Начистоту

— И ты, — Ася делает акцент на слове «ты», будто бы Костя-то должен точно знать все на свете, — не знаешь, что делать? Блять, я в шоке, Сперанский.       Девушка активно жестикулирует, держа одной рукой руль машины, а во второй сжимая тонкими пальцами импортную сигарету.       Эсфирь Розенталь была подругой Кости по институту. И единственной, как ему казалось, к кому он мог обратиться. Обратиться пришлось. Позвонить прямо из продмага, попросить забрать его после смены. Он-то знал, что она вряд ли спит.       Будучи еврейкой по крови и имея неприлично — по меркам начала десятилетия, богатого отца, за жизнь она объездила половину света и даже сейчас, после развала Союза, вцепилась зубами за возможность получить образование в Европе.       В город на Неве она теперь приезжала редко, но всегда уделяла Косте всё своё внимание и свободное время, будто бы и не было у неё сотен других друзей. — Ты лучше знаешь, как там… Ну, в остальном… Ты вон какая прогрессивная, — Мямлит Костя, сдавая напору подруги.       Надо сказать, мямлить — вообще не про Костю. Но сейчас он зол и смущен, потому что приходится открываться. Даже кому-то родному, вроде Аси. — Сперанский, меньше ста лет назад в Америке негров на дереве в Центральном парке вешали и все ходили смеялись. А во Франции люди на публичную казнь на метро ехали. Какая разница, что там? — Да я разобраться хочу, понять. Есть тест какой-то, чтобы понять, я, в итоге, пидор или нет? — Есть один стопроцентный вариант. Если у тебя на мужика стоит — значит гей. Слово «пидор» — не используют. Пидор — это Горбачёв. — Сухо констатирует Ася. — А чего ты так этой темой заинтересовался? Всё-таки решили с Алехиным в жопу долбиться? — Мне же Володя его навязал. Мол, жить ему негде, помоги, а ты сама знаешь, что я душа добрая. Вот я и не смог отказать… А Максим этот… — Костя думает, какой же эпитет подобрать, привычные «заноза в жопе» и «распиздяй» не подходили, — ну вот помнишь… Гюго писал Бодлеру: «Вы творите новый трепет». Я не знал этого чувства, не знал, Ася, мне теперь и его кормить надо, у меня деньги последний раз в руках были в прошлом году. Но я когда его в подъезде увидел спящим, у меня что-то ёкнуло будто… А теперь — понял и мне страшно стало до чертиков.       Сердце сжалось и отпустило, как сломанная пружина. В ответ лишь трепетал мотор Асиной иномарки. — Костя, я даже не знаю что тебе сказать… Знаю, конечно, но не хочу этого говорить. Скажу всё равно, потому что ехать осталось пять минут и ты не успеешь меня придушить, — Хихикает Ася и прикуривает новую сигарету, — Разберись в себе, Сперанский. Кто ты и что ты. Подсказка: вечное ебало рэкетира, пробежки каждое утро и работа в дерьмовой газете — это не Костя Сперанский. Это твой образ. И еще бесплатный совет: если мальчика трахнуть захочешь — то только по согласию.       Ася аккуратно паркует машину около дома Кости. С ней он никогда не замечает, сколько проходит времени.       С Асей весело и интересно, а ещё Косте нравится её честность и аромат парфюма. — Поднимешься? — Интересуется он. — Нет уж, прости. Мне к отцу надо, у него там опять какие-то терки с ментами.       Ася оглядывается на заднее сиденье и берёт бархатную сумочку — что-то такое Костя видел в журнале на последней странице с подписью «Цена по запросу», ставит её на колени. Достаёт оттуда кошелек и долго перебирает купюры, ловко отсчитывая их пальцами. — На. Подарок из Лондона я тебе всё равно не привезла, — Розенталь не глядя кладёт Косте на коленку несколько купюр, таких, какие Костя видел только у спекулянтов.       Деньги, кажется, даже физически прожигают дыру на штанах Кости.       Он сидел в кресле модной иномарки, про цены на такие он мог только писать заметки, пахнул шампунем «Кря-кря» и прямо сейчас чувствовал, какая между ними выросла пропасть. — Ась, я не возьму. — Думаешь, я спрашивать буду? В конце-концов, если с пидорством не выгорит, набухаетесь с Алёхиным за моё здоровье. До встречи.       Он хотел отказаться, выбежать из машины и убежать в парк, куда обычно и сбегал от таких ситуаций и самого себя, но пальцы сами сжались на купюрах и быстро запрятали их куда-то в карман. Что-то встало поперек горла — то ли благодарность, то ли последняя её фраза, до сих пор звенящая в ушах.       А может, и стыд. За то, что он продал свою нищету. За, что это единственный вариант прокормить и себя, и проклятого Максима, заставившего его сердце звонко екнуть тогда, когда он взял его на руки, а теперь, екающего каждый раз, когда он вспоминал о нём.       За то, что пришлось вытащить Асю из её лучшей, пахнущей парфюмом, жизни и притащить сюда, в район сжатых плотностью застройки вонючих пятиэтажек и заставить грязной лопатой копаться в себе, потому что сам он может только подавлять чувства, занимаясь однообразными действиями. — Спасибо, Ася. Правда, спасибо.       Костя выходит из машины и десятью большими шагами направляется к подъезду. Эти деньги — что-то вроде гонорара за нищету. За то, что проявил доброту к Володе и впустил в свою жизнь мальчишку.       Он встал у подъезда, сжимая купюры в кармане. Запах Асиного парфюма практически выветрился и в нос ударил привычный запах подъезда — плесневый, почти горький аромат. Он плюнул на асфальт, достал из другого кармана сигареты и прикурил в два движения.       «Пидорство» — наверное, не зря в Европе запретили это слово. Оно липкое и гадкое, оставляющее на подкорке мозга свои следы, в которые вот-вот вляпаешься, если подумаешь совсем не то.       Ася поморгала фарами и почти сразу скрылась в темноте улицы, которая должна была постепенно смениться светом. Фонари включали поздно, а выключали рано, без света фар он едва ли мог разглядеть собственные ноги.       Пришлось сжать пальцы до побеления костяшек. Домой сейчас нельзя. Там Максим. Тот, которого Костя готов обвинить во всех своих бедах. Тот, кто заставил его унижаться.       Он бросил сигарету под ноги, затоптал её и пошёл. В сторону парка. Бежать. Долго и до окончания сил. Пока не прекратит думать.