил внимание и отметил, что каждый рассказ о каких-то дальних дядюшках и их подъеме к политической власти самый захватывающий. Убедить Гарриет Даулинг оказалось немного сложнее, но Кроули всё же сделал вид, что дал ей какой-то ответ, чтобы она успокоилась относительно идеи квоты участия в общественной жизни. Около десяти часов, после второй порции торта, точнее, после того как Кроули молча пододвинул свою тарелку с тортом к Азирафаэлю, а Азирафаэль потратил время на размышления о том, был ли это тайный знак, крик о помощи или просто бессмысленный жест по привычке, наконец, представился шанс отделиться от остальных. И они оба воспользовались этой возможностью. Однако, даже по пути в комнату они уже отдалились друг от друга. Кроули прокладывал путь по темному коридору, обходя стороной красочные, размытые отражения рождественских гирлянд, обвитых вокруг деревянных перил. Азирафаэль плелся в нескольких метрах позади, шаркая тапочками по полированному полу, и старался не слишком задумываться о том, вернется ли Кроули к нему, как только они окажутся в постели. Вероятно, было лучше поговорить об этом, он знал это. Логически он понимал, что им нужно общаться, если они собираются продолжить исполнение плана. Тем не менее, было легче сказать, чем сделать. Кроули явно был не в настроении, и, о, что, если ему уже все осточертело? Что, если Азирафаэль требовал от него слишком много? Что, если он просто согласился на сделку еще в Лондоне из вежливости, но на самом деле вообще не хотел ехать? Он уже достаточно настрадался от нелепой необходимости разыгрывать то, частью чего он не хотел быть, и это было… это было прекрасно, Азирафаэль мог с этим справиться. Его устраивал категорический отказ. Его устраивало, если Кроули бросит все и уедет, улетит обратно в Лондон и больше никогда с ним не будет разговаривать, он был в порядке-- С ним было не все в порядке. «Кроули», — сказал он, как только переступил порог спальни. Кроули резко развернулся там, где стоял у балкона. Очевидно, он планировал выйти и выкурить еще одну сигарету, но усиливался ветер, и стекло балконных дверей дребезжало достаточно, чтобы отбить у него охоту. «Азирафаэль», — неровно ответил он. «Я должен поговорить с тобой…» — начал Азирафаэль. «Да». Кроули повернулся к нему лицом, затем снова, совершив полный оборот на 360 градусов. Затем, очевидно, решив, что его краткое начинание в карьере дрейделя делу не поможет, он начал нервно расхаживать вдоль окна. «Слушай, я знаю, что ты скажешь». «Правда?» — оцепенело спросил Азирафаэль. Это была отличная новость — у него самого не было в голове ни единой мысли. «… и я просто хочу убедиться, что это ясно — я знаю, что идиот. Я знаю. Я просчитался. Я думал, что справлюсь со всем… Но очевидно, что я не лучший специалист по саморегуляции, ты это знаешь. Я это знаю. Мы оба это знаем. Так было всегда. Может, с самого начала было понятно.» Кроули все еще расхаживал взад-вперед, находясь на пути к тому, чтобы на ковре появилась колея. «Но, думаю, мы оба можем согласиться, что это пиздец. И я знаю, что все не идеально. И я знаю это — я знаю!» Несмотря на первоначальное заявление Кроули, ситуация не стала более понятной. Азирафаэлю же было не до глубокого анализа, особенно учитывая, что в его мыслях царил хаос из незавершённых извинений и оправданий. Тем не менее, если бы он собрал головоломку по кусочкам, то смог бы увидеть общую картину — то, что Кроули говорил о просчетах, о том, каким он был идиотом. Он всегда принижал себя, и это был его способ уйти от прямого ответа, и тут он явно занимался тем же самым. Он сожалел обо всем этом. Он понял, что было ошибкой ехать с Азирафаэлем. «Кроули, — сказал он, и, несмотря на ужас, поселившийся в его животе, его голос звучал ровно, — ты не должен винить себя. Это моя вина. Я попросил тебя об этом». Кроули усмехнулся, но звук вышел как сдавленный хрип раненого животного. «Да, ну, держу пари, ты не думал, что я по-королевски облажаюсь даже на середине…» «Я не это имел в виду! Мне вообще не следовало просить тебя об этом!» «Я просто хотел помочь; я думал, что смогу с этим справиться…» «… в любом случае, это было слишком, после всего остального я, должно быть, выгляжу как дурак, чтобы…» «… и я клянусь, это больше не повторится, если ты просто дашь мне еще один шанс…» «… просить тебя играть этот спектакль… подожди минутку, что?» Кроули стиснул челюсти и резко замолчал. После минуты напряженного разглядывания он протянул руку, сдернул очки и ущипнул себя за переносицу. «Клянусь, это больше не повторится», — повторил он. «Это был… в основном… несчастный случай. Я не понимал, что ты целился мне в щеку». Азирафаэль моргнул. Этот разговор делал развороты круче, чем «Бентли», и знакомой двери со стороны пассажира не было, за которую он мог бы схватиться в панике. «Подожди, ты… Боюсь, ты слишком быстр для меня, ” — признался он, ошеломленный. Кроули побледнел и воскликнул: «Я знаю!» Он смотрел вниз и ёрзал на месте. «Чёрт возьми, я просто… Я не был готов к этому. И к этой дурацкой омеле! Я повернул голову, а ты внезапно оказался прямо передо мной! Я не хотел, чтобы это превратилось в целое событие. Я не ожидал, что ты и правда это сделаешь! Я знаю, что перешёл черту. Я знаю! Ты просто хотел сделать это по-дружески, в щёку. Теперь это имеет больше смысла, действительно имеет. Но в тот момент я не совсем соображал… Я запаниковал!» Сделав шаг назад, Азирафаэль опустился на край кровати. «Ты запаниковал?» Теперь он был полностью растерян и раз и навсегда свыкся с этим фактом. Кроули нервно дернул плечом, и несколько сиротских согласных вырвались из тесной тюрьмы его стиснутых зубов. «Кроули, — медленно произнес Азирафаэль, — ты расстроен, потому что… ты… повернул голову? И мы закончили…» Он хотел просто сказать это, но призрак какого-то подавленного гормонального подростка, казалось, овладел им, и внезапно даже слова «поцелуй в губы» стали слишком грязными, чтобы произнести их вслух. «У тебя сложилось впечатление, что я расстроен этим…?» Плечи Кроули опустились в знак поражения, но он выглядел немного более нерешительным. «А ты не расстроен?» — спросил он. «Нет!» — решительно воскликнул Азирафаэль. Возможно, слишком подчеркнуто, потому что его мозг почти приготовился продолжить предложение и объяснить в мельчайших подробностях, насколько сильно его не расстроила эскалация «поцелуя». Даже если бы это был, как сказал Кроули, несчастный случай. Но нет, он должен был оставаться сосредоточенным. «Это была не твоя вина! Это была Гарриет, это она все подстроила! Я почти уверен, что она подсунула туда омелу», — сказал он, теребя руки на коленях. «Если быть до конца честным с тобой, я ожидал этого. Не то чтобы мы могли избегать этого вечно». Он рассмеялся, надеясь, что это прозвучит беззаботно, но затем начал сомневаться в этом и вместо этого провел рукой по лицу. «Ради бога, не то чтобы это было так уж важно! До сих пор мы достаточно хорошо их дурачили, и я подумал, что если мы вызовем у них подозрения сейчас… » Последовала секундная пауза. Азирафаэль прикусил язык, чувствуя, как сожаление подступает к горлу. Притворный брак — конечно. Целью всегда было одурачить Даулингов. Слава богу, он вспомнил об этом. Слава богу, у него было такое оправдание. Даже если это было похоже на удар под дых. «Верно», — медленно произнес Кроули, как будто проделывал ту же ментальную гимнастику, чтобы преодолеть полосу препятствий эмоций. «Верно, это было бы плохо». «Да», — неловко согласился Азирафаэль. «Нам действительно нужно целоваться. Чтобы обмануть их». «Да», — снова сказал Азирафаэль, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал ровно. «Я имею в виду, мы не обязаны! Не… не все время». «Очевидно», — поспешил сказать Кроули. «Просто. Иногда». «По крайней мере, когда это кажется естественным». Кроули снова кивнул и снова выглянул в окно. «Конечно. Не нужно переусердствовать». Почувствовав очередной комок в горле, Азирафаэль поспешно отвел глаза. Что считалось преувеличением? То, что произошло под омелой — было ли это преувеличением? Кроули, похоже, так об этом и думал. Было облегчением, что лично он дискомфорта не испытывал — хотя, возможно, и испытывал, но отвлекался от этого только ради Азирафаэля. В любом случае, где была граница? Им нужно было поговорить об этом. Им нужно было просто разобраться во всем. Что было нормально? Что не было нормально? Поцелуи, очевидно, — это нормально. Иногда. А как насчет прикосновений? Сколько прикосновений? Держаться за руки? Обнимать? Обвить рукой талию Кроули, когда тот близко, как он хотел сделать последние несколько дней? Как насчет объятий в постели? Запускать пальцы в волосы Кроули, когда тот дремлет? Чувствовать, как другой прижимается лицом к его боку и тянется, чтобы обнять его? Он не был готов отказаться от этого. Им нужно было поговорить. Ему нужно было спросить. Ему нужно было открыть рот и-- «Я не поеду завтра», — внезапно сказал Кроули. Азирафаэль поднял глаза, нижняя губа все еще была зажата в зубах (он жевал ее, даже не осознавая этого). «Прости?» — спросил он. «Служба», — пробормотал Кроули. Его взгляд был устремлен в пол. «Рождественская служба. Я с тобой не пойду. Вы говорили с Гарриет о посещении церкви в соседнем городе, и я не…» «О, да, конечно», — поспешно сказал Азирафаэль. «Я знаю». Кроули с тихим шипением выпустил воздух через ноздри. «Спасибо», — пробормотал он. Окно снова задрожало под напором ветра. «Что ж, — сказал Кроули. — Хорошо поговорили».