Начистоту

      Всю неделю они разговаривали только по бытовым нуждам. Костя, вообще, казалось, Максима избегал еще больше обычного. Уходил на пробежку с рассветом, не отсвечивал на работе — даже в курилку ходил один, а после работы шел в продмаг и приходил лишь под утро.       А Максим лишь украдкой, как ниндзя, наблюдал, поддерживая игру в молчанку. Вымолвишь слово — съешь дохлую кошку.       Утром в «их» квартиру заглянул Володя — бодрее обычного. Кажется, его шрамы начали затягиваться. Он, с критикой следака, обошёл квартиру в двадцать шагов. — Прибрались, что ли? И конфеты на столе. Костян что, сладкоежкой заделался?       А перед уходом шепчет Максиму на ухо: «Он тяжелый очень. Но ты держись. Заплату апреле обещают, съедешь».       Сейчас Костя молча чистит картошку, сидя над ведром между широко расставленными ногами. А Максим «купает» посуду — так он называл мытьё посуды в заткнутой раковине, без проточной воды.       Он поворачивается на Костю и, кажется, впервые рассматривает его не украдкой, а по-настоящему. Риск, последующий за очередным вопросом был огромным. Но, не спросить он не мог. — Я все спросить хотел. А с глазом у тебя что?       Костя неожиданно замер и перестал чистить картошку. Шея напряглась, а глаза сузились, как будто в глаза ударил солнечный свет. — Почему спрашиваешь? — Голос у Кости хриплый, тихий. — Он другой. Смотрит всегда, будто сквозь меня.       Максим разворачивается и вытирает влажные руки о футболку. Костя даже не дергается, продолжает чистить картофелину. — Я всё думал, человек — дерьмо. Хрупкое, да. И в хрупкости этой… — Он ищет слово, — Как бы это сказать… Трусость. Как незакаленное стекло. Треснет от тычка. А потом. Вдруг осознание пришло: сила — не в кулаках. Она — Он тычет ножом в воздух между глазами, — вот тут. В том, что тебя отхуярили до того как едва дух не выпустишь, а ты… остался. Глаз — вышибли. Череп — тряхануло. А ты всё равно на месте.       Пауза. В раковине булькает вода, а Макс присаживается на корточки, не отрывая пяток. — Но теперь ты знаешь что ты — хрупкий.       Максим, кажется, не дышит. Он ждал чего угодно: историю про пизделовку за пацанские убеждения, криков, кровищи. А получил — исповедь. — Жука меня с детства учил. То не так, это не так. Это нельзя говорить, эмоции испытывать, типа, зря смеёшься. Я и забил. На свою хрупкость. До этого всего… Драк боялся. Но теперь знаю, что если выжил там — остальное точно не развалится. — Его взгляд скользит по Максиму.       Костя вырезает черноту на картофелине и откидывает её в кастрюлю, полоща грязные пальцы. — У меня тоже есть, — Максим приподнимается и стаскивает футболку, поворачиваясь спиной. Костя и не замечал больших рубцов на спине. — Они меня затащили тогда в подвал… Бывший тир. И ножом… По всей спине… Их Володя оттащил. А они ему руку бензином облили и подожгли.       Максим поворачивается, присаживается на корточки и натягивает футболку. Она глупо топорщится и Костя тянется, чтобы одернуть ее вниз, прямо к стыку легкой дешевой ткани и кожи. Он совсем не поправлял одежду, он только что надел на него доспехи. Максим вздрогнул, но отпрянуть сейчас, означало спугнуть его.       Он только что себя вывернул наружу перед психопатом. Обнажил свои свои рубцы. Теперь Косте только пальцем его тронуть — он тут же рассыплется. «Если выжил там — остальное точно не развалится» — что-то внутри оборвалось, оголило провода правдой. — Я не такой сильный как ты, — подытоживает Максим, не ожидавший касания. — Тебе и не надо быть сильным. Ты — залатанный.       Костя — осколки битой посуды. Всегда таким был. Но сейчас, он не режется. И Максим к нему тянется.       Целует, непонятно, скомкано. Нос Кости мешает, сминается. Он выдыхает. А Костя — не отталкивает, не пиздит его, не кричит, но и не отвечает, просто наблюдает, сжимая руку в кулак до побеления. Поцелуй короткий. Губы у Кости сухие, зажеванные, но теплые.       Максим отстраняется. Примеряется, чтобы если Костя прямо сейчас решит уебать ему с размаху, он промахнулся или хотя бы прошёл по касательной. Но вместо ожидаемого удара, Костя разжимает кулак и легко касается своих губ пальцами.       Он отводит руку и смотрит то на неё, то на Максима. Гнев, обычно источаемый Костей, впервые не висит в воздухе. Скорее, недоумение. Как будто бы его застали за воровством яблок в чужом саду. Резко поднимается с табуретки и уходит с кухни, отводя взгляд в пол. — Костя? — Уже в дверях окликает его Максим, надеясь на хоть какую-то реакцию. Лучше б он отпиздил его и воткнул нож в ладонь, чем вот так вот ушел. — Не надо больше так делать. Пока.       Максим закрывает глаза и слышит шаги Кости по коридору, а потом, звук закрывшейся двери. Его сердце колотится не от тупости, которую он совершил, а от внезапно проскользнувшей надежды.