On the same page

Ночь выдалась долгой и одинокой. После их разговора на душе у Азирафаэля было так неспокойно, что он даже не мог заставить себя читать. Поэтому, пока Кроули был в душе, он просто скользнул под одеяло и к тому времени, как тот вышел, уже дремал. Он почувствовал, как скрипнула кровать, а потом… тишина. Кроули не подвинулся ближе. Не попытался прикоснуться, как делал это в последние несколько ночей. Так они и лежали, параллельно друг другу, в темноте, слушая, как дребезжат стекла от налетевшего с гор ветра, швыряющего снег в окна. И это было нормально. Азирафаэля это устраивало. Спал он, правда, урывками, и его неотступно мучило чувство, что он повел себя как трус и глупец, не решившись на откровенный разговор. Впрочем, этого он и заслуживал. Поговорю с ним утром, думал он около двух часов ночи, потом около трех, потом четырех. Около пяти утра он едва не перевернулся на другой бок и не растолкал Кроули, готовый закричать: «Да что такое?! Где предел?! Сколько еще ты будешь терпеть, прежде чем возненавидишь меня?!» Но он стерпел. Вместо этого он ворочался с боку на бок до шести, читал новости на телефоне до семи, а затем поплелся в душ, чтобы подготовиться к рождественской службе. В 9 утра он забрался в машину Даулингов и старался не думать о том, что они с Кроули за все утро не обменялись ни словом. Он сосредоточился на поездке и праздничном настроении, пытаясь убедить себя, что это будет долгожданная передышка, приятная смена обстановки. Дорога заняла целый час, и они чуть не опоздали из-за скользких дорог. Сам городок был довольно приятным — милый и живописный, с очаровательными американскими придорожными достопримечательностями. В нем была внушительных размеров лютеранская церковь, с которой Даулинги, казалось, были более-менее знакомы. Прихожане были столь же своеобразны, как и сам город, хотя, возможно, по американским меркам они были в пределах нормы. Служба была приятной и относительно короткой по сравнению с мессой, но пастор все же пустился в весьма сомнительные отступления либерального толка, в которых упоминался апостол Петр. Это тут же пробудило в Азирафаэле давно подавленный рефлекс привести в пример «Деяния апостолов», где тот же Петр совершает весьма не-американский поступок: поражает насмерть человека за отказ от участия в божественном социализме. Он подавил этот порыв, а следом и желание оказаться рядом с Кроули и пожалеть о том, что, будь они в нормальных отношениях, это была бы прекрасная возможность спровоцировать того на очередную занимательную тираду. К тому времени как они вернулись в дом, а это около двух часов дня, Азирафаэль был готов сдаться. Он поднялся наверх, едва они вошли, но ему все равно пришлось уговаривать себя открыть дверь в спальню, словно он тайком пробирался домой после какой-то постыдной выходки. Вся его тревога и неуверенность настолько сконцентрировались на этом единственном действии, что неизбежное разочарование от того, что комната окажется пустой, даже не приходило ему в голову как возможный исход. Очевидно, не он один пережил эмоциональный срыв, потому что, судя по обстановке, Кроули снимал стресс уборкой. С пола исчезли разбросанные носки, чемоданы были задвинуты в угол, а кровать заправлена и подоткнута так туго, будто это сделала горничная. И возможно, учитывая, где они остановились, Азирафаэль именно так и подумал бы — если бы не празднично упакованная черная коробка на подушке с его стороны кровати. Он подошел, и сердце его затрепетало. Взял лежавшую сверху декоративную открытку и раскрыл ее. Там было всего несколько нацарапанных строк, но одна лишь знакомая манера этого жеста развеяла часть его тревог. С Присвоенным Праздником Языческого Солнцестояния. — К. Из любопытства он развязал алую ленту и снял крышку, неуверенно придерживая ее одной рукой. Внутри вроде как лежал какой-то бежевый предмет одежды. Он был так сложен, что с первого взгляда было непросто его узнать, но выглядел подозрительно знакомым. Сверху лежала еще одна маленькая карточка с надписью. Говорил же, что справлюсь. Сердце Азирафаэля взволнованно подпрыгнуло к горлу еще до того, как он успел поставить коробку. Когда он извлек пальто — ибо это было пальто, — он не смог сдержать вырвавшийся вздох. «Ох, милый, — прошептал он себе под нос, осматривая свою винтажную реликвию, которую хранил в безупречном состоянии с тех самых пор, как приобрел, — пока недавняя летняя поездка на побережье не втянула их с Кроули в переделку и не «наградила» его здоровенным пятном краски на плече. Теперь пятна не было. Пальто было как новенькое — ну, настолько новенькое, насколько это возможно для изрядно поношенной вещи. Но оно было чистым, словно пятна никогда и не было. Он сокрушался из-за него всю дорогу обратно в Лондон. Откуда Кроули вообще мог знать, куда он его убрал? Когда он успел порыться в его вещах, этот змей-искуситель? Но несмотря на все эти вопросы и на несомненно сомнительные методы Кроули добиваться своего, этот жест все равно поверг Азирафаэля в состояние невесомого блаженства, сравнимое с тем, что он испытал после их поцелуя, только на этот раз без капли чувства вины. По крайней мере, Кроули не злился. Азирафаэль был ему небезразличен, хотя бы немного, и этого хватило, чтобы крошечная искорка надежды в его груди разгорелась в теплое, потрескивающее пламя отваги. Подпитываемый этим жаром, словно паровая машина, Азирафаэль отправился на поиски Кроули, чтобы поблагодарить его, извиниться и, возможно, даже поговорить — если первые два шага пройдут достаточно гладко. Он был нехарактерно оптимистичен и, несмотря на впечатляющий недосып, чувствовал себя обновленным, будто и не было никаких проблем. К его великому разочарованию, Кроули не оказалось ни в гостиной внизу, ни, судя по всему, в холле наверху, где стояли мишени для дартса и бильярдные столы. Собственно, его нигде не было, и Азирафаэль уже начал беспокоиться, но тут одна из сотрудниц сообщила ему, что Кроули уехал несколько часов назад, забрав машину. «Он сказал, куда поехал?» — спросил Азирафаэль. «Нет, — призналась женщина. — Но он спрашивал насчет горнолыжных курортов. Интересовался, есть ли где-нибудь место, чтобы покататься на сноуборде.» Азирафаэль нахмурился. «И что, есть?» «Да, минутах в сорока отсюда, — ответила она. — Подъемники сегодня не работают, Рождество все-таки, но там живет один старик, он присматривает за домиком. У него есть снегоход, и он обычно подвозит на гору тех, кто может заплатить.» «Но у него же нет сноуборда», — возразил Азирафаэль женщине, но та лишь пожала плечами, словно говоря, что это уже не ее проблемы. «Полагаю, если он приглянулся старине Барту, тот мог для него и прокат открыть. Маловероятно, конечно, но… когда он уезжал, вид у него был ну очень решительный.» На время успокоившись, Азирафаэль поблагодарил ее и поднялся наверх. Отсутствие Кроули, возможно, было даже к лучшему. Это дало ему шанс собраться с мыслями и все разложить по полочкам. Сначала он достал свой компьютер, чтобы немного поработать и ответить на несколько назойливых писем от Гавриила, и наконец — около половины четвертого — сесть, чтобы попытаться изложить свои чувства в связной форме. Он делал это на бумаге, хотя бы ради физического удовольствия вырывать каждую страницу и комкать ее, когда строки казались ему неподходящими. Вскоре весь камин был доверху забит туго сжатыми белыми комками, а света, при котором он выводил свои меланхоличные версии «Мой дорогой Кроули, я знаю, мы это толком не обсуждали…», и «Кроули, мой драгоценный платонический компаньон, мне больно это говорить, но, боюсь, я был весьма неясен с тобой касательно наших притворных отношений…», и «Кроули, исчадие ада, при всем моем уважении — что, скажи на милость, за чертовщина творится у тебя в голове???», становилось все меньше. Наконец, он вырвал последнюю страницу из блокнота на спирали, поднял голову и посмотрел в окно. Было уже больше четырех, и солнце садилось за линией деревьев на горизонте. Кроули все еще не вернулся. Ну-ну, это еще не повод для паники, подумал Азирафаэль и тут же, разумеется, запаниковал. Сначала он паниковал молча, встав и начав расхаживать между камином и пианино. Затем перешел на бормотание, когда снова вышел в главный холл, чтобы выглянуть в парадные окна в надежде заметить знакомые, слишком быстро приближающиеся фары. Когда и это не удалось, он пошел за Гарриет, которая пошла за персоналом, который, в свою очередь, пошел за садовником, чтобы спросить номер телефона старика, живущего на горе. Когда они наконец его раздобыли, было почти пять. Первый звонок остался без ответа, но со второго раза им ответили. В трубке раздался астматический, скрипучий голос восьмидесятилетнего старика. «’Алло-о», — прохрипел он. «Барт, старина, это я, — сказал садовник в динамик громкой связи. — Слушай, у меня к тебе вопрос. К тебе сегодня случайно не заезжал один парень, на гору покататься, а?» Старина Барт раз кашлянул в трубку. «Парень? А, да. Ты сейчас сказал — я вспомнил. Заезжал. Молодой.» «Насколько молодой?» — нетерпеливо спросил Азирафаэль. «Это хто еще? — крякнул Барт. — Акцент у тебя забавный.» «Да так, один человек ищет своего…» — садовник почесал в затылке. «Мужа, — вставил Азирафаэль, пожалуй, немного раздраженно, потому что терпение его было на исходе. — Я ищу своего мужа. Тот человек, которого вы видели, — как он выглядел?» В трубке повисла пауза — казалось, старик на том конце пожал плечами. «Э-э, ну… байкер, наверно. Рыжий. Вид хипповатый. В темных очках, — Барт снова кашлянул. — Взял одну из моих досок и попросил подбросить его наверх, к тропе.» Собравшиеся у телефона переглянулись. «И когда это было?..» — снова спросил Азирафаэль. «Часа два назад, — ответил Барт. — Или три. Я дремал, так что за временем особо не следил.» «Так он еще не вернулся?» — спросила Гарриет. Мужчина на том конце провода прорычал задумчиво. «Я ему сказал, када закончит, пусть просто доску к двери поставит. Так что точно не знаю. Пожалуй, могу сейчас глянуть. Минутку, подождите.» В трубке послышался грохот — старик куда-то ее положил. Азирафаэль глубоко вздохнул. Он не был к этому готов. Он даже не знал, с чего начать. Что, если Кроули ранен? Что, если он упал и сломал руку или ногу? Как они его найдут? Кому звонить?! Две мучительно долгие минуты спустя на том конце снова затрещал статический шум, и вернулся прокуренный голос Старины Барта. «Доски нет», — коротко бросил он. Гарриет подняла взгляд и, увидев, как Азирафаэль заметно побледнел, посмотрела на него в упор. «Что значит «доски нет»?» — потребовала она тем самым тоном, которым обычно требуют позвать менеджера. «Я не вижу никакой доски, — повторил старина Барт. — Ветер тут адский, так что, по правде говоря, ни черта не видно. Но не похоже, что он вернулся.» «Но ведь уже темно… — выдавил из себя Азирафаэль. — Солнце село час назад. Как он мог не вернуться?! Где он? Что, если он заблудился? Что, если он…» — грудь болезненно сжало, и он отшатнулся, зажав рот рукой. «Придется звонить в патруль, — сказал старина Барт, не подозревая о нервном срыве, происходящем на том конце провода. — Но это может занять время. Думаю, они доберутся сюда где-то через час.» Азирафаэль закрыл глаза, его начала бить дрожь от ужаса. Час — это слишком долго. Сегодня Рождество — в праздники люди то и дело попадают в беду, и, без сомнения, все экстренные службы в это время года сейчас нарасхват. Они были за много миль от ближайшей больницы. Кругом была кромешная тьма, а Кроули — где-то в горах. Как они его найдут? Где вообще начинать поиски?! Что, если уже слишком поздно? Этого не может быть, думал он в оцепенении. Просто не может. Это сон. Это кошмар. Он сейчас проснется, он проснется прямо сейчас, черт побери, и все это окажется неправдой. Кроули вернется. Он будет в безопасности. Только не… Только не… Он крепко зажмурился. Господи, молю, нет, молился он. Не забирай его у меня. Только не его. Кого угодно — буквально кого угодно, только не его. Снаружи раздался глухой стук. Глаза Азирафаэля распахнулись. Гарриет и садовник все еще толпились у телефона на столе, что-то говоря, но ни единого слова не долетало до его сознания. Вместо этого, словно ведомый какой-то неведомой силой, он посмотрел на входную дверь. Пожалуйста, снова безмолвно взмолился он. Дверная ручка повернулась. Не успел Кроули переступить порог, как Азирафаэль уже был на полпути к нему. Не дав демону даже толком войти, он вцепился руками в его куртку. Спустя долю секунды он рванул Кроули в объятия, крепко прижав к груди и не обращая внимания ни на звуки шокированного протеста, ни на снег, посыпавшийся с его волос. «Азира… Что?!» «Слава богу, — выдохнул Азирафаэль, и голос его на грани срыва дрогнул. — Ты идиот! Ты невыносимый… ты глупый…» — он на мгновение отодвинулся от Кроули, но тут же обнял ладонями его лицо. Кроули смотрел на него поверх съехавших на нос очков. Лицо было покрасневшим и обветренным, но целым и невредимым. «Я тебя убью, ” — сдавленно, в нос, произнес Азирафаэль и вместо этого поцеловал его. Кроули удивленно мыкнул ему в губы, но протестовать не стал. На мгновение они крепко прижались друг к другу, а затем Азирафаэль снова отстранился, оставив их обоих еще более раскрасневшимися и совершенно ошарашенными. И хотя Азирафаэль уже во второй раз стал инициатором, он все так же не был способен объяснить, зачем это сделал. Кроули же, испытав на себе такое количество этих опрометчивых решений, точно так же не знал, как на это реагировать. «Так… — выдавил он. — Привет.» Азирафаэль поджал губы, а разум его резко переключился. «Попробуй ещё раз.» Шестеренки в голове Кроули, казалось, завертелись. «Прости?..» — рискнул он. «Да уж конечно! — рявкнул Азирафаэль, разжав, наконец, свою железную хватку и вместо этого испепеляя его своим самым уничтожающим взглядом. — О чем ты только думал?! Отправиться в горы в одиночку?! В праздничный день? Ты смерти ищешь?» «Нет, я… черт. Я просто подумал, что успею разок съехать, — видимо, до него наконец дошло, что он влип. — Чел внизу дал мне доску и подбросил на своем снегоходе.» «Да мы знаем! — Азирафаэля теперь трясло от коктейля из избытка адреналина и облегчения. — И когда мы ему позвонили, он сказал, что ты до сих пор не вернул сноуборд! Солнце село час назад!» Кроули переступил с ноги на ногу, впервые в жизни выглядя подобающе виноватым. «Ага, я, эм… В общем. Я его потерял, — он сделал паузу и, поскольку Азирафаэль молчал, продолжил, — понимаешь, все было нормально примерно до середины спуска. Потом поднялся сильный ветер, и я вроде не туда свернул. Не видно было нихуя. Не успел я опомниться, как уже несусь через лес, совершенно сбившись с трассы. Какое-то время все было нормально, но как раз когда я подумал, что смогу оттуда выехать, я, в общем… провалился в снежную ловушку у дерева.» Азирафаэль в ужасе застонал и потер лицо. С видом еще более виноватым, если это вообще было возможно, Кроули продолжил: «Повезло, что она была не очень глубокая, и я провалился ногами вперед. Но чтобы выбраться, мне пришлось отстегнуть доску и просто оставить ее там. Пока я снова нашел расчищенную трассу, солнце уже почти село, и я, в общем, решил, что придется тащиться пешком до машины. Что я и сделал. Так что… вот я здесь.» Он тихо шмыгнул носом. Чувствуя, что напряжение снова нарастает, Гарриет шагнула вперед. «Это было очень глупо, но я рада, что ты в порядке.» «С тобой точно все в порядке? — резко потребовал Азирафаэль. — Ты не ушибся? Кости целы? Обморожения нет?» «Цел и невредим, Ангел, — с непривычной мягкостью пообещал Кроули. — Просто вымотался, вот и все.» «Тебе повезло, что обошлось только этим», — ледяным тоном сказал Азирафаэль, и по его тону было ясно, что Кроули понадобится куда больше удачи, чтобы и дальше оставаться в целости и сохранности. Словно почувствовав это, Гарриет снова вмешалась. Она успокаивающе погладила Азирафаэля по руке, а затем предложила им обоим подняться наверх, поскольку Кроули после своей зимней прогулки все еще выглядел очень замерзшим. Не оставалось ничего, кроме как уступить, и вскоре они снова оказались одни в своей части коттеджа, получив обещание, что ужин им принесут прямо в комнату. Кроули, при всех встревоженных взглядах, которые он бросал в сторону Азирафаэля, на удивление не хотел отходить слишком далеко. Может, он боялся, что на него снова накричат, а может, Азирафаэль выглядел хуже, чем он думал. Сам он определенно чувствовал себя отвратительно: после бессонной ночи и незапланированного кошмара этим вечером он мечтал завалиться в постель больше всего на свете. «Иди переодевайся, — сказал Азирафаэль, когда они добрались до спальни. — Я наберу тебе горячую ванну — после такой вылазки ты почти наверняка простудишься.» «Я и сам могу», — последовал ожидаемый протест, но Азирафаэль прервал его серией нетерпеливых цоканий и отмахивающихся жестов. Поняв, что спорить сейчас бесполезно, демон поплелся к своему чемодану, чтобы раздеться. Азирафаэль тем временем направился в ванную, чтобы набрать воду. С одной стороны, его реакция была несколько чрезмерной. Не в том смысле, что Кроули не был в опасности — он определенно был, снежные ловушки у деревьев были основной причиной смертей в горах — а в том, как он отреагировал на его возвращение. Разумеется, схватить человека и попытаться переломать ему все ребра прямо на пороге было не самой здравой из его идей, но Азирафаэль в тот момент не руководствовался логикой. И уж конечно, поцелуй этого самого человека тоже не назовешь образцом здравого смысла, но, по крайней мере, его можно было замаскировать под неубедительной отговоркой о «поддержании видимости» их брака, хотя такое прикрытие было не надежнее, чем попытка спрятать шило в мешке. Он ни о чем не думал — вообще ни о чем. Страх, облегчение, неистовая радость превратили его в какого-то обезумевшего зверя, жаждущего эмоциональной разрядки — физически ощутить Кроули в своих объятиях, доказывая себе, что это не галлюцинация, что все и вправду будет хорошо. А если бы не обошлось? Что бы он тогда делал? Только не он беспомощно отдавалось эхом в его голове. Это была отчаянная молитва, самая искренняя за многие годы. Что угодно, забирай что угодно, только не его. «Порядок?» — тихо спросил Кроули у него за спиной. Азирафаэль резко поднял голову, которую до этого обхватил руками, склонившись над краем ванны. Должно быть, он выглядел так, будто задремал, понуро сидя на полу. «Да, — пробормотал он. — Залезай.» Послышались шаги Кроули, но на этом все и остановилось, поэтому Азирафаэль соизволил поднять глаза — и уставился на полотенце, целомудренно обмотанное вокруг талии демона. «Э-э», — красноречиво произнес Кроули вместо объяснения. В любой другой день, в любой другой час Азирафаэля бы это смутило. Но не сегодня. Не сейчас. Он был выше этого. Он слишком устал, и та часть его разума, что отвечала за… за… за все то, чего он обычно так боялся, — в данный момент не функционировала. «Чего я там не видел», — сказал он и, снова взглянув на ванну, потянулся, чтобы закрыть кран. Послышалось неловкое покашливание, затем тишина, а потом полотенце упало на пол. Еще секунда — и Кроули перешагнул через край ванны и погрузился в горячую воду с тихим, но довольным шипением. «Пытаешься сварить меня заживо?» — спросил он. Азирафаэль хмыкнул. «Зачем? В тебе же одни кости да кожа.» «Постное мясо», — возразил Кроули. «Гавриил бы гордился. Он уже целую вечность пытается убедить меня сесть на диету.» На это последовал возмущенный всплеск, и голос Кроули дрогнул: «Нет… Я не это… Нахуй его, Ангел, ты же знаешь, я не… «Тише, я знаю», — устало выдохнул Азирафаэль и, скрестив руки на краю ванны, немного сполз вниз, чтобы положить на них подбородок. Его взгляд с запозданием переместился на Кроули, скользя по поверхности воды, где его костлявые колени скромно возвышались, словно два острова, поднявшиеся из моря. Дальше виднелась грудь, по которой россыпь ржаво-рыжих волос подбиралась почти к самым ключицам. Изящные и острые линии плеч расходились в стороны, их контуры были слегка нарушены кончиками волос, падающих на лицо. Они были не такими кудрявыми, как обычно, пережив нешуточное испытание под шапкой, и теперь в немом протесте прилипли к черепу. Без очков он казался еще более беззащитным: острые скулы и нос, острые зубы, покусывающие внутреннюю сторону щеки, и острый подбородок, упрямо выставленный в сторону Азирафаэля. «Вид у тебя, как у ходячего мертвеца», — сказал Кроули. Азирафаэль хмыкнул. «Кто бы говорил.» «Я в порядке, не суетись», — пробормотал Кроули. «Я не суечусь…» «Еще как суетишься. Тебе нужно поспать, не надо меня здесь ждать, я уверен, ты от меня устал…» Глубоко вздохнув, Азирафаэль снова поднял глаза на золотые глаза напротив. «Кроули», — тихо сказал он. Явно стремясь покончить с очередной неловкой паузой, Кроули втянул воздух сквозь зубы и покосился на воду. «Так. Ладно. Сменим тему. Ты видел, эм…» Этого было более чем достаточно, чтобы его поняли. У Азирафаэля опыт в этом был. «Пальто? Да, конечно. Я… я безмерно благодарен, Кроули. Оно идеально, — он же не каменный — он не мог сдержать вспыхнувшую вновь нежную благодарность. — Но смена темы не поможет тебе соскочить с крючка.» Кроули сполз в воду чуть глубже. На его лице проступила явная вина, прежде чем он закрыл лицо руками и потер глаза. Он так и сидел, но когда Азирафаэль больше ничего не сказал, панический рычаг, казалось, запустил инстинкт «бей или беги», который у Кроули проявлялся как «Трепись-или-Беги». Он выбрал трепаться — и затараторил: «Прости, — снова начал он, и в его голосе затрещали нервы. — Я знаю, это было глупо, знаю. Я не думал. Мне хотелось сделать что-то полубезрассудное, получить какой-то заряд… Мне нужно было выбраться из дома и подышать свежим воздухом. Я не подумал о погоде, ничего не спланировал, принимал плохие решения, и я знаю, что в итоге поставил под угрозу твою поездку…» «Мою поездку?» Вопрос отрекошетил с такой силой, что Кроули мгновенно застыл и наконец поднял взгляд. Перед ним Азирафаэль выпрямился. «Мою поездку?! — недоверчиво повторил он. — Ты думаешь, все дело в этом?» Кроули моргнул. «Э-э… — произнес он. — А разве нет?» Собрав все то безграничное терпение, что не раз помогало ему высиживать мессы, Азирафаэль глубоко вздохнул. Он возвел глаза к небесам, попытался придумать, что сказать, и, не найдя слов, просто произнес: «Господи, дай мне сил.» Кроули сполз в воду еще глубже. «Азирафаэль…» Не дав ему закончить, Азирафаэль выставил руку, а затем, оперевшись о край ванны, с трудом поднялся на ноги. «Энтони Дж. Кроули, — начал он своим самым тихим (и оттого самым устрашающим) голосом, — хотя у меня и было много целей в этой поездке, быстрая и безвременная кончина моего спутника в их число не входила. Так что, будет сделка или нет, я бы предпочел, чтобы ты остался в живых. Хотя бы ради меня.» Слегка расплескав воду, Кроули еще сильнее съежился и упрямо смотрел куда угодно, только не вверх. «Конечно, — пробормотал он. — Ради тебя. Ага.» «Спасибо», — вздохнул Азирафаэль, развернулся на пятках и чуть пошатываясь направился к двери. Он потянул ее на себя и уже собирался выйти, когда Кроули позади него издал какой-то звук. Обернувшись, он увидел, что тот откинул голову на край ванны и смотрит в потолок. «Так, — сказал он и неловко кашлянул. — Мне сегодня спать на диване?..» Азирафаэль молча смотрел на него. «Нет, — наконец произнес он, поджав губы. — Ты будешь спать рядом со мной, чтобы я мог за тобой присматривать, на случай если тебе снова вздумается сбежать в дикую глушь без сопровождения.» В ответ Кроули просто покраснел и издал какой-то неопределенный звук в знак согласия. В его нынешнем, лишенном сна состоянии, Азирафаэлю этого было достаточно, так что он больше ничего не сказал и вышел из ванной. Он ужинал в одиночестве — что было самым нехарактерным — стоя перед балконом и наблюдая, как зимняя буря проносится за окном, словно ластик, стирающий с холста целые пейзажи. С его разумом творилось нечто похожее: огромные его части были размыты бурей необъяснимого эмоционального истощения, а другие и вовсе стерты начисто. Неужели Кроули и вправду думал, что он беспокоится лишь о поездке? Помимо того, что эта мысль была просто нелепой — любая человеческая жизнь несравненно важнее какой-то там чертовой книги — она намекала на нечто гораздо более тревожное. Он будто подсмотрел за мыслительным процессом Кроули, проблеском того, как он выстроил для себя весь этот сценарий. Для него Азирафаэль ввязался во все это лишь ради денег? Ради славы? Неужели он считал, что его присутствие здесь — не более чем удобство? Неужели он и вправду думал, что за внешней дружелюбной любезностью его присутствие в жизни Азирафаэля было лишь средством для достижения цели? Азирафаэль смотрел сквозь стекло, его руки сильно дрожали, и он кусал губы. Уже не в первый и далеко не в последний раз он подумал: Ты должен ему сказать Но он не мог. Не после всего, что уже натворил. Кроули и так плохо отреагировал в первый раз — кто знает, что случится, если у них будет еще одна размолвка? Так что лучше было подождать. Может, когда все это закончится, Азирафаэль сможет признаться. Завести разговор — может, за бокалом вина. Может, через месяц. Или через год, когда рана уже не будет такой свежей. «А помнишь ту поездку?» — сказал бы он. — «Когда мы ездили в Америку?» А Кроули ответил бы: «Предпочел бы не вспоминать». «Ах», — сказал бы тогда Азирафаэль, и во рту бы у него пересохло. — «Конечно». И Кроули смягчился бы, может, сжалился бы над ним. В этой фантазии он бы не отвернулся от него. Он бы не возненавидел Азирафаэля — еще нет. Он позволил бы другому самому вырыть себе яму. Позволил бы ему открыть рот и сказать: «Знаешь, на самом деле, это забавная история. Причина… та самая причина, по которой я попросил тебя поехать со мной, видишь ли, я ведь так и не… я ведь так и не сказал тебе, мой дорогой, это… это потому что…» Азирафаэль с дрожью вернулся в настоящее. Нет, он не мог. Это был не сон наяву. Он не был героем этой истории — он был злодеем. Архитектором ужасного замысла. Кроули в его мыслях — тот, из будущего — нахмурился. «Потому что что?» Когда Азирафаэль не ответил, он печально улыбнулся. «Так даже лучше», — сказал призрак. — «Люди вечно думают, что мы пара, когда мы ходим в рестораны. Надо же это хоть как-то использовать, правильно?» А потом он отпил бы вина, а Азирафаэль — снова — вернулся бы в свое личное Чистилище и ничего бы не сказал. Он забрался бы под одеяло, укрылся бы с головой, закрыл бы глаза и надеялся, что однажды сможет проснуться храбрее, чем был.

***

Когда их впервые приняли за пару (технически, во второй раз, но после того самого «шрёдингеровского секса» он мысленно обнулил счетчик, чтобы стало легче), у Азирафаэля хватило ума притвориться шокированным и возмущенным. Хватило ума категорически все отрицать с неловкой улыбкой, махая руками на юную покупательницу и приговаривая: «Нет-нет, это совсем не… это совсем не так. Мы едва знакомы!». После чего он чуть ли не вытолкал ее из своего книжного магазина и закрыл дверь. В третий раз, когда официант, предположив очевидное, не стал разделять их счет, он сдержался, чтобы по рефлексу не начать громко протестовать, хотя бы для того, чтобы избавить себя от муки наблюдать, как Кроули вжимает голову в плечи и безутешно смотрит вдаль. В девятый раз, когда бариста спросила: «А для вашего бойфренда что-нибудь?», он лишь бросил взгляд в сторону Кроули, визуально убедился, что тот все еще занят рисованием карикатур на стекле фоторамок в витрине, а затем продиктовал ей заказ на карамельный латте на соевом молоке, который выучил наизусть (совершенно случайно, разумеется). В конце концов, когда гардеробщик в опере, принимая его пальто, спросил: «А вашему… эм… брату?» — Азирафаэль смерил его таким оскорбленно-недоверчивым взглядом, что тот немедленно извинился и спросил, не желают ли они получить свои вещи под одним номерком, на что Азирафаэль чопорно ответил утвердительно. Он проигнорировал то, как Кроули, казалось, светился весь оставшийся вечер, и списал это на недофинансирование сферы искусств и экономию на замене ламп в фойе. Так что да, возможно, это притворство не было чем-то новым, но и серьезным чувством оно, очевидно, не являлось. Они оба знали, что между ними ничего нет, просто было легче плыть по течению, чем каждый раз все отрицать. К тому же, на тех мероприятиях, где они появлялись, редко был риск, что кто-то его узнает. После того, как он прославился в широких литературных кругах, они стали осторожнее, ограничив свои вылазки исключительно ночным временем и заведениями, где никто не мог слишком долго разглядывать его лицо, но к тому времени привычка уже прочно укоренилась. Не то чтобы это случалось часто, но когда случалось, у них было негласное правило просто принимать это как побочный продукт их непрерывного потока коротких встреч и рефлекса Азирафаэля поправлять воротник пиджака Кроули, когда тот съезжал набок (что случалось подозрительно часто). И если это согревало Азирафаэля изнутри и позволяло ему чувствовать себя чуточку менее одиноким — что ж, Кроули не обязательно было об этом знать. Игры Азирафаэля в притворство не могли ему навредить. Это было преступление без жертв, маленькая ложь во спасение, потворство воображению на те несколько часов, которые они крали у всех и делали своими. Единственный раз, когда Кроули что-то сказал, был, когда Азирафаэль после одной из их ночных прогулок вдоль реки заскочил в паб и принялся сокрушаться, что хотел бы попасть на дневной концерт в парке, но тут же отмел эту идею из-за боязни, что их увидят вместе. «Я мог бы вырядиться в женщину, — предложил Кроули, лишь наполовину в шутку. — Стряхнуть пыль со старых каблуков.» «Не такие уж они и пыльные, ты их две недели назад надевал, — ответил Азирафаэль, не отрываясь от меню. — И нет, я не собираюсь опускаться до того, чтобы невольно разыгрывать «Клетку для пташек» ради Малера.» «Тогда ты мог бы просто пойти без меня», — предложил Кроули. Азирафаэль впился взглядом в строчку в разделе «Десерты» и, прикусив кончик языка, не отводил глаз. «Нет, — наконец произнес он со всей непринужденностью, на какую был способен. — Теперь, когда я подумал, у меня нет времени. Мне все равно нужно писать.» Кроули откинулся на спинку стула с чересчур самодовольным, по мнению Азирафаэля, видом. «И чем же ты так занят?» «Все еще не успеваю в срок с переделкой статьи для журнала «Traveling Light».» «Это та, к которой ты меня не подпускаешь? — спросил Кроули. — Та, что про твою недельную поездку в Японию — о том городишке, где утверждают, будто Иисус избежал распятия и сбежал… куда там?..» «Аомори, — фыркнул Азирафаэль. — И да, я справлюсь сам, благодарю.» Подавив смешок в чашку с кофе, Кроули сжалился и сменил тему. «А что насчет остального? Ты говорил, что хочешь, чтобы я придал шика тому короткому рассказу — о кресте Святого Петра?» «Ах, да, вот с ним мне действительно нужна помощь, — умиротворенный, Азирафаэль вынырнул из-за меню, между бровей у него залегла сосредоточенная морщинка. — Разводить философию у тебя получается куда лучше, чем у меня. У меня есть сырой набросок о символизме инверсии в западной культуре и дихотомии перевернутых идей в общем смысле, но я совершенно не знаю, к чему его подвести.» «А мне можно углубиться в символы Лавеевского сатанизма в качестве факультативной лекции? Или хотя бы в качестве рекомендованной литературы?» «Что я сказал в прошлый раз?» — спросил Азирафаэль, бросив на него многозначительный взгляд. «Ты сказал «нет».» «Значит, нет, — Азирафаэль снова резко открыл меню. — Если ты, конечно, не хочешь, чтобы твоя пародия на современного Зорро завязала с вигилантством и внезапно вознамерилась стать монахом, давшим обет безбрачия.» «Но кто тогда раскроет тайну подпольного секс-культа? — надулся Кроули. — А как же бедная Александра? Что бы она без него делала?» «Нашла бы себе любовницу-лесбиянку покомпетентнее, — ответил Азирафаэль. — Такую, которая хотя бы знает, что такое шибари, и не думает, что точка G — это шпионский код, означающий «зона с очень хорошим сигналом сотовой связи».» Кроули поперхнулся от внезапного смеха, наклонился вперед, поставив локти на стол и подперев подбородок ладонями. «У тебя лучшие идеи, — сказал он с такой улыбкой, что Азирафаэль не мог долго на нее смотреть. — И как мне тебя отблагодарить?» Увидев приближающегося официанта, Азирафаэль закрыл меню и заерзал на стуле, решив, что теперь его очередь принять самодовольный вид. «Ты закажешь тарт «Соленая карамель и шоколад», чтобы я мог его попробовать, потому что я не могу выбрать между ним и бисквитом «Виктория».» За четыре года сосуществования во всевозможных крошечных барах, ресторанах и кафе на задворках, возможно, это можно было списать на привычку, но он не мог не почувствовать искру тепла, когда Кроули послушно заказал оба десерта, а затем добавил ирландский кофе, о котором как раз подумывал Азирафаэль. Было приятно чувствовать, что тебя ценят, и его всегда согревала эта лукавая, искушающая ухмылка, когда Кроули щедро расточал комплименты. Он почти мог вообразить, что на одно короткое, мимолетное мгновение он незаменим. Конечно, это чувство никогда не длилось долго. Ночь заканчивалась, они расходились — и мимолетная фантазия о романе рассеивалась, обращаясь в свою истинную форму: колючий холод реального одиночества. В конце концов, он знал: он нуждался в Кроули гораздо больше, чем Кроули нуждался в нем.

***

Он не знал, который час, когда проснулся, но это было точно не утро. За окном снова разыгрывалась метель, и перила веранды почти скрылись в снежном вихре. Азирафаэль мгновение наблюдал за ней, гадая, не она ли его разбудила, но шевеление неподалеку от него говорило об обратном. Кроули ворочался на другом краю кровати. По мере того как его затуманенный сном разум начал различать звуки, он узнавал их один за другим: шорох, раздраженное сопение и беспрестанное перетягивание одеяла. Кроули перевернулся на живот и снова уткнулся лицом в подушку. Сквозь опущенные ресницы Азирафаэль видел, как поднимается и опускается его грудь. Дыхание не было ровным — иногда оно сбивалось, и тогда Кроули нетерпеливо вздыхал. В какой-то момент он потянулся, чтобы почесать что-то под одеялом. Несколько раз он переворачивался на бок, но затем снова возвращался в исходное положение — лицом в матрас. Может, это был неприятный сон, но то, как Кроули сжимал челюсти и с раздраженным шипением выдыхал носом, намекало на иное. Он мог бы просто не обращать внимания — мог бы перевернуться на другой бок, закрыть глаза и снова погрузиться в свой собственный, куда менее интересный сон. Но он, в кои-то веки, почти выспался, по-настоящему расслабился, а темнота комнаты манила, казалась безопасной. И он скучал по Кроули — скучал по возможности видеть его таким, без этой нотки неловкой неопределенности, обрамляющей каждое их движение. Ночь, как всегда, казалась пограничным пространством, чем-то не совсем реальным, с размытыми границами, в отличие от резких очертаний дня. Азирафаэль поймал себя на том, что необъяснимо скучает по этому чувству. Это было словно укрытие полутемного бара и столик в дальнем углу, где их никто не видит. Словно галерка в оперном театре, задний ряд, где ни один любопытный взгляд не мог потревожить их мирное сосуществование. Это была безопасная темнота, бравшая их под свое крыло, прятавшая их. Она шептала: Все хорошо, никто не смотрит. Здесь вы можете быть собой. Здесь нет правил Все было так просто — те шесть лет. Они тоже были мучительны, но, по крайней мере, у них были свои ритуалы. По крайней мере, они знали, где проходят границы. Что делать и чего не делать. У них были правила, которым нужно было следовать, и традиции, которые нужно было соблюдать, и все было… ну, если не хорошо, то, по крайней мере, терпимо. Предсказуемо. В отличие от этого, последние несколько дней он чувствовал себя так, словно бродил вслепую. Его привычный мир пошатнулся, ему вручили поводья от повозки, лошадь которой осталась далеко позади. Его захлестнула свобода всех его прежних запретных радостей. Он зарвался. Возможно, он был Икаром. Возможно, крылья, которых он так долго желал, позволили ему подлететь слишком близко к солнцу. Возможно, это и будет его падение. Рядом с ним вздохнул Кроули. Он лежал к Азирафаэлю спиной, а значит, можно было не закрывать глаза, не притворяться спящим. Можно было смотреть, как рыжие волосы рассыпались по подушке, как слегка напрягались мышцы шеи, когда он видел сны — если он видел сны. Или дрожал. Тебе холодно? — подумал Азирафаэль. — Тебе холодно без меня? Я тебе нужен? Он хотел быть нужным. По крайней мере, если ему суждено сгореть, он мог бы что-то предложить, какое-то подобие тепла. Хоть какая-то польза будет от его гордыни, от его жалкой мечты дотянуться до звезды, к которой ему не суждено было приближаться. С этим он мог бы жить. Он протянул руку. Кроули замер от первого прикосновения к его затылку. Замер, но не отстранился, и это позволило той крупице смелости, что была у Азирафаэля, превратиться из тонкого ручейка в целый поток. Когда он подвинулся ближе, Кроули медленно подался назад, пока наконец Азирафаэль не смог обнять его и притянуть к себе так, что спина Кроули плотно прижалась к его груди. Их тела сошлись с горько-сладкой привычностью, о которой, как он считал, ему не стоило бы помнить, но он почему-то помнил. Он скользнул рукой ему на талию — и дыхание Кроули сбилось. Азирафаэль замер, передумал, начал было отстраняться, но тут его пальцы сжали чужие, и Кроули потянул его руку обратно, с внезапной настойчивостью вжимаясь в мягкое тело Азирафаэля, спиной к груди. Нервное шипение прорвалось сквозь зубы Кроули, и он содрогнулся. Это была разрядка напряжения, какое-то безмолвное проклятие, какое-то невысказанное благословение. Азирафаэль рискнул — и угадал. Здесь, в безопасной темноте их спальни, они прижались друг к другу, и все на одно короткое мгновение стало как прежде. Точно так же, как было шесть лет назад… до того, как все пошло наперекосяк. До того, как появилось то, чего стоило бояться. О чем стоило сожалеть. Настала очередь Азирафаэля сделать дрожащий вздох. Его губы сами собой разомкнулись, и прежде чем он успел до конца осознать, что делает, он уже прижимался губами к плечу Кроули. Кроули снова зашипел — громче. Его пальцы сжали пальцы Азирафаэля — хороший знак, — но прежде чем Азирафаэль успел повторить свое движение, тот снова пришел в движение, извиваясь. Сердце Азирафаэля, вечно готовое к отказу, ухнуло вниз, и он отпустил его… только чтобы в следующую секунду снова обнаружить Кроули в своих объятиях, но теперь они лежали лицом друг к другу. Их разделяло всего несколько сантиметров, и глаза Кроули были открыты, и, черт… Черт, его глаза были так широко открыты. Беззащитные без очков и без дневного света. Беззащитные, и отчаявшиеся, и… испуганные. Неуверенные. Бежать было некуда. Снаружи бушевала метель. Они оба оказались в ловушке — а Азирафаэль и так больше не собирался выпускать его из виду. Не после того, что случилось. Да и какая, в сущности, разница? Какое дело этому холодному, безжалостному миру до их поступков? Ему все равно, что они делают под покровом ночи. Он не ведет счет их действиям, не записывает очки. Они были здесь, и им было тепло, и Кроули… Кроули был жив. Кроули был в безопасности. «Азирафаэль», — выдохнул он, и это было началом чего-то. Началом какой-то фразы. Какого-то оправдания. Какого-то бессвязного лепета, который он, несомненно, сейчас сочинял в своем истерзанном тревогой мозгу. Азирафаэль не хотел этого слышать. Он двинулся, и это оказалось легче, чем он предполагал. Не было стены, через которую нужно было перелезать, ни гравитации, которая тянула бы его обратно. Наоборот, к Кроули тянуло сильнее, манило, примагничивало к себе. Он будто был одержим (ах было бы у него такое простое объяснение). Его тело уже знало, куда ему надо. И руки уже были там, где он представлял их тысячи раз — одна поддерживает чужой подбородок, другая аккуратно скользит по чужой шее. Он сократил растояние между ними одним плавным движением, как мечтал, представлял и желал снова и снова и снова, пока все это не стало делом абсолютно обычным. Кроули издал какой-то звук — не удивленный, скорее отчаявшийся, просящий о надежде, нуждающийся — и дернулся в его сторону. Губы столкнулись в одно, скользя друг по другу, нервные и неуверенные по началу, голодные, отчаянные, грубые потом. Руки их пытались добраться и ухватиться за что-нибудь, требуя контакта, и вот, наконец, случилось. Прижатые друг к другу, пытаясь стать еще ближе, медленно, но все быстрее и быстрее — чужие и свои губы, чужие и свои руки, жар в груди, переплетенные ноги. «Сука, ” — выдохнул Кроули, и это все, что ему было можно, пока Азирафаэль не утянул его снова в поцелуй, более громкий, более страстный, глотая чужие стоны. Может, конечно, он иногда издавал подозрительные звуки, может, это был плохой знак, но он так отчаянно жался к нему и старался обвить его своим телом с таким рвением, будто он попал в шторм и только нашел спасательный плот. Азирафаэль от него не отставал — рукой, что не была вплетена в чужие волосы, он спустился вниз по спине Кроули, оттягивая пижаму и заползая внутрь к ребрам, наконец-то получив больше доступа к голой коже. Кроули почти бросался на него, хватал и хватался за все, до чего мог дотянуться, как будто пытался убедиться, что все действительно происходит, что Азирафаэль в самом деле тут. Он ухватился руками за его зад и даже отлип от чужого рта, чтобы выдать невнятный стон, который был где-то в родтсвенниках у «боже блять да». И только в этот момент Азирафаэль понял, что от другого человека исходило искренне желание такими мощными волнами, что в собственном животе закручивались тугие узлы. Нет, не в животе, но ниже, в прижатом сейчас к его бедру, кое-что настолько же твердое и горячее. Кажется, твердым оно уже было какое-то время, смотря на то, как Кроули закусил очередной стон, когда Азирафаэль скользнул рукой между ними и прижал ладонь к этому кое-чему. Для кого это? Думал Азирафаэль, пальцами аккуратно забираясь под резинку чужих трусов. Думаешь ли ты так обо мне? Или о ком-то другом? Тебе просто приснился хороший сон? Спрашивать он не хотел. И ответ слышать не хотел — и рисковать услышать правду тоже не хотел. Достаточно было того, что Кроули реагировал и положительно, подаваясь бедрами на его касания, выстанывая что-то ему в шею уже незакрывающимся ртом, когда Азирафаэль сжал руку у основания стояка и провел большим пальцем по головке, влажной от смазки. Что бы там Кроули себе ни напридумывал, пока они крутились-вертелись на кровати, свое оно взяло. С каждым движением от основания к головке уверенными пальцами он стонал громче и громче, прижимаясь то ртом, то губами к чужой шее и подбородку. Азирафаэль не отставал, закусив губу до синяка, чтобы не шуметь от искреннего удовольствия, которое кипело внутри. На пике самоуверенности он даже приспустил собственные пижамные штаны и толкнулся ближе к Кроули, закидывая его ногу себе на бедро, чтобы кончики их эрекций соединились. И вместе с этим он пристально следил за чужой реакцией. А эмоции на чужом лице были ошеломленно положительными, потому что Кроули, весь раскрасневшийся и уже почти растекшийся по матрасу, закусил нижнюю губу, пытаясь хоть как-то приглушить следующий стон, который мог, но мог и не быть, слово «Прошу». Азирафаэль поплотнее ухватился за основание чужого члена, и они оба задохнулись от стонов, а Кроули прижался ещё сильнее, будто отсутствия какого-либо места между ними уже не хватало и всего было мало. Он скользнул рукой по чужой шее, пробежался пальцами другой руки вниз по чужой груди, находя, наконец, тугую эрекцию Азирафаэля, которая будто так и ждала его, жаждущая и желающая, подрагивающая от напряжения. Много времени это не заняло, учитывая кое-чьи ловкие пальцы, а с тем, что у Азирафаэля и без того стояло будь здоров, все разгонялось быстрее и быстрее с каждым движением Кроули по его плоти. Они терлись друг об друга, каким-то образом синхронно, пытаясь вместе с этим иногда перехватывать губами чужие губы в абсолютно нежном поцелуе, пока Азирафаэль пытался только сильнее вжать Кроули в матрас и тереться об него. Рука Кроули сжалась в кулак в чужих волосах, пока сам Кроули разваливался на части. «Ангел…!» — просипел он низким и абсолютно развратным тоном, весь открытый и такой родной. Почти как во всех его фантазиях, только лучше. Та толика самообладания, которая осталась от контроля Азирафаэля, уже грозилась исчезнуть с концами. Кроули будто откликался на бурю в его груди, на руку, которая все быстрее и быстрее двигалась, выгнулся на кровати, подставляя нежную дугу шеи Азирафаэлю. Он прижался к ней мягким поцелуем, успокаивая, и стал надрачивать сильнее, отвечая на чужие усиливающиеся стоны, которые Кроули пытался прикрыть, прикусив ладонь, но у него получалось не вполне. От такого тесного контакта, будто их пришили друг к другу, Азирафаэль скорее почувствовал, чем увидел чужой оргазм, пульсирующий в теле. На миг воцарилось сладкое напряжение, когда громкие всхлипы Кроули перешли в тихое хрипение, а после напряжение, дошедшее до пика, стронулось и взорвалось, посылая волны удовольствия по всему телу. «Азира…!» — выстонал он, едва сдерживаясь. Всего было слишком много, поэтому Азирафаэль, наполненный слепящим желанием по самое горлышко, скользнул рукой к собственному члену и кончил в буквальные секунды с громким стоном в плечо Кроули. Они отлепились буквально на сантиметр, тяжело дыша друг на друга. Он поймал чужой взгляд. «Ебать, ” — прошептал Кроули, Азирафаэль был с ним вполне согласен. Не сейчас, сказал он себе сразу же, когда почувствовал, как глупый его рот пытается открыться и добавить слов к этому чу́дному наблюдению. Не порть момент. Он прижался лбом ко лбу Кроули, закрыл глаза и ждал, пока теплые, перекатывающиеся волны неги вернут ему контроль над собственными мыслями. Все его тело светилось изнутри, и, хотя желание уже утихло, он никак не мог вспомнить, почему они не сделали этого гораздо, гораздо раньше. Причина, он знал, наверняка была, но когда Кроули прижимался к нему, он, хоть убей, не мог вспомнить, что это, черт возьми, была за причина. Наконец, окно снова содрогнулось под напором ураганного ветра, и холод, к которому они мгновение назад были невосприимчивы, дал о себе знать. Азирафаэль вздохнул, перевернулся на бок и потянулся к прикроватной тумбочке, где его ждала коробка с салфетками. «Держи», — тихо сказал он, протягивая несколько Кроули и стирая следы со своего живота. Едва он закончил и швырнул салфетку в сторону мусорной корзины, как уже переворачивался обратно и почувствовал, как на него опустилась теплая тяжесть — потому что она и вправду опустилась. Кроули обвил его грудь рукой, и он оказался весьма уютно прижатым посреди одеял. Наверное, стоило бы придать этому значение, наверное, нужно было что-то сказать, но Азирафаэль, впервые в жизни, чувствовал себя совершенно неспособным вспомнить хоть какие-то доводы разума. В голове было блаженно пусто, и единственной мыслью, когда он повернул голову и уткнулся носом в волосы Кроули, было то, что утром придется стирать простыни. Снаружи продолжал завывать ветер, и мороз взбирался по стенам коттеджа, завоевывая его, подчиняя деревья своей воле, но ни один из них этого не слышал, потому что они уже крепко спали.