agape

♫Alan Menken — Arabian Nights

Каждая территория Тейвата имеет свою неповторимую особенность, свой шарм и визитную карточку. Разношёрстные народы, многообразие культуры, правила и обязанности, законы и наказание за их нарушение. Даже воздух на каждой из территорий имеет свои индивидуальные ноты. Однако, на большой карте семи государств есть одно несменное чудо. Земли песка и камня. Территория с самым большим портом и древнейшей историей. Мудрецы говорят, что здесь зародилось само понимание государства, и сложилось много веков назад понимание власти и человека правящего. Подтвердить или опровергнуть сие сказание из ныне живущих твердо никто не может. И всё же империя Ли Юэ в настоящее время считается чуть ли не центром Тейвата. Пособие для путешественника по пескам, господа. Вам стоить знать несколько важных деталей, прежде чем входить через главные ворота. Уже пять поколений над желанными всеми землями господствует одна династия. От отца к старшему сыну передаются лавры правления. И важное семейное сокровище — перстень из кор ляписа. Камень, который стал, безусловно, символом гор этих краёв, и именно отсюда его доставляют во все уголки мира. Имперская династия долгое время ратовала за чистоту крови людей песка, и категорически мужи отказывались от политических браков. И лишь предыдущий император, над кем подшутили боги любви, избрал себе принцессу Инадзумы. Посему во всём государстве так много культуры далёких островов. От одежды до украшений домов и архитектуры в целом. Здесь уживаются рядом круглые арки вдоль улиц и в зданиях, невесомые балдахины, золотые купола храмов вместе с постройками сыхэюань. Ханьфу в гардеробе у каждого, и пользуются жители палочками для еды в местных заведениях. Судьбоносный брак стал причиной невиданного прежде притока жителей с Инадзумы. С тех пор Ли Юэ, славившийся традициями и устоями, вдруг стал местом единения двух разных совершенно культур. Запрещено возносить исконные правила и пренебрегать новшествами. Народ старый уже свыкся с преображением края и этому обучает подрастающее поколение. Правила — одна из щекотливых тем государства. Здесь каждый, независимо от статуса и денежного положения, имеет четкие границы. С нарушителями здесь не церемонятся. Воины и каратели здесь на каждому шагу. Они блуждают днями по улицам, мило общаются с путниками, занимаются своими повседневными делами, но если кто-то затеет нарушить мирное течение времени, клинок обнажат в ту же секунду. Ли Юэ сохраняет за собой смертную казнь. Кроме них эту меру пресечения оставила за собой и Снежная. Всем путешественникам, забредшим познакомиться с великой империей, стоит знать несколько простых обычаев. Нельзя касаться незамужних дам со спрятанным за тканью лицом. Не все прибегают к такому выбору, но коль дама прячет себя, никто во всем Ли Юэ не имеет права смотреть на неё без ткани или касаться голых участков тела. Также дамы здесь не могут кататься верхом. Лишь госпожи при дворе и только вместе с мужчиной в седле. Девушка на коне считается дурным тоном и вызывает пренебрежение у жителей. Здесь поясняют, что данное действие расценивается как неуважение к адепту охоты — одному из богов империи. Любая сделка или договоренность здесь заключается только через контракт — введенная реформа нынешним императором. Даже самый мелкий долг не должен отдаваться без подписи. Каждое соглашение должно быть записано и храниться в соответствующем заведении, где главным является господин Син Цю. Даже брак заключается с помощью особого контракта, где обе стороны имеют свои обязанности и защиты в случае различных ситуаций. В этих землях карается кража, а также оскорбление стражи. Особенно строго преследуется нападение на солдат Айкабун — элитной военной мощи, созданной лично императором Чжун Ли. Поощряется раздельное обучение юношей и девушек. Есть и более повседневные обычаи. К примеру, первым за стол всегда садится самый старший человек в комнате. Он же первым и покидает трапезу. Нельзя смотреть в глаза людям имперской семьи. А к танцорам леди Ху Тао — их всегда можно узнать по пышным нарядам, горделивой походке и перчаткам на руках — касаться нельзя вовсе. Они являются собственностью самого императора и даже дают обет безбрачия. Однако люди шепчутся, что последнее нарушается с позволения их хозяйки за баснословные суммы. В Ли Юэ нельзя отречься от богов, народ твёрдо уверен в совместной жизни с ними. Всякого рода отрицание веры карается вплоть до смертной казни. И каждый житель обязан раз в неделю наведываться в храм, где ведут строгий учет посещения. Всё в империи завязано на чернилах и бумаге. Слова имеют вес лишь на пергаменте и с имперской печатью. Чжун Ли. Он же Моракс, он же правитель великой империи Ли Юэ. Дитя слияния двух культур. Самый неоднозначный политический герой за династию. Одним из первых его приказов был роспуск совета при монархе. Кто-то видит в этом месть. Старцы так и не приняли чужестранку на троне, до последнего ратовали за чистоту крови. Искали в поступке бывшего императора оскорбление богов. Не раз предостерегали, что подобное обязательно обратит беду на эти земли. Если что-то сильное и разрушающее и появилось на свет вследствие брака, то это их сын. Чжун Ли намеренно окружил себя с самого начала людьми верными именно ему. Таким образом, сразу после него по власти идёт организация Цисин. Не переживай, путешественник, вся суть этих людей — оставаться незаметными, но при этом всезнающими. Потому так просто ты их не найдёшь. И третьи по весу и власти — Айкабун. Элитное войско. В их числе пять капитанов, отвечающих за армию империи. Этих вояк не так часто можно встретить в городе. Они живут отстранённо, небольшим палаточным поселением, в центре которого небезызвестная Золотая Палата капитанов. Что же, вы готовы ступить на землю богов. Есть легенда, по которой имперская династия пошла именно от божества. Именно при наличии этой святой крови они и имеют право владеть короной. Чужаки в это верят, как и местные. Иначе как объяснить успех молодого Чжун Ли. Тот страх и то уважение, перед которыми на коленях во всех смыслах стоит весь Тейват.

***

♫Hans Zimmer — Leaving Caladan

Клубы песка метаются на поверхности и с дуновением ветра поднимаются к восторженным зрителям. Вместе с ним до них доходит запах крови и пота, чьих-то разбитых надежд, пугающего куража и смерти. Золотой диск солнца в самом зените. Дамам приходится прятать лица от его жара, дабы не испортить кожу. Мужчины же лишь недовольно щурятся, но воздают почести богу солнца за его желание так же наблюдать. Зрелище достойное внимания богов. Оно представляет собой Арену. Соорудил её прадед действующего императора, а последующие годы место лишь усовершенствовали. Ступенеобразные ряды возвышаются и расширяются к верху. В центре поля — бой двух людей. Кто-то внизу рискует ради жизни, кто-то ради наживы, а кому-то хочется всеобщего признания. В центре этих рядов богато украшенный красными тканями балкон. В его тени, содержимое которого никогда никому не видно, восседает сам император. Его спутники на развлечении: организатор боёв Аариф и его верная помощница Бэй Доу. Женщина характера сурового, потому неудивительно видеть её в столь опасном деле. Они всегда остаются позади императора, за его креслом. Подходят лишь в моменты кульминации или когда их позовут. Император любит поразмыслить о жизни наедине с собой. Мало кто знает из народа о неприязни императора к подобному зрелищу. По его нескромному мнению, данная забава совсем лишена гуманности и здравого смысла. Это всё древние законы. В прошлом убивать было не просто нормально, а необходимо. Тренировать воинов, зарабатывать на жизнь. Сейчас небо чистое над родными землями, нужды острой быть не должно. Однако, когда император созвал голосование о закрытии Арены и боёв, с огромным преимуществом люди были против лишаться такого зрелища. Чжун Ли видел много крови на своём веку. И жизней отобрал столько, что не счесть. Под ногами, бывало, лежали тела совсем молодых юношей, а порой и стариков, коим следовало встретить смерть дома в кругу семьи, согласно естественному порядку времени. Львиная доля убитых и тех, кто ныне числятся в армии, отнюдь не мечтают о такой участи с рождения. И будь у них другой выход, шанс отказаться без клейма предателя, они бы, не думая, сложили мечи в отказе. Здесь же потуги двух жалких разнорабочих убить друг друга, на рванные замахи и полное отсутствие понимания, каков реальный бой, походили на театральное выступление с кровавым исходом. На глазах императора люди из его народа умирали или превращались в неспособных инвалидов. Сложно выбрать, какой из путей более гуманный. И всё же Чжун Ли каждый раз на этом балконе задается вопросом, почему люди так громко скандируют имена победителей и почему так мимолетно скорбят о погибших. Пустое кровопролитие хуже пустой траты денег и времени. Человеческие жизни — ценнейший ресурс, император уяснил это давно. Лучше иметь глупого, чем совсем никого под рукой. Очередной бой. Один победитель, один проигравший. Ногу второго по-зверски пронзило копье. Люди скандируют имя воина, бросают ему даже цветы, словно его это трогает. Ещё пара таких сражений, и все прекрасные бутоны окрасятся красным. Чжун Ли встает с мягкого красного кресла и подходит к краю балкона. Обычай велит императору вручать подарок победителю. В этот раз Чжун Ли дарит доспехи. Острый мужской профиль совсем ненадолго показывается на белый свет из тени. Женщины на соседних рядах достаточно громко восхищаются и в очередной раз влюбляются. Длинные волосы императора развеваются на плечах, в них еле слышно звенят украшения. Рука с драгоценным перстнем отдает приказ слугам внизу сделать подношение. Простым поднятием ладони к арене. Тяжелая дверь напротив той, откуда выходят воины, если так их называть позволено, открывается, и двое слуг несут к центру сундук с дорогими доспехами. Император даже не наблюдает за радостью от даров и последующей благодарностью в виде низкого поклона. Он вновь прячется в тени своего балкона. Не имеет никакого желания давать людям зрелище собственного недовольства. Государь любит свой народ, и это взаимно. Впереди еще три поединка. И каждый он обязан досмотреть до конца и одарить победившего. Не проявить при этом никакого милосердия к поражённому. В конце концов, кто по своей воле решил зарабатывать путём убийства и жертв, должен в одиночку нести горести содеянного. Никого не вытаскивают на арену против воли. Бэй Доу иногда берет с улицы юные таланты, предлагает заработок, но всегда делает акцент на смерти. Она здесь повсюду. И проткнутая нога, которая стала причиной воплей — не самое ужасное, что видели здешние зрители. Чем больше крови, тем громче зрители аплодируют. Народ Ли Юэ жаден до зрелищ и праздников. Никто в Тейвате не умеет так веселиться, как народ песка и камня. У них вкуснейшее вино и самые горячие танцы. Музыка этих краёв не оставляет равнодушным даже белоручек Фонтейна, а голоса певиц оставляют на вторых ролях исполнительниц Монштадта. Культура здесь совсем иная, вследствие слияния двух совсем разных, а также выкованная временем. Гости любят подмечать приверженность жителей к исконным традициям и правилам. Им следуют вопреки желаниям и собственному "я". Бои на Арене, как бы ни претили действующему главе империи, это такая же часть культуры, как местный драгоценный камень кор ляпис или вера в богов этих земель — адептов. Сбежать от традиций и отменить бои арены невозможно ввиду странной народной любви. Аариф уже в возрасте ближе к покою. Длинная белая борода уже касается колен в сидячем положении, поседевшие брови уже давно никого не пугают в хмуром взгляде. Давно не носит доспехи, лишь серое одеяние в пол, словно монах, а не глава этого действа. Лысый, с потухшим взглядом, тощим телом и вальяжной речью со старческой хрипотцой. Когда-то он тоже был воином Арены. Один из первых победителей, о ком до сих пор слагают легенды. Сейчас же Аариф больше наблюдатель, мудрец боевых искусств, а всеми делами занимается помощница — Бэй Доу. Стоит отметить, что преемницу он выбрал подходящую во всем. Сильна характером, не стесняется брать в руки оружие и проливать кровь тех, кто нарушает здешние законы. Девушку совершенно не трогает смерть, но расстраивают скучные бои и нытьё выступающих. Не терпит жалости, у неё намётан глаз на таланты. Жаль, её нет в числе основной армии. Чжун Ли уверен, с таким предводительством Арену ждёт исключительно процветание и перемены в ногу со временем. — Ему понравятся доспехи. Он достиг того уровня, когда стоит считать его достойным соперником. В следующие разы его противниками будут настоящие бойцы, а не бедняки и сорвиголовы, — говорит Аариф. — Доспехи здесь нужны каждому, — скучающе отвечает девушка. Не сводит взгляда с пыльной арены. Там идёт подготовка к следующему поединку. — Не у всех есть деньги для брони и не во всех боях их можно использовать. — С ними пропадает вкус опасности. Император, Вы сами свидетель тому, насколько далеки эти выступления от настоящего боя. Некоторые даже меч не могут удержать ровно. Жалкое зрелище. Никакой координации, стратегии. Варварские удары в лоб, пустые размахивания. Это и понятно, они просто люди, ищущие деньги. — Мне казалось, цель Арены — демонстрация воинственного духа нашего народа и его жажды крови даже во время мирного неба, — отвечает император. — Верно. Ваш праотец даже набирал людей в армию по итогу этих поединков. Сейчас это больше мероприятие для народа, чем для двух противников. Даже Ваше Имперское Величество не берёт лучших в число армии. Чжун Ли не намерен доверять жизнь государства, столь кропотливо отстроенного и вознесённого над остальными, людям, совершенно не любящих жизнь. Хороший боец тот, который боится смерти. Тот, кто знает, за что несёт ответственность и знает, что способность нести гибель — это возможность выжить для остальных. Ранение в стенах арены означает шанс одержать победу в следующем сражении. В настоящем бою же это может привести к потерям, к слому духа и к угрозе государству. Настоящий воин борется не за вознаграждение, а исключительно во имя своего народа, правителя и империи. — Мой праотец любил битвы, ибо иных забав у него не было, — чеканит Чжун Ли. Наливает себе из кувшина воды в чашу и делает пару глотков. — Время идёт вперёд, и мы должны следовать за ним, а не оставаться варварами. Я предпочитаю перемены. Только с ними можно постичь рост и процветание. — Вы мудры, — осторожно кивает мудрец. Спорить с господином всё равно бесполезно. — Всё меняется. Главы государств — вестники этого пути вперёд. Они освещают путь и ведут за собой людей, а их дети продолжают путь к вершинам. Просто есть вещи, которые не изменить. Отрицать прошлое неразумно. Именно оно позволяет нам видеть пути развития будущего. — Арена сегодняшнего дня освещает мне путь её закрытия, — император поворачивает лицо к владельцам заведения. — Но пока моему народу это доставляет должную радость, я не трону это место. Они втроем знают, что данное место имеет все шансы завершить свою яркую историю. Развлечения и впрямь становятся иными. Запросы людей меняются, а вместе с ними и цели. Всё больше из них приходят к заработку на земле, ввиду реформ действующего императора. Торговля процветает. Особенно способствует этому порт. Теперь товары можно продавать не только здесь, но и договариваться об их перевозке в другие государства. Это только начало. Бэй Доу не видит в Арене пагубного влияния. Для неё всё происходящее здесь остается легкой забавой. Война страшит людей, поселяет в них страх крови и сражений. В центре этого круга народ видит, что каждый из них способен взять клинок в руки и продемонстрировать силу. Солдаты не сверхлюди. Ровно такие же, как и простые жители, только обучены, мудры согласно своему образу жизни и так же смертны. Смерть это логичное завершение всякой жизни. Она ждёт каждого: и бедняка, и главу государства. И бояться её, всё равно что страшиться жизни целиком. Борьба здесь — одна из сотни других, в которой пребывает каждый зритель. Кто-то сопротивляется бедности, кто-то — семье, своему предназначению. У каждого внутри свои противостояния. Арена лишь вырабатывает определённое восприятие гибели и противоборства. Императора не переубедить. Бэй Доу к этому никогда не стремилась. Великий император импонирует ей. За ним идти почётно и поддерживать его во всём — истина. Как только врата этого места закроются навсегда, она вступит в армию и будет защищать его. Таково её собственное предназначение. Но пока арена это достояние народа и его культуры, сделает всё возможное, чтобы поддержать это действо. К закату подошли ещё два боя. Дары оказались у своих законных обладателей. Император скучает. Здесь душно и шумно. Во дворце ждёт сын и покой. Письма, бумаги и советник. Дела государства, которые не имеют привычки ждать и давать время на отдых. Чжун Ли расхаживает по балкону, длинный шлейф его чёрно-золотого одеяния волочится по коврам. Пальцы вертят семейный перстень. Лицо сына — единственная услада в этом пыльном месте. Отвлекает от детского лица и его мягких щёчек звон музыкальных инструментов. Следующего бойца приглашают на Арену со всеми почестями. Небольшой отряд из шести слуг выходит из одних ворот с синими флагами. Между ними почти неприметная фигура молодого юноши. Волосы его горят настоящим пламенем в свете заката, походка его до раздражающего расслаблена. Одет в простую рубашку, походные сапоги и штаны на завязках. Арена затихает в восхищении, а он машет своим поклонникам поочередно — их здесь не счесть. В руках его клинки с синими камнями. Тонкое лезвие изготовлено лучшими оружейниками Ли Юэ. Выглядит хило, но каждый в этом государстве ни разу не видел, чтобы оно хоть немного затупилось. Юнец самодоволен, ему всё внимание льстит. Однако он знает о единственном разгневанном человеке в этой округе. Тот, ради которого вышел сюда. Тот, кому отвешивает реверанс, стоит встать прямо в центре лицом в балкону. И тут же люди взрываются криками и аплодисментами. Даже Бэй Доу выходит к краю балкона, небрежно хлопая в ладоши. Не стоит отрекаться от признания его талантов. Он фаворит преемницы Аарифа. Капитан элитной армии Айкабун, воспитанник императора и один из победителей Арены последнего года — Тарталья, он же Чайлд. — Он снова выступает? — раздражается император. — Думаю его манит не победа, а Вы, государь, — Бэй Доу не может сдержать заискивающей улыбки. Чжун Ли ловит её взглядом и отмахивается, как от насекомого. — Ваш воспитанник отдаёт должное тем урокам, которые получил от Вас. — Я обучал его не больше месяца, остальное сделали Айкабун. — Вы дали ему шанс на жизнь. — И думаю, зря. А Чайлд стоит. Толпа вокруг ревёт. И всё же не двинется, взгляда не отведёт, пока не увидит важную в его жизни фигуру, золотые пряди и блеск перстня. Это нужно, как воздух, как оружие в бою, как капля воды в пустыне. Лишь после этого начнётся бой. Чайлду необходимо это благословление. Этот человек и его власть, строгость, бесчисленные запреты. Капитан играет по ним, как по нотам, нарушает каждое обещание, кроме одного: служить до последнего вздоха. Капитан знает, как ненавидит император видеть его здесь, рядом с простыми вояками, под жарким солнцем в простецкой одежде. Такой талант должен сиять на поле боя, а не в груде мусора. Чжун Ли в ярости каждый раз, и это вызывает в Чайлде новую волну обожания своего императора. — Стоит запретить ему являться здесь. Император тоже имеет свои рычаги влияния. Прекрасно осведомлён, почему бой не начинается. Осознаёт, как важно этому юнцу получить жест одобрения, прежде чем поднять клинок на врага. Он ведь, как ребёнок, боится разочаровать, стать ненужным и незаметным для такой фигуры в его жизни. Кто-то находит чувства Чжун Ли по отношению к капитану отеческими, но вся их история полна секретов и недопониманий. И никому во всём Ли Юэ лучше не догадываться о связи меж двух людей. Там почитание танцует пляску с ненавистью. Признание переглядывается с непринятием. Имперская гордость ведёт непрерывную борьбу с безумной верностью. Сделай шаг вперёд император. Он так этого ждёт. Снова и снова, как верный пёс на короткой цепи. Ни перед чьим взглядом или статусом не встанет на колени, кроме твоего величественного и холодного. Гордыня твоя ранит, но действия станут подтверждением необходимости. Только это нужно капитану, чьё горячее сердце и шквал эмоций могут сокрушить здешние горы. Чайлд верен с пятнадцати лет. Помешан на чужом внимании и признании. Без шуток готов жизнь положить за человека, который некогда спас, дал шанс, доверил свою спину. Чжун Ли пользуется этой властью над чужим сердцем, плотно закрывая доступ в своё собственное. Тарталья полезен настолько, насколько и проблемный. Тарталья, кажется, не дышит. Эта пауза задерживается. Он видит повороты головы Бэй Доу. Обсуждают, убеждают императора протянуть руку к воину Айкабун. А тот небось отпирается, как и всегда. О гордыне великого государя можно сложить сотню легенд. Однако о победах его — ещё больше. Обладатель парных клинков за своим предводителем и в огонь и в воду, на родину пойдёт с войной, на сотню врагов пойдёт один, лишь бы спасти, доказать своё почтение. В глубинах своих душ оба осознают — колоссальное различие делает их идеальным дуэтом. Только один принимает это со сладким удовольствием и предвкушением, второй отвергает и чётко выпячивает иерархию. — Он ждёт, — почти напевает Бэй Доу. — Ведёт себя, как ребёнок. — Он совершенный убийца, — подаёт голос Аариф. — Ваше лучшее творение. — Стоит отдать ему должное. Он оправдывает Ваши труды больше, чем кто либо. Его сил хватает подтверждать силу самого императора. — Он твой любимчик, я уже понял, Бэй Доу. — Разве только мой? — невинно интересуется девушка. — Это был намёк? — Что Вы, император, побойтесь адептов, — хихикает и складывает руки в молибельном жесте. — Я имела в виду народ. Чайлд вслух не говорит, но внутренне отвергает веру в адептов. Если боги существуют, то сила их и власть — у одного единственного человека. Нервы уже начинают натягиваться струной, и, словно слыша его мольбу, божество его личное, почитаемое больше собственной жизни, выходит на свет заката. Длинные волосы, завязанные в высокий хвост, спускаются по правому плечу. От плавной походки не шевелятся даже длинные серьги. Золотые пряди словно светятся в полумраке. Золотые глаза смотрят по-родному с напускной отстранённостью. Капитан знает, сколько ярости в них бурлит прямо сейчас. И всё же видеть его, целиком прекрасного, уверенного и сдержанного — одно удовольствие. Он в своём золотом наряде, хорошо знакомом Чайлду. Прозрачный шлейф, острые наплечники, приталенное одеяние, вышитые золотыми нитями узоры культуры Инадзумы и символ Ли Юэ, камни на плечах. Чайлд становится на одно колено, как заворожённый. — Мир к твоим ногам, — шёпотом произносит Чайлд, как и во все годы под крылом империи. — В этой жизни ты можешь проиграть только мне, — ровно отвечает Чжун Ли. Капитан этих слов не слышит, но знает их наизусть и уверен, что именно они были произнесены с балкона. Борьба со всем миром идёт во имя этих строк. Единственный воин, достойный поражения Тартальи — император Ли Юэ. Бой начинается как по щелчку пальцев. С другой стороны из ворот выходят сразу трое. — Никто не победит его один на один, — объясняет Бэй Доу своё решение. Чжун Ли знает, что и десяти таких людей не хватит. Наблюдать за боем с предсказуемым концом — верх скуки. Он запахивает наряд и удаляется с балкона. Чайлд слишком долго играет на лезвии своих клинков и совершенно теряет границы дозволенного. Когда же он, великий государь, допустил ошибку и дал ему так много власти над собой? Идёт на поводу, не применяет должных наказаний, а запрещать и вовсе дело гиблое. Капитан Айкабун совершенно не реагирует на слово "нет". Всему должен быть предел, иначе дворец начнется шептаться.

***

♫Phascination phase

Вместе с солнцем из имперского дворца исчезают слуги, стихают разговоры, засыпает само здание. С первой звездой на небосклоне загорается первая свеча в комнате. С первым сверчком в зелёной траве, закрываются двери прислугой на защёлку. Каждый обитатель векового здания словно вдыхает жизнь в него. В стенах этих — история целого государства. От крохотного поселения без названия и жителей в виде кочевников до цветущей империи, наперекор которой готовы идти ныне разве что безумные или отчаявшиеся. Стены эти видели предательства, победы, горечь и скорбь. В них же деяния величайших людей, но что важнее - их секреты, интриги. То самое содержание величавой картинки. Великий император отнюдь не в своих покоях и даже не в ложе с прекрасной дамой. Он, как призрак, блуждает по длинным коридорам. На него с высоких стен смотрят портреты предков, гениальные советники и знаменитейшие полководцы. Император хочет верить, что им гордятся. Перемены, им осуществлённые, подданные принимают с благосклонностью. Верят: каждое действие имеет цель лишь приумножить власть империи. Чжун Ли не отрекается от традиций своего народа. Всё это попытки отплатить им той же любовью и заботой, которыми его самого осыпают ежедневно, будто он и впрямь древнее божество. Чжун Ли, именуемый во всём Тейвате устрашающим Мораксом — человек. Имеет чувства, эмоции и страхи. Ему есть что терять, гораздо больше, чем любому из живущих под крылом. Страхи его просты: смерть, забвение, утрата. Всякого государя страшит остаться строкой в истории для потомков. Всякого человека пугает предначертанный конец, от которого не сбежать и срок которого никому неизвестен. Мгновение, покрытое мраком — в нём магия последнего вздоха и перехода к самим адептам. В их мир бессмертия и вечной жизни. Чжун Ли есть что терять помимо статуса, уважения и чести. Самое сокровенное. Будь его воля, он бы спрятал это важное в самом секретном месте Тейвата и никому бы не рассказал. Если бы мог оставить это самое дражайшее и нежное его душе себе одному, то так бы и поступил, но увы. Он играет деревянным мечом уже в кровати. Аккуратно уложенная постель вся сбилась клочками. В комнате светит только луна сквозь приоткрытое окно. Малыш изо всех сил старается сдержать детский смех и затыкает рот ладошкой. Его можно услышать, стоит приоткрыть высокую дверь почти без скрипа. Император, как вор, подбирается к постели. Ночное ханьфу едва слышно шуршит по полу. — Сдавайся, преступник, — угрожает детский меч противнику во тьме. — Именем императора Ли Юэ, сына Ваккаса и Коу, наследника силы адептов всех стихий: ты приговорён к смерти. Чжун Ли сдерживает смешок и тут же падает на кровать ребёнка с другой стороны, словно поражённый мечом. Ребёнок отскакивает в испуге и роняет грозное оружие. Стоит ему увидеть во тьме отца, на лице расцветает улыбка. — Кажется, теперь я преступник, раз смог убить самого императора, — не теряется мальчик. — Значит, мне нужно тебя покарать, цареубийца, — государь дёргает одеяло, и ребёнок падает прямо ему в руки. Пальцы императора без привычных колец начинают хаотично щекотать ребёнка. Уже не сдерживаясь, малыш Сяо во весь голос смеётся. Кажется, няньки прибудут через пару минут. Император ради этого смеха не одно государство перевернёт и к ногам своим положит. Ради маленького сына и его будущего ведёт эту борьбу со всем миром. В честь него возводит империю все выше. Придёт время, и этому улыбчивому мальчику придется стать во главе. Груз будет неподъёмным, Чжун Ли и сам таким был. Потому сейчас готовит для своего наследия благодатную почву. Враги будут всегда. Нужно лишь иметь силы и навыки дать достойный отпор. В этом помогут связи и положение во внешнем мире. И конечно, не обойтись без своих людей. Народ доверяет государю свою жизнь, избирая его. И пусть в Ли Юэ престолонаследие идёт путём передачи власти старшему сыну, никто не воспрещает недовольным людям сместить императора за имением весомых причин. Отец смотрит на эти пухлые щёчки и зажмуренные глазки, нарадоваться не может, как много счастья в нём вдруг пробуждается рядом с родной кровью. Удивлен слышать свой собственный смех и уверен, глаза его совершенно иные. Никто во всем дворце таких не видел: ясные, с искрой жизни и увлечением. Подобное поведение император при дворе не приветствует. Подобные ребячества остаются меж двух наследников великой династии. — Папочка, а когда мы поедем кататься на лошадках? — вопрос мучает дитя весь день. Он не в восторге от посиделок в саду с нянечками. От занятий ещё больше погружается в грусть. Куда больше нравится проводить время с отцом, что неудивительно. Вторым человеком становится Чайлд. Ребёнок восстанавливает дыхание и садится, опираясь спиной на лежащего отца позади. — Когда учитель письменности перестанет на тебя жаловаться, — не строго, а скорее поучительно отвечает отец. Чжун Ли на сына ни дня ни кричал и подобное старается не допускать. Сяо ребёнок активный и проблем доставляет немало. Но и сам император ощущает, как много ошибок допускает в своём воспитании. Самой серьёзной заслуженно считает острую нехватку времени наедине. — Ты ведь знаешь, как он ворчит, когда ты показываешь характер. — На его занятиях мне хочется спать. — Спать нужно сейчас вместе с солнцем. А ты всё ночных преступников прогоняешь. — Это сейчас они выдуманные, — Сяо перебирает в ручках свой меч. — Я вырасту, и они станут реальными. Мне нужно готовиться уже сейчас. — Тебе только десять лет, — Чжун Ли перебирает пальцами, едва касаясь, отросшие волосы сына. Стричься не хочет. Всё на отца быть похожим мечтает во всём. — Битв в твоей жизни будет достаточно. Побудь ребёнком. — Старуха Ран говорит наоборот, — имя одной из главных нянек сына. Именно она будит принца, следит за выполнением заданий от учителей и поучает остальную прислугу. — Я необычный ребёнок. Нет времени дурачиться и играть. Когда-нибудь я получу перстень, взойду на престол и буду обязан удержать в своих руках целую империю от моря до гор. — Ух ты. Я думал, ты все её слова пропускаешь мимо ушей. — Она часто упрекает меня в безответственности. Думаю, она права. Мне стоит уже готовиться ко взрослым вещам. Взрослые вещи это отнюдь не скачки на жеребце и красивый клинок. Чжун Ли и сам понимает — Сяо не будет вечным ребёнком. Из этого кокона любви и заботы в скором времени должен появиться достойный наследник. Кто будет гордо носить звание сына Чжун Ли, известного как Моракс во всём Тейвате. Время неумолимо спускается с высоких гор. Даже адепты не в силах прекратить это течение событий. Кажется императору, ещё совсем недавно этот мальчишка не слазил с рук, шатаясь ходил на своих двоих и не мог спать без кучи игрушек. И вот у него есть свой конь, он учит языки других государств, и пусть только деревянный, но уже меч держит в руках. Десять лет пролетели, как мгновенья. Ощущение упущенных возможностей тревожат государя. Воспитание — вот к чему стоит готовить наравне с политикой и грамотой. Няньки никогда не заменят родную кровь. Чжун Ли рос в заботе своих родителей, обожаемый дворцом. С ним всегда за руку была мать, когда не было рядом отца. Чжун Коу научила своего сына именно жизни, чувствам, эмоциям. В её глазах не было принца. Лишь любимый сын — самое важное и сокровенное. Живой человечек, чья судьба таила в себе огромное количество испытаний. Не всё удастся пройти, повторяла она перед сном, но главным всегда будет цель остаться верным своему сердцу. Лишь оно направляет в сторону света и правды. По её словам, жизнь сама даст подсказки, обнажит спрятанное, отыщет нужное. Разум обманчив, в нём скопление чужих правил и указов. Истинный правитель держит его в чистоте. — А ещё она говорит, что ты самый прекрасный ребёнок во всей империи, — ласково добавляет император. — Других она просто не видела, — смущается Сяо. — Но и врать она не умеет, — нрав этой женщины в преклонном возрасте стал главной причиной столь высокого положения. — Я обещаю при первой же возможности отвести тебя в конюшню. — Правда? — ребёнок поворачивает голову. Свет луны падает на пару янтарных глаз. Отцовские. Кор ляпис истинной красоты. И черты лица его, пусть ещё детские, с припухлостью и округлостью всё равно отцовские до миллиметра. Лишь волосы мамины — тёмная бирюза в темноте почти чёрная. — Разве я хотя бы раз не сдерживал свои обещания? — император, внушающий страх народам Тейвата, боится простого ответа из двух букв от маленького ребёнка. Смех да и только. Чужое оружие так не страшит, как разочарование сына. — И сяду в седло один, — пользуется возможностью умолить отца на прихоть. — Посмотрим на слова учителей, — Чжун Ли щёлкает сына по маленькому носику. Одновременно с этим жестом в комнате появляется Ран. — Император, — стыдливо опускает голову. — Я была уверена, мальчика уснул. — Всё в порядке. Я уже ухожу. Доброй ночи, сын мой. Чжун Ли поднимается с кровати уже со спокойным лицом, в меру отчуждённым и сдержанным. Коротко целует сына в макушку и выходит из покоев принца.

***

St. Vincent — Rosyln

Опочивальня императора находится в самом конце одного из многочисленных коридоров. Охрана здесь стоит круглые сутки, и лишь по пути к своему месту тишины и спокойствия Чжун Ли поочередно отпускает каждого и желает доброй ночи. Они уйдут подальше от комнаты, но останутся на этаже, как и полагается. За любого рода вред императору каждый отвечает головой. Однако государя порой нервирует нахождение кого бы то ни было прямо под собственной дверью. Покои императора просторные. Два окна выходят во внутренний двор дворца, откуда слышно журчание фонтана. Огромная кровать с балдахином прямо в центре, здесь же множество полок с книгами и документами, некоторые лежат на полу у кровати или на столе, где вообще вечный бардак. Чжун Ли искренне старается не приносить работу в своё место покоя, но долг обязывает зачастую идти против своих побуждений. В его комнате портрет родителей, ещё молодых, недавно обручившихся и по-настоящему счастливых. От двери до кровати расставлены небольшие подсвечники квадратной формы, к его удивлению, потухшие. Вся комната погружена во мрак ночи. Так даже лучше. Это усиливает ощущение единства с самим собой, но так же является неприятным вестником ночного гостя. — Видимо, я уже не успею заглянуть в покои принца. По крайней мере, пока старушка Ран сторожит его сон. Капитан сидит за круглым столом с книгами у центра комнаты. Босые ноги запрокинуты прямо на мебель. Над ней трудились, к слову, лучшие мастера явно не для подобного использования. Он бездумно перелистывает страницы неизвестной книги. Рассматривает картинки и отмечает красивый почерк. — Во-первых, ты не имеешь на это права, — император снимает пояс с одежд, сжав всё раздражение в кулак и желание ударить прямо по ногам Чайлда, проходит мимо, прямо к ложе. — Во-вторых, какого Дьявола ты забыл в имперских покоях глубокой ночью? — Я с радостью расскажу тебе о нём, — словно ожидавший такого вопроса, воин тут же оживляется и встает со своего места. Не потому что поведение его было вызывающим. Более того, он начинает по-хозяйски ходить по комнате, трогать всё, будто находится здесь впервые. Оба знают, что, к великому сожалению хозяина этой комнаты, капитан Айкабун уже на ощупь может ориентироваться в этом пространстве. — Дьявол этот покорил богов Соли и Пыли. Копья его во время одной битвы стали каменным лесом. А ещё он открыл людям путь к контрактам и подарил им полный покой над обыденными делами. Дьявол восседает в неприступной крепости, ни на день не стареет, его окружают преданные до самой смерти люди. Говорят, он и сам готов отдать голову за тех, кого приручил своими тёмными силами. А самое интересное: Дьявол по ночам превращается в чёрного дракона с золотой чешуей, восседает на горах и сторожит империю. — Тогда тебе лучше поторопиться. У меня вот-вот отрастет хвост, — без улыбки поддерживает легенду император. — Дьявол не нападает на свой народ, — скалится Чайлд и тихо подходит к императору со спины. Капитан ростом пониже на пару жалких сантиметров, и фигурой чуть поменьше государя будет. Но ему это только в радость. Подчиняться, быть защищённым этим человеком от всего мира и полностью безоружным перед ним же. Чайлд может сочинить сотню песен о своей больной привязанности. О том, как она ему придаёт силу, хотя должно быть по всем канонам с точностью до наоборот. О холодных взглядах и словах острее любого лезвия во всём Тейвате. О том, как неприступен великий император и как много внутри него чувств. Он их хоронит, жадно прячет от непрошенных зевак. Сам себе запрещает быть честным, призывая других к обратному. — Давно ли ты стал коренным человеком камня? Чжун Ли его взгляд ощущает. Казалось бы, это его подчинённый, воспитанник, головная боль и одна из опор военной мощи. А ему в этот самый момент некомфортно во мраке комнаты. Он вдруг чувствует себя словно на исповеди. А позади него последний человек, которому в этом мире стоит открыться. Ведь для рыжего юнца всё это — игра, и, кажется, он заходит всё дальше. Не близок ли час вернуть его с небес на землю? Побольнее приземлить, дабы больше не допускал вольностей и наконец уяснил своё место? — Аякс? — капитан цыкает и в пол прячет глаза. — Тебе так нравится произносить эту форму моего имени? — Это твоё истинное имя от отца и матери. — Это имя осталось в Снежной. Я давно капитан Айкабун — Тарталья. В крайнем случае — Чайлд. — Я буду называть тебя так, как посчитаю нужным, Аякс, — вторит уже назло император. Не без удовольствия. — Отрицание своих корней не доказывает твою верность империи песка и камня. Всё как раз наоборот. Принятие своего прошлого способствует благоприятной работе над ошибками. — Я проделываю эту работу ежедневно, — звучит обиженно. Чайлд очевидно страдает от подобных слов и давно уже этого не скрывает. Каждый день его — это борьба во имя верности. Он ведёт её с обстоятельствами, упомянутыми корнями родины, с самим собой и с человеком, ирония, которому готов вечно доказывать. Доказывать силу, чувства, непоколебимость. Всего себя преподносит, как на ритуальном камне. Позволяет издеваться как тот того пожелает. Проблема лишь в том, что упирается всё в закрытые двери и пронизывающий взгляд янтарных глаз. Чужих и родных в своей отчуждённости. Неужели он так никогда не увидит там намёка на нечто тёплое? Один лишь раз он видел что-то иное. Потому ту ситуацию вспоминать всуе ему с открытой ненавистью запрещают. Внутри своей души лелеет каждый день, и лишь это огоньком надежды в нём не гаснет, что бы ни услышал и как бы с ним ни обошлись. — Что для тебя верность? — шёпотом. Ему так хочется коснуться. Хотя бы ткани, о большем просить даже не посмеет. Одно нахождение рядом уже можно считать за подарок. Для кого-то он покажется скудным. Для Чайлда минуты — драгоценные. — Делай что должен. Не больше, не меньше. Я думаю, это очевидно. — Всё очевидное для тебя — совершенно нелогично и неуместно для меня, и наоборот. Для меня очевидно отречься от родной крови и Снежной, пусть и путём пока только имени. Душой я не раз приносил присягу тебе единственному и твоей империи. Мне стоит повторить, что важнейшим остается — быть достойным тебя и твоего внимания? Искренность капитана всегда нараспашку, стоит остаться двум мужчинам наедине. Императору давно стоит привыкнуть к этим неприкрытым словам и чувствам. Но каждый раз, как дитя неразумное, он слушает этот низкий голос со страхом и полной сосредоточенностью. Запрещает себе и внимает им снова и снова. Чувства, порождаемые этими речами, описать невозможно. Его превозносят против воли. В нём нуждаются ни за что. И как бы ни старался, столько лет всё не может понять, чем вызвано это всепоглощающее восхищение. Страшнее только представить, к чему это может привести. Капитан сойдет с ума или императора сделает безумным? В чём цель — так открыто говорить о волнующем с государем? — Зачем ты пришел? — У тебя ужасные стражники. — Они ошибочно верят, что капитан Айкабун точно не убьёт своего наставника и государя в одном лице. — Ошибочно? — Это было бы идеальным преступлением. За мою смерть Царевна удостоит тебя почестями самого принца. Можно будет жить в достатке и почёте до самой старости. — Я повторю ещё раз, — останавливает себя из последних сил не развернуть императора к себе лицом. Обожает всё в этом человеке. Каждое достоинство превозносит, победы его воспевает и во многом хочет быть похожим на великого мужа всего Тейвата. И ровно настолько же ненавидит эту имперскую гордыню. — Раз уж мой император вдруг стал жертвой глухоты. Снежная — мой враг. Любой народ, человек, хоть адепт, станет моим врагом, если в мыслях допустит возможность причинить тебе боль. — Сколько драмы, — ощущая прожигающий взгляд, император наконец оборачивается. Прикладывает немало усилий для сохранения несокрушимого спокойствия на лице. Аякс просто юн и не до конца понимает и ощущает эти грани. Чувствует себя уверенно, когда их нарушает. Увы, не задумывается о последствиях. А о чужих чувствах и подавно. Чжун Ли видит лишь избалованного властью и силой, она у него, бесспорно, имеется, иначе бы не занял свой пост в столь юном возрасте. Молодой паренек с горящими глазами. Огонь этот, правда, неправильный. Государь догадывается о его природе, принимает каждый раз, как выпущенную врагом стрелу. К ранениям ему не привыкать, и это выдержит. В конце концов, из них двоих он один обладает мудростью и необходимым опытом провести черту. — Я знаю. Тебе проще пропускать мимо ушей мою искренность, искать подвох, не видеть в моих глазах преклонения, — выдаёт как на духу капитан. Смотрит глаза в глаза. Так даже проще. Пусть кто-то называет излишнюю прямолинейность пороком, но с этим человеком иначе ничего не добиться. — Тебе претит сама мысль, что кто-то вроде меня, помимо твоего родного сына, может пустить ласку тебе под кожу и в твой рассудок. Тебе страшно чувствовать, потому что у эмоций нет контрактов, нет обязательств, и им неважен твой высокий чин. Когда дело касается чувств, нет главных и подчинённых. — Может, всё гораздо проще? — наступает хищником. Тарталья делает шаг назад, затем второй. — Я до сих пор вижу перед собой мальчишку пятнадцати лет. Он неумело держит в своих руках лук для стрельбы, скалится на меня пугливым зверем. Весь в крови и слезах. В военной форме солдата Снежной. И этот маленький хитрый лис просто боится быть съеденным драконом. Потому спасает шубку, преклоняется, проявляет уважение. — До сих пор считаешь меня обычным перебежчиком? — Это реальность. — Которую ты сам себе придумал для спокойствия, — теряет терпение капитан и отмахивается рукой от очередного предвзятого мнения. — Тебе было удобно предать родину ради выживания, и в этом нет ничего зазорного. Куда хуже стыдиться столь очевидного факта. — Я не хотел идти на войну. Я ненавидел кровопролитие, пока все мои друзья и моя семья не полегли от рук твоей армии. И я знаю, что они сами виноваты в своей гибели. Мне было пятнадцать лет, и я потерял всё. И в этой пустоте, в кромешном бессилии и центре смерти, единственный, за кем я мог спрятаться, был ты. Как же он, столь великий и разумный человек, вестник будущего своих краёв, никак не поймёт абсолютную покорность, собачью преданность юнца. У него, кроме этой важной фигуры империи, никого и нет. Только брат остался, которого защищать необходимо, потому что тот ещё ребёнок. И великий император, защита которого стала целью всей жизни. К большому сожалению, капитан и сам не в восторге был, столкнувшись с этим впервые — чувство преданности дало жизнь совсем иному, запретному. И всё же, это тёплое и сокровенное преступно близко его буйному сердцу. Верит, что не одинок в этих чувствах. Видел это своими глазами, ощущал собственным телом буквально несколько недель назад. Такое привидеться не может и присниться тоже. Он был необходим этому человеку, был воплощением его тайного, порочного желания. Такое не проходит и не забывается по щелчку даже с годами тренировок. Это оставляет мысли, фантазии. За этой маской, уверен капитан, кроется обычный страх ещё раз допустить... ошибку. Вряд ли Чжун Ли считает тот момент светлым. И теперь себе доказывает невозможность его повторения. Чайлд же теми запретными секундами живёт. Потому непроизвольно взгляд его падает на чужие губы. Момент предвкушения, повторения туманит разум и притупляет инстинкты. Ему-то нужно чуть больше решимости в этот сложный момент. Всего шаг. Поддаться этой волне простого желания. Как всегда, проявить свою упёртость и поцеловать. Коснуться руками широких плеч, вдохнуть запах кожи и словить чужой выдох губами. На пару мгновений стать вновь необходимым. Император чувствует неладное. И взгляд этот помнит, к большому сожалению, отчетливо. Потому обходит капитана по дуге, словно тот может буквально наброситься. Не настолько безрассуден. По крайней мере, на это остаётся надеяться. Разум его самого предаёт, подкидывает непрошенные воспоминания. Будь разумен, Моракс. Один раз ты вкусил эту плоть и впредь не должен. За такие ошибки даже у тебя не хватит средств и сил заплатить. Пусть Аякс ещё не понимает, насколько губительны такие проступки, но ты-то в своих годах и при своей власти должен видеть картину более ясно. Твои слабости не должны становиться проблемой. Капитана обдает холодом, стоит контакту разорваться. На решительные действия вновь не хватило сил. — Прошу покинуть мои покои. — Я пришёл узнать только, где Кавех. Чжун Ли стоит спиной к капитану и ухмыляется. Запретный приём. Это сбивает, пусть и непрошенное, смущение из-за общего прошлого. Теперь в нём понемногу подогревается отвращение. А вместе с ним и собственничество. Совсем из ума выжил. — Ночи настолько одиноки без него? — почти без яда интересуется император. Смотрит в открытое окно. Хочется на свежий воздух. — Каждому хочется тепла и ласки, — отвечает Чайлд и думает совершенно не о танцоре. — А, может, чего большего. — У тебя хороший вкус на мужчин. — Наверное, поэтому я в твоих покоях, — не сдерживается капитан и наконец широко улыбается. И эту улыбку чувствует в интонации император. Смущаться, однако, не время. Иначе все предыдущие слова утратят силу. — Мне нравится твоя верность проводить ночи только с ним. — Я слышу ревность? Император столбенеет. Да и сам капитан не ожидает, что данная мысль остаётся не в его голове, а оказывается озвученной в ночи. Всякими способами и шутками он любит изводить Чжун Ли, но это даже по его меркам вдруг становиться за гранью. Однако понимание не стирает победную улыбку. А может, и лучше поставить вопрос ребром? Дворец полон слухов о фаворите капитана Айкабун. Каждую ночь тот проводит в обществе танцора. Явно не беседы сблизили двух норовистых людей. Чжун Ли объясняет себе это просто: капитан должен быть примером для остальных воинов. Обзавестись семьёй в конце концов, а не развлекаться с танцорами. Пусть и с одним. Каждый вечер, в одно и то же время. Пусть и говорит о нём всегда со странной улыбкой и всячески нахваливает этого бесспорно красивого юношу. Пусть с ним он близок на много шагов больше, чем со своим государем. Пусть этот хитрый лис явно нуждается в ласке, так как в краях этих остаётся чужаком, даже спустя столько времени. И не должно быть ничего плохого в том, что он нашёл человека, дающего ему чувство дома. Император шумно выдыхает, раздраженный этими мыслями. Картины двух парней вместе, в одной постели, близко друг к другу. Видимо, проделки богов, шутки над императором. — Аякс, это я дал танцору имя Харума. Уж кого мне и стоит ревновать, так это его. Он — сокровище. Слова даются через силу. Император понятия не имеет, зачем это вдруг говорит. — А если у нас любовь? Разлучишь? Чжун Ли дергается к капитану, дабы возразить или добить очередным острым словом, но его опережает шаг навстречу. Тарталья может понять страх проявить слабость, нарушить границы своего статуса и предписанные истины государя. Принять, однако, ничего из этого никак не может. От обиды и упрямства ему порой накричать хочется на этого мужчину. Вдруг так пробьет эту защиту из гордыни. Но, как и всегда, горло сжимает спазмом. Ни одного звука произнести не может. Он весь перед ним, расслабленный телом и собранный душой. Смотрит с волнением, но вновь свысока. Как же тут забыть о весовых категориях правителя империи и простого капитана. — Правда любишь? — вздернув подбородок к верху, император задает главный вопрос волнующей темы. Разве с нелюбимым будет человек каждую ночь проводить и спрашивать о нём в такой момент? Император чувствует себя вдруг дураком. Он или ведётся на ловкую провокацию или сам под себя копает яму. — Ты его любишь? — осторожно повторяет. А у Чайлда внутри всё бушует ярким пламенем. Его мелко трясет. От вопроса, воспоминаний, этого взгляда. От самого императора всегда дрожь берёт. И в моменты, когда он решителен, хочется спрятаться и уйти как можно дальше. А может, наоборот, остаться. Взять из этого самому себе силу и стать ровней. Ведь это важно для капитана. Быть партнером, не слугой. И плевать он хотел на законы и правила. Будь это взаимно, император тоже не обратит внимания. Не может же он быть настолько закостенелым в обычаях, от которых часто и сам не в восторге? Император руку протягивает. Сам боится этого жеста. Как и много лет назад, пытается приручить. Уже не запуганного лисёнка, а хитрого лиса. И пусть тягаться ему с драконом ещё рано, стоит отдать должное за смелые попытки. Во всей империи более неразумного в своей смелости не найти. Чжун Ли хватается за чужой рукав и на себя тянет аккуратно, без приказа в этом странном действии, без давления и власти. К себе навстречу почти что приглашает. Капитан же отказывать не умеет. Не этому человеку. Шаг, ещё один, почти врезается в императора. В эту стену силы и уверенности, которой ему сейчас так не хватает. — Если ты любишь его, — добивает шёпотом. Чайлд опускает голову. — Я дам согласие на брак. Лёгкий поцелуй, почти что касание крыльев бабочки, прямо в лоб. Искренний, нежный. Но такой болезненный для капитана, что он тут же отступает. Не к этому он вёл, не для этого пришёл. Хотел вызвать просто ревность, но в итоге ранил себя почти намертво. Ему до глубины души обидно. Император видит эту нежность капитана к другому и в упор не рассматривает чувства к самому себе. Капитан машет головой. Отрицает сказанное только жестом, слов подобрать не может. Всё равно останется неуслышанным, даже если будет вопить на весь дворец. Не такой уж хороший у него вкус на мужчин, раз сердце изо всей империи выбирает его. И глупые чувства не притупляются от очередного отказа. Стерпеть готов любое оскорбление. Ради чего только, понять не может. Заставить полюбить в ответ он всё равно никогда не сможет. Император же теряется. Осознаёт ошибку. Добивался совсем иного. Хотел проявить поддержку и понимание. Потому снова тянется к Аяксу, но попытки обрывает взмах руки. Не трогать. Извини, император. Но твой второй поцелуй снова возымел разрушительную силу.