Мост через Зи́му

      Тарес тяжело вздохнул и подавил импульс вскочить, чтобы начать мерять шагами пространство. К несчастью, в тесной палатке было слишком мало места для этого. Он мысленно многократно помянул всех злых духов, которые навели его в свое время на мысль ввязаться в переговоры с итарками.       Нет, саму идею предводитель повстанцев все еще считал хорошей. Обдумав расстановку сил, он решился сделать Ленеду более чем великодушное предложение, которое включало в себя возможность эвакуировать население Инсевеля и спасти свою армию. По его разумению, итаркский военачальник должен был с радостью ухватиться за эту возможность разойтись без боя. Просто отступить, в целости и сохранности, забрав с собой все, что его интересует.       Нельзя сказать, что самому Таресу такой выход был бы особенно противен или ненавистен, напротив. Он, в отличие от многих своих соратников, никогда не мечтал истребить всех итарков или отомстить им, теперешним, за все прошедшие столетия, он мечтал просто, чтобы они исчезли. В лучшем случае навсегда и полностью, причем со всей Пандари.       Но если они отступят далеко за линию гор, да так и останутся в тех местах на веки вечные, отгородившись стеной отвесных скал, бесплодных и безлюдных, и поклявшись больше никогда не спускаться в плодородные равнины, то и такой вариант вполне устроил бы Тареса. В горах обитают разве что злобные дикие звери и не менее злобные дикари, которых все равно не жалко.       Вот только то, что по замыслу Тареса выглядело разумно и выгодно для обеих сторон, натолкнулось на серьезные трудности при попытке воплотить задуманное в жизнь.       Уговорить своих не брать Инсевель штурмом было нелегкой задачей. Тарес потратил на это несколько дней и произнес немало убедительных речей. Остатки ополчения Эйнаса в рядах повстанческой армии жаждали мести, которой могло бы стать взятие крепости и расправа с ее заносчивыми обитателями. Крестьяне из окрестностей в свою очередь имели большие виды на тамошние легендарные богатства. Во многом — плоды трудов их самих, дедов и прадедов.       Тарес неустанно объяснял, что добровольная потеря Инсевеля, без боя и сопротивления, окажется для итарков еще позорнее и болезненней, чем просто захват крепости, ну а что касается богатств, то все с собой не заберут, а того, что останется, наверняка хватит на всех. И, наконец, нельзя же забывать, что месть противна духу Ренизи, светлой богини мира и милосердия. Так что в конце концов ему удалось урезонить, убедить и успокоить и своих людей, и вместе с ними новоприбывших.       Но оставались еще итарки. Которые пока демонстрировали надменность, самомнение и тупое упрямство в сочетании с не менее тупым непониманием собственной выгоды. И это все только на этапе обсуждения места, где можно было бы устроить переговоры, сколько охраны взять с собой и как обеспечить безопасность участников. Если кратко, то позиция Ленеда заключалась в том, что ему все обязаны верить на слово, потому что его слово, разумеется, нерушимо. А вот сам он слову Тареса и его людей или их гарантиям не доверяет нисколечко.       При такой позиции по поводу условий встречи не вполне понятно было, о чем можно вообще договориться, если переговоры все же состоятся.       — Не бесись так! — сочувственно сказал ему Барн. Тарес молча пожал плечами, пытаясь держать себя в руках. Но не выдержал и с досадой хлопнул себя по колену ладонью:       — Если Ленед так трясется за свою драгоценную шкуру, пожалуйста! Я готов рискнуть своей и поехать в то место, которое назовет он. Если что, наша армия без головы не останется, теперь, когда есть еще Сорен!       — Спасибо, что нас, остальных командиров, ты головами не считаешь! — ухмыльнулся Барн.       Сорен, который сидел тут же, чудом помещаясь на маленькой скамеечке, протянув длинные ноги наискосок до самой стены палатки, только весело рассмеялся. Они с Барном за последние дни здорово сдружились.       — Да я не то имел в виду! — нетерпеливо отмахнулся Тарес. — На самом деле я хотел сказать, что мог бы поехать хоть и в сам Эйнас, если это поможет. Только это как-то неправильно, как будто я к нему на поклон еду. А ведь сила на нашей стороне, не на их…       — Случалось мне путешествовать в окрестностях Эйнаса, — заметил Барн как будто не совсем к месту, но его карие глаза хитро блестели, и знающий этот блеск Тарес насторожился. — Бывал я в славном портовом городе то под видом нищего, то странствующего музыканта. А сейчас мне пришло в голову, что недалеко от Эйнаса прямо на дороге стоит старинная таверна, что зовется «Золотая пчела».       — Неудачное расположение для таверны, — лениво бросил Сорен. — Кто станет останавливаться там, если рукой подать до города и можно заночевать прямо на месте, под укрытием городских стен? Лучше поторопить коней, чем так недалеко от цели оставаться на ночь в грязном придорожном заведении. Владелец, небось, еле сводит концы с концами.       — А вот и не угадал, — широко разулыбался Барн. — Знающие люди говорят, что «Золотая пчела» — лучшая таверна во всем Эйнасе и окрестностях. В ней удобные комнаты, постели чистые и без кусачих насекомых, хорошо устроенные конюшни, да и на лошадках там не экономят, сыплют им корм щедрой рукой. А главное, для посетителей хозяйка готовит сама, да так, что пальчики оближешь.       Так что в постояльцах у нее недостатка нет. Многие потому еще предпочитают остановиться в «Золотой пчеле», что говорят, мол, если переночевать у нее, так и путешествие легче покажется. Счастливая примета, вот как…       — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Признавайся, ты все это рассказываешь, потому что у тебя с этой хозяйкой шуры-муры! — шутливо потребовал Сорен. — Или же она просто заплатила тебе, чтобы ты прославлял ее заведение перед всеми, кого встретишь?       Тарес не сдержал улыбки.       — Всё не так, — несколько принужденно рассмеялся Барн, — Таверна действительно хороша. Она хороша настолько, что даже капризные итарки, если заезжали в Эйнас, останавливались на ночлег только в ней.       — Вот теперь я верю, что таверна действительно выше всех похвал, — кивнул Тарес и вдруг посерьезнел. — Погоди, ты предлагаешь…?       — Да, если Ленед не хочет рисковать, можно предложить ему для встречи эту таверну. Заодно отведаем поросячьих ножек в чесночной подливе. Или грушевого пирога. Разве плохо звучит?       — Звучит очень хорошо, даже прекрасно, только Ленед все равно откажется, — сказал Тарес, имея в виду не только свиные ножки и грушевый пирог. — Он скажет, что придорожная таверна — это не место для переговоров. Нужно придумать что-то другое…       — Тебе решать, — пожал плечами Сорен. — Но по мне, если он откажется, ему же хуже. Мы просто сразимся с ним и втопчем в землю.       — Втоптать-то втопчем… — поморщился Тарес.       Барн поднял руку:       — Ах да, я вот еще что вспомнил. Там ведь не простая деревня, в ней — знаменитый Белый храм. Очень святое место, между прочим. К нему собираются паломники со всего Пандари.       — О, так ты собрался в паломничество, Барн, чтобы искупить хотя бы часть своих грехов?! — шумно обрадовался Сорен. — Одобряю, это давно пора сделать!       — Только вместе с тобой!       — Договорились! Вот закончится война, бросим все и вместе уйдем в паломники! — ухмыльнулся Сорен.       — Да, так и будем бродить в одеянии паломников, склонив головы и опустив глаза долу… от таверны к трактиру, от трактира к таверне! — подхватил Барн. — Вот и договорились.       Он повернулся к Таресу и мгновенно, как это умел только он, становясь серьезным, заметил:       — А вокруг того храма высится Белая роща, ее все в округе знают. Ее еще называют Священной или Мирной. Потому что там издревле запрещено пролить кровь зверя ли, человека ли... Говорят, пока находишься в этом священном месте, проясняется рассудок, исчезают дурные мысли.       — Проясняется рассудок? Это как раз то, что срочно необходимо нашим врагам. Но ты же не серьезно предлагаешь тащить туда итарка? — удивился Тарес.       — Ну а почему бы и нет? Я же не предлагаю тебе встречаться с ним внутри, в самом храме. Речь идет о Священной роще. Это место открытое. Туда и птицы прилетают, и белки там водятся. И жуки всякие ползают, и змеи с лягушками. Кто сказал, что в эту рощу нельзя привести итарка?!       — Ну если змеи, тогда да! — согласился с ним Сорен. — Тогда, наверное, можно и итарка. Напиши этому гаду, Тарес, что это наше последнее предложение. И добавь от меня лично, что если он не согласится или, еще хуже, согласится, но устроит какую-нибудь подлянку, и хоть один волос упадет с твоей головы, я для начала раздавлю наконец Инсевель, а потом приду за ним и навсегда отучу от таких глупостей.       — Я напишу ему вежливо, — твердо заявил Тарес. — Пусть не думает, что мы не умеем составить послание, как должно.       — По моему, ты зря потратишь свою вежливость, ну да ладно.       Знаменитая таверна представляла собой выходящее прямо на дорогу здание. Массивное, не слишком красивое, но основательное. Оно не пряталось от проезжающих, наоборот, с достоинством выступало им навстречу, привлекая к себе внимание. Деревянный верх был выкрашен свежей желтой краской, которая еще не успела облупиться. Над дорогой, перпендикулярно входу, нависала вывеска, под ней на цепях болталась гигантская, с хорошую собаку, пчела, удачной иллюстрацией к надписи на вывеске.       Крупными белыми буквами на черном фоне там значилось «Золотая пчела». Сама пчела была вырезана из дерева и раскрашена желтым. Не позолота, конечно, но все равно, выходило достаточно претенциозно.       Более чем претенциозно — решил Тиммел, приглядевшись получше и обнаружив, что надпись дублируется по-тарнийски.       Вот как? «Сий риаллит», значит?       Внимательно изучив двуязычную вывеску, он с новым интересом окинул взглядом трактир. Владелец, догадавшийся сделать это, должен был быть незаурядным дарийцем. Если бы не негласное разделение сфер в деревне, Тиммел обязательно зашел бы внутрь, выпить с дороги горячего вина с пряностями и посмотреть на хозяина. Но, как известно, прибывшие с Таресом мятежники расположились в таверне.       С ними тарни старались не сталкиваться нос к носу. Перемирие перемирием, а разрушить его мог один случайный выстрел. Мирный статус Белой рощи и храма вообще-то в обычное время распространялся и на всю деревню. Но недоверие тарни к мятежникам было слишком глубоким и укоренившимся.       К счастью, староста деревни предоставил для их нужд свой дом, который находился на другой стороне деревни. Не бесплатно, конечно, предоставил. Впрочем, этот дом, хотя и был тесноват, вполне годился для ночлега, а еду приносили из таверны, и неплохую, как слышал Тиммел. Куда лучше, чем можно было ожидать в деревне, пускай и такой большой и благополучной, как эта.       Но в любом случае, оставаться здесь Тиммелу придется не больше пары дней. Вот и хорошо, вот и славно. Сама мысль о переговорах с мятежниками внушала ему беспокойство. Что-то в ней было глубоко неправильное и тревожное. Очень редко прежде такое случалось, и, если бы не тяжелые обстоятельства, не случилось бы и в этот раз.       Он в который раз подумал, что скорее бы перемирие кончилось и все опять приобрело привычный порядок, однозначность и простоту!       А пока деревня, мирная, чистенькая, засыпанная свежим снегом, разделилась на две условные половины, тарнийскую и мятежников. Она тянулась широкой полосой с запада на восток, причем таверна находилась в западной части. В середине, на небольшом холме располагалась священная Белая роща, а в восточной, расположенной пониже части — самые богатые дома, среди них и дом старосты.       Спешившись перед ним и поручив Арзалена заботам одного из солдат, Тиммел пешком отправился к роще. Снег поскрипывал под ногами. День был морозный, но ясный, даже солнечный.       Священная дарийская роща, нежно белеющая стволами, почти прозрачная по зимнему времени, не произвела на него особого впечатления. Ничего особенного, пара деревьев и обчелся. На опушке неторопливо прохаживались, беседуя, двое офицеров — Даррейн и адъютант Ленеда. В отдалении маячили три темные фигуры. Мятежники, прибывшие с Таресом — догадался Тиммел.       — Как там продвигаются переговоры? — осведомился он у адъютанта, подходя поближе.       — Храм еще стоит, роща не пылает, и, кажется, никто никого не покусал…       — Они уже договорились до чего-нибудь? — сделал еще одну попытку добиться от него вразумительного ответа Тиммел.       — Раз они разговаривают, то наверняка до чего-нибудь договорились.       Тиммел озадаченно потоптался на месте, не понимая причин подобной уклончивости.       — Ленед запретил ему болтать о том, как проходят переговоры, — ехидно заметил Даррейн в качестве объяснения, кивая в сторону адъютанта. — И теперь он в отчаянии. Подумывает вообще подать в отставку.       — Как жестоко со стороны командующего! — восхитился Тиммел. И опять обратился к адъютанту. — Но зачем же сразу в отставку? Всегда остается возможность перевестись в действующие части.       — Серьезно? Мне? В действующие части? — с горечью переспросил адъютант. Потом окинул собеседников взглядом и с достоинством добавил, отделяя себя от них: — Я что, похож на такого идиота?!       Тиммел и Даррейн в ответ весело расхохотались.