Начистоту

Здоровые мужчины тяжело переносят голод. А произвол и хамство — тем более…

(Довлатов, «Наши»)

      Максим помнит, что Костя возвращается с утренней пробежки около девяти. Он успел уже проснуться, позавтракать — гречкой с молоком, откуда-то добытым Костей, почистить зубы, десять раз обойти квартиру вдоль и поперёк, просмотреть книги, оставленные в комнате, внезапно ставшей «его».       От скуки, из пары найденных яиц, крутого кипятка, щепотки соды и сахара, Максим пытается приготовить оладьи. Обычно, Костя злится, когда Максим шуршит на кухне. Но, Костя сам виноват, что его нет дома и Максим может хлопотать на кухне в своё удовольствие.       Завтра у него день рождения, и он, в общем-то, не ждет ничего необычного. Дома, в Кингисеппе, день рождения он тоже почти никогда не справлял, хотя к десяти утра на столе уже стоял мамин пирог с вареньем, а отец засовывал в карман немного денег.       А у Кости даже календаря дома нет. Резко захотелось написать родителям весточку, но Максим одернул себя. Что он им напишет? «Не справился. Живу с психопатом, который бегает каждое утро и ненавидит меня?» А ещё он думает, что Костя вряд ли помнит про его день рождения. Вряд ли ему вообще есть до него дело. Костя только и мечтает, чтоб Максим поскорее собрал манатки и съебал. Желательно подальше, куда-нибудь в лес. И потерялся там с концами.       Он прислушивался к каждому шороху в подъезде, и, наконец, услышал заветный поворот ключа. Пришлось схватить с полки какую-то книжку и сделать вид, что всё это время внимательно читал.       Костя заходит в квартиру привычно, почти бесшумно, как вор, пытаясь не разбудить, как он думает, спящего Максима, стягивает обувь и босыми ногами крадётся в свою комнату. — Чем, блять, воняет? — Костя останавливается посреди коридора и резко разворачивается на одних только пятках.       Сперанский заходит в кухню и видит довольного, улыбающегося Максима, сидящего за столом с книгой и горой оладьев напротив. — Это «Красная Москва». Шлюх приводил, пока тебя не было, — Возвращает Максим некогда пошученную Костей шутку, — Есть хочешь?       Костя лишь кивает. Конечно, хочет. А ещё хочет узнать у Максима, где он взял продукты и научился готовить.       Он сминает в руках полосатый пакет. Дольше, чем того требует момент. А потом достаёт оттуда книгу — помятую, с загнутыми уголками страниц, грязным форзацем и упаковку носок. — В «Букиниста» ходил. У тебя ж день рождения завтра. Так что вот. — Костя протягивает ему «Наши» Довлатова, трясущимися руками, как гранату без чеки и пачку советских носков, а потом садится за стол. — Спасибо, — Максим покраснел, кажется, до самых пяток, — Мне ещё никогда подарков не дарили… Ну, кроме мамы. Она тоже носки дарила… Они кололись. — А мои не колются. Прогресс.       Максим открывает книгу и видит на форзаце надпись: «Не скучай. От К.», захлопывает книгу, чтобы не разрыдаться, смеётся и принимается распечатывать носки. Несколько месяцев не придется шлепать босиком. Костя знает это чувство. Искренняя радость Максима такому подарку, скорее, злит. «Чего радуется, нищета?». Под ребрами кольнуло что-то жгучее, как крапива. — Не рыдай только. Надпись — это так, чтоб цену не потеряла, если вдруг в «Букиниста» относить будешь. — Не понесу её, — Максим оглаживает обложку большим пальцем. — Ну, в «Букиниста». Обещаю.       Он смотрит на книгу как на самую настоящую реликвию. А потом вдруг спрашивает, поднимая глаза на старшего товарища: — А почему Довлатов? Это у него было: «В этом мире столько любви, что хватит на всех, надо только уметь искать»? Так, ты меня все-таки любишь?       Костя тяжело выдохнул, как будто пробежал вверх по витой лестнице. — Намекаю, что тебе мозги нужны, Макс. Это не Довлатов написал, а Воннегут.       Костя подхватил тарелку и вышел из кухни. Максим принюхался. Пахло оладьями, старой книгой и… надеждой? Нет, пахло Питером — липким, заросшим плесенью, но родным.       Вечером на пороге объявляется Ася, выглядящая хуже обычного. За годы общения с Костей она, видимо, переняла его привычку держать ебало, так что сейчас, она трясущимися руками, в абсолютной тишине, пьет чай на кухне.       Одета она была явно не по погоде. Из-под дорогого твидового плаща выглядывала шёлковая пижама, на коленях лежала пустая бархатная сумочка. И, внезапно для всех, начинает говорить: — Отец меня позвал к себе, — Она всхлипывает, — Я-то, наивная, думала, он про деньги начнет, как обычно. Он сказал… Я не его дочь. Мать в шестьдесят шестом легла под КГБ-шника, перед тем, как уехать на зону.       Последние слова из почти шёпота сорвались в крик. Она схватилась за чашку обеими руками, будто падала в пропасть и чашка — была ее последней соломинкой. А Костя впервые увидел Асю насквозь. Увидел, как рухнул её мир.       И, кажется, её мир сейчас рухнул громче, чем в девяносто первом.       Костя упал на колени перед ней, вцепившись в шелк пижамы, с неприсущей ему нежностью оглаживал ее колени. — Он двадцать лет ждал, чтобы это на тебя вывалить? — Максим уточняет, как будто бы не знает ответа на вопрос.       Ася не ответила. Она всё также сжимала чашку и смотрела куда-то в пустоту коридора. — Не могу поверить, он был младше меня всего на три года, когда остался один. В долгах по уши и чужим ребёнком. Выходит, он знал. Все, сука, знал. А я — нет.       Костя сильнее сжал её колени, как будто держал в руках всю её боль, а она опустила свою голову ему на плечо и, наконец, затряслась — не от холода, а от дикого, животного рыдания. — Я… схожу в ванную, возьму валерьянки, — пробормотал Максим.       Костя даже не повернул голову. Его спина — широкая, была для нее стеной, отделяющей их маленькую кухню от большого и страшного мира, стала для Максима барьером.       «С чужим ребёнком» — отбивалось в висках. Максим ведь тоже чужой. Всем. Даже Володе — у того свои проблемы. Даже Косте, который впервые сочувствовал чужой боли.       Он развернулся и пошёл в ванную. Не за валерьянкой, а просто чтобы перестать быть очевидцем чужого краха. Максим честно пытался найти валерьянку среди полупустых баночек за зеркалом, но, выдохнув, сел на край ванной. Из приоткрытой двери он слышит, как Костя тихо бормочет: — Оставайся, Ась… У Максима в комнате ляжешь, поспишь хотя бы, а завтра… — Он задумывается над тем, что будет завтра. — Завтра езжай к нему и поговори.       Максим зол. На себя в первую очередь. За то, что ненавидит Асю, ворвавшуюся в идиллию сегодняшнего дня. За то, что ее личная драма — это оторванная рука на теле, в сравнении с царапками Максима. — Я не знаю… Наверное, он меня ненавидит, — Ася тихо всхлипывает. — Отец никогда не был справедлив. — Ася, он любит тебя. Иначе не было бы у тебя ни института, ни Лондона, — Сочувственно говорит Костя, — Подымайся, пошли в комнату.       Он забирает из рук девушки чашку, отставляет ее на на стол, помогает Асе подняться и пройти по коридору, поддерживая ее под локоть. — Ты убрался тут что ли? — Немного успокоившись, удивляется Ася чистоте в некогда «запертой» комнате. — Ну, — Костя усаживает Асю на кровать и чешет затылок, видно, как этот вопрос ставит его в неловкое положение, — Вроде того. Давно хотел, вот, руки дошли. — А Максим этот твой, — шепчет Ася , — ничего такой, симпатичный. Понимаю, почему ты переквалифицировался в голубую гвардию.       «Твой». Умеет же подцепить, сука. «Переквалифицировался?».       А Максим — лёгок на помине. Появляется в дверях комнаты с железной кружкой в руках. — Выпей, полегчает, — Максим ставит кружку на тумбочку и почти сразу, не глядя, уходит. — Спокойной ночи, Эсфирь. — Тихо произносит Костя и, вслед за Максимом покидает комнату, выключая свет и прикрывая дверь.       Эсфирь — полным именем, ее называл только Володя. Только ему из всего ее обширного ближнего круга за это не доставалось.       Она посмеялась, вспоминая, как они вчетвером, каждые выходные, летом восемьдесят девятого ездили на электричке на дачу отца, в Сестрорецк. Володя читал «Имя розы», закинув ноги на сиденье напротив, а Ася мирно спала на его плече. Отец встречал их прямо у самой станции, веселился и шутил. Разливал «Столичную» по стопкам, пересказывал обросшие бородой анекдоты про Сталина, пока она безмятежно лежала в кустах земляники.       Когда Ася впервые улетела в Лондон, отец расплакался в аэропорту. «Я не представляю себе как жить без тебя, моя маленькая». Он держал ее крепко, гладил волосы.       Теперь она поняла, какой груз он тащил на себе двадцать лет. И всё-таки, некоторым секретам лучше оставаться нераскрытыми, пока аббатство не оказалось охваченным пламенем.       Максим же поверить не мог тому, что это происходит. Настоящий день рождения. Он уткнулся носом в подушку — пахло порошком «Лотос» и чем-то Костиным. Мужчиной.       Костя рядом долго ворочался и, в итоге, повернулся к Максиму спиной. Тепло от его тела накатывало волнами. Прямо как на пляже, в детстве. Он чувствовал каждый вздох спиной. Кажется, что пространство между их телами было напряжено так, что подставь туда руку и ее тут же расплющит, как под прессом.              Во сне Костя дернул ногой и ткнул Максима в голень. Ногу обожгло. Захотелось коснуться его и плевать что будет дальше. Пусть он навечно получит клеймо пидора, будет изгнан за наглость. Все-таки он чужой.