Начистоту

      Костю злит, что Максим уже полчаса молча перемешивает овсянку в тарелке. «Еще раз и точно ебну ему» — допивает чай и уходит в коридор. На пробежку он сегодня тоже не пошел, что злило еще больше. — На работу собираешься? — Зачем-то уточняет Максим. Конечно, пойдет, как-будто бы есть выбор остаться дома.       Костя кивает и принимается натягивать обувь. Максим лишь провожает его взглядом и принимается дожевывать овсянку.       Без Максима, которого отправили по редакционному заданию взять интервью у какого-то чиновника и сделать фотки нового торгового центра, в редакции можно будет спокойно выдохнуть.       Жука, которого Костя встречает около здания редакции, сразу окидывает его взглядом — оценивает, замеряет. Держать ебало перед Алёхиным как-то стыдно, он-то насквозь его видит. — Огня дашь? — Интересуется друг и отводит Костю в сторону.       Он достает из кармана пачку сигарет, протягивает Жене зажигалку и помогает прикурить. — Помнишь, — Жука затягивается дымом, — Девочку с иняза? Когда она тебя бросила, ты тоже опущенный ходил. И злой… А сейчас что? Тебе пацаненок так мозги выел? Или нравится тебе? — Да хуй его знает. Бесит меня, — Выдавливает Костя, — Но раньше по-другому было. Прилип, как банный лист к жопе. — Бесит — это понятно. Меня тоже бесит. И ты бесишь. Ты вообще всех бесишь. Может, он тебя не бесит? А ты его, ну, боишься? — Он снова затягивается, будто и не исповедует сейчас своего лучшего друга.       Дождь начинает накрапывать, гулко ударяясь об асфальт. — Я же тебя, Костян, с пелёнок знаю, — Капли дождя падают Жене на лицо. Он передаёт Косте сигарету и стягивает ветровку, — Ты когда бесишься, злеешь, иглами обрастаешь, как ежик.       Капля попадает в Жуке в глаз и он морщится, но прикрывает обе головы ветровкой. И она сейчас сойдет за исповедальню. — Он-то тебя не боится. Или боится, но все равно лезет. Это редкость в мире, где таких обычно отталкивают. А редкость нужно либо ценить, либо отпустить. А ты себя просто изводишь, как обычно. — Жука снова берёт почти дотлевшую сигарету из рук Кости.       Косте сказать нечего. Слова Жуки ударили прямо под дых. Собственная слабость и вечное молчание его самого заебали. Жрать себя изнутри — чувство знакомое, выученное. Знал бы Алехин как он сейчас прав, начал бы бахвалиться. Костя делает последнюю затяжку и кидает сигарету в лужу.       Он сунул руки в карман потертых джинс и не оборачиваясь направился в сторону редакции. На работе все было понятно и очевидно: написал статью, сдал на проверку, а потом не получил деньги.       В редакции затхло и душно. Костя садится за свой стол и вытирает лицо рукавом. Надо писать. Писать до тех пор, пока эти дебильные мысли не покинут разум. Цифры цен на бензин прыгали перед глазами, не давали сосредоточится.       Мимо, цокая каблуками, прошла главредша, держа обеими руками пачку бракованных газет: — Сперанский, ты чего как выглядишь? Вечно ваша троица, как бомжи…       Костя пропустил мимо ушей, лишь буркнул: — Там ливень.       Быть журналистом — самая убогая и неблагодарная профессия. Лучше всю жизнь ящики с водкой на складе таскать. На листке рука сама вывела «Редкость». Он перечеркнул слово и оторвал клочок.       Он со злостью отшвырнул свои записи вглубь стола. Все сложно. Он сложный. Максим сложный. Быть пидором — пиздец как сложно.