agape

— Вы же понимаете, что если кто-то узнает, это обернётся большими проблемами не только для Вас, но и для парня. Орест смирно стоит у выхода из комнаты и с раздражением наблюдает, как его господин зажигает свечи. С присущей тому невозмутимостью и спокойствием. Ходит из стороны в сторону, длинный шлейф его халата тащится по полу, пояс от него оставлен на большой кровати позади. Не доверяет слугам прибраться в этом месте и свет зажечь, всем сам скрупулёзно занимается. И только личному телохранителю доверяет события важной для него ночи. Вверяет не менее важного человека. Орест за своим императором и в огонь, и в воду. На армию пойдёт без оружия и грешки прикроет. Богам молится о здравии и процветании того, кому присягнул на верность. Когда-то давно он был обычным убийцей из краёв Мондштадта, а теперь он воин с громким именем. И благодарен за каждый день в замке, за всё то, что от жизни получает. За славу и знание, за то, что делает бравое дело, и если его поступки вселяют ужас, то только людям отвратительным, повинным в измене или посягательстве на имперскую семью. Но вся эта признательность не может отрицать непонимания некоторых поступков своего господина. — Если об этом всём кто-то узнает, — с намёком отвечает император и тушит факел. В комнате без окон лишь свет десятка огоньков. На столе вино и фрукты. Настоящее сумерское вино, оно слаще мёда и крепче людской воли. Захотел Хайтам испить его с одним человеком — никто не помешает. Он отрывает виноградину и ловко забрасывает в рот, не сводит взгляда со своего слуги. Стоит, как шпион, в своей мантии. Так бы случайные гости заподозрили его в измене. — О таком нельзя не узнать. Он — Харума, — вторит мужчина с алыми волосами. Сжимает челюсть, дабы лишнего не позволить и тон не повысить. — Вы посягаете на собственность чужого императора. — Я не присваиваю его себе, как земли или дары, — спокойствия голосу государя не занимать. Как и всегда, в его тоне не различить волнения. Дар его личный. Он для себя уже всё решил и отступать не намерен. — Просто провести с ним время, поговорить. — Если вам не хватает здешней красоты, я отправлюсь в Ли Юэ и найду других. Только его трогать не стоит, это всё дурно кончится. — Орест, я тебе доверяю. Только тебе. Потому тебя прошу привести Кавеха сюда. Именно тебя выбрал, дабы лишние глаза нас не увидели. — Посол заподозрит пропажу. — Отнюдь. Кавех не прямой слуга, потому волен заниматься в свободное от танцев время всем, чем пожелает. — Вам так хочется думать, но это не значит, что таковой реальность является. Не будь у Ореста слова своего, упрямого и честного, он бы здесь не стоял. И спину главного человека империи не защищал. Его мнение, как и у любого человека — главное достоинство. Истинная причина, по которой он достоин всех воспеваемых почестей. Но как же тяжело даже императору приходится под его недовольным взглядом и педантичным укором. Орест правильный, честный. Порой похож на упрямого ребёнка, почитает лишь букву закона и того, кому присягнул на верность. — Приведи Кавеха. Бесполезно. Становится ясно, что план этот созрел достаточно, чтобы в его реализацию поверил мудрейший человек страны. — Слушаюсь, император Аль-Хайтам.

***

♫Indila - Love Story

Кавех смотрит на мужчину перед собой без толики радости. Ни намёка на что-то приятное, мягкое в его взгляде. Только жгучая ненависть. В глазах угли разжигающегося пламени. Сверкают не по-доброму. Он всё здесь предаст опасной стихии: вспыхнут ковры, одежды, мебель. И первая жертва этой ненависти находится прямо перед ним. Возжелал искренности, государь? Честности так требует твоя свободолюбивая душа? Так получай сполна этот шквал негодования, запоминай глаза его яростные и движения резкие. Он ругается перед тобой на языке песков, злостно губы кусает, кулаки сжимает. Взгляда не отводит, всё тебе отдаёт. Чтобы грубо стереть улыбку твою довольную с лица и приземлить, наконец, твой странный полёт фантазии. Играешь с ним? Харума такого не прощает. В играх такого толка он главный ведущий и никогда, даже великому государю, не позволит сделать себя ведомым. Ненавидеть его в этот миг оказывается в разы проще, чем принять и услышать. Что он может сказать? Снова напоёт об уважении? Как видеть хотел и слышать? Люди правящие другими людьми не имеют права на такие глупости. Они должны пресекать на корню такие низменные и эгоистичные желания. Кавех ненавидит за то, как легкомысленно ведёт себя великий человек. И себя ненавидит за то что снова перед ним оказывается. Сколько запретов он должен дать себе, чтобы это прекратилось? В этот раз отпор дать сумеет, слушать не станет и очаровываться всей этой романтикой запретит. Они одни в этой округе. Таинство пути об этом говорит ярче слов. — Я ждал тебя. Увидеть хотел. — Вы совсем обезумели в своих желаниях? — фурия, а не Райская Птица. Да он мог бы вести за собой целые войска и оставлять от врагов только кости. Императору хочется улыбнуться с толикой гордости. Будто сам этот дух воспитал. — Неужели моё приглашение тебя обидело? — Приглашение? Меня молча вели, точно на казнь. Ни слова в ответ на вопросы не услышал. Меня заметить могли, и, поверьте, на своих двоих я бы к Вам уже никогда не подошёл. Приглашение это личное участие. — Я запомню, — уста императора всё же трогает улыбка. С огнём шутишь, государь, во всех смыслах. Излом твоих губ вызывает только новую вспышку гнева. Хайтам отворачивается к столу и разливает вино в два глубоких кубка. Спина вот-вот загорится от рубиновых очей позади. — В следующий раз по твою душу лично приду. — Никакого следующего раза, — цедит танцор. Весь покраснел от переизбытка эмоций. — Оставьте меня уже в покое. — Разве тебя кто-то здесь держит? — вновь поворачивается к своему гостю уже с напитком в руках. Он плавно наступает. Босыми ногами по ворсистому ковру. Глаз не отводит от того, о ком так мечтал весь день. Видеть буйным, открытым в своих эмоциях, пусть даже таких — одно удовольствие. В этих своих эмоциях он живой, чувственный, настоящий. Императору более не надо. Покорных целый двор. Толку от этого никакого. Только хвала его имени и поступкам. А честность? Теряется за закрытыми дверьми. Пусть хотя бы Кавех останется чистым в чувствах и скажет прямо. Тем более ярость так подходит его красивому лицу и глазам цвета крови. Не смотреть на них невозможно. Забыть их — что-то из разряда сказок. — Ты волен уйти. Дверь прямо за тобой. Ни в том разговоре, ни в этом я не считаю нужным отдавать тебе приказы. Аль-Хайтам останавливается в паре шагов от прекрасного бедствия и протягивает один кубок. Танцор смотрит на жест, выжидает. Словно судьба решается прямо здесь и сейчас. Судьба двух людей. Он выхватывает предложенный кубок грубо. Со всем показным недовольством. Даже не благодарит, лишь обходит по дуге государя и оказывается за спиной его. Делает пару глотков, пробует. Сладкие ноты мёда перебивает резкий виноград. Ещё цветочное что-то ощущается на языке чуть погодя, и странный аромат персика во всем это внезапно раскрывается. Странное это сумерское вино. В голову бьёт, стоит до дна осушить кубок. Это и делает танцор наперекор ожиданиям мужчины. Пусть любуется император. Пусть видит, что робеть перед ним здесь некому. Раз он хочет отставить прелюдии в виде политики, то пусть наблюдает, каким является Кавех не в самых благоприятных эмоциях. Пусть всего принимает, раз так хочет его душа. Пресытится, может, и наконец поймёт: не для тебя птица. Твое предназначение, император, смотреть на таких с высоты своего полёта, а не рядом петлять. Хайтам следит краем глаза за каждым шагом, движением. За поджатыми губами и отведённым взглядом. Кавех отступает от двери. Это главное. Даёт шанс ещё собой насладиться. Играет в игры, и Хайтам по своей воле на это ведётся. Знает, что будет непросто. Но сложные загадки манят с самого детства. Пока он здесь, наконец-то рядом, стоит воспользоваться каждой минутой, отведённой богами. — Вернёмся к прошлым правилам обращения, — говорит после скромного глотка вина. Император, заметив рвение осилить залпом, немного переживает за трезвость рассудка танцора. Но это выходит забавно с напускными упрямством и дерзостью. — Я хотел бы тебя кое о чем попросить. — Что пожелает господин? — нарочно не слышит первой просьбы. Оставляет посуду на столе и поворачивает голову к мужчине. — Кавех. — Аль-Хайтам. То ли вино и впрямь было крепкое, то ли Кавех совсем обезумел в своей ненависти. Никогда вслух его имя не произносил. С такой уверенностью и, главное, властностью. Будто это ему здесь обязаны подчиняться. Ощущения новые, чужие. Но отводить взгляд в данный момент, извиняться и ощущать вину напоказ за такое поведение — не то, что велит танцору сердце. Подобный тон императору дискомфорта не доставляет. Напористость никак не отступает, встречая чужое отторжение. Всё это только подпитывает его нездоровый интерес к юноше с глазами цвета крови. — Станцуй для меня. Ещё тогда в зале, в окружении множества людей, в хмельном бреду, пусть и не столь ярком, как могло быть, он об этом помечтал в первый раз. В том мраке пиршества, в полной тишине, разбиваемой музыкой, мечтал быть единственным зрителем. Достойным считал данного зрелища только себя. Эгоизм в нём пробуждается не так уж часто, но в тот момент он буквально сиял. Желание присвоить ведёт борьбу с уважением. Источник неведанных чувств перед ним. И государь его пробует снова и снова. Недурное дело, что владеть этим парнем многие желают. Танцы его это легенда Тейвата. Статус Харума лишь добавляет острых нот в слухи и перешёптывания. Как много людей желали его оставить подле своих ног. Как много денег предлагали за шанс стать хозяином. Хайтам прекрасно знает злую участь представителей этого ремесла. Игрушки, попадающие из рук в руки, где больше предложат. Кавеха все желают подчинить, а он не в том статусе, чтобы иметь право отказаться. Его хозяин единственный и неповторимый — Чжун Ли. И едва ли столь гордый человек позволит своё сокровище кому-то продать. Хайтам не желает быть очередным купцом, которого заинтересовал заморский товар. Видит перед собой человека в первую очередь. С мнением, чувствами. У него есть симпатии и темы ненавистные. И ему могут нравиться люди ровно так же, как и пугать или отталкивать. Сломить его — преступление. Как бы чувства внутри ни взрывались от возможности стать единственным перед рубиновыми глазами, он не позволит себе перейти эту черту. Для него всякая связь начинается в первую очередь с уважения. Это политика его правления. Это путь его как человека. — Тебе нужен от меня только танец? Кавех произносит это с надеждой. Поймите, люди такого толка, как император, ловко играют чужими эмоциями. Им по долгу службы нужно порой проявлять лесть, учтивость. Пресмыкаться во имя собственных интересов. Это дело они знают не хуже воришек во дворах, которые показывают фокусы ради наживы. Только цена их игр гораздо больше. Принадлежность к правящей семье только подбивает жертву доверять. Иначе как обвинить во лжи государя или его приближённых? Кавеху не хочется верить, что скромная просьба это лишь предлог. Не первый день на свету живёт. Не первый высокопоставленный муж перед ним. Они все как на подбор сладко поют. О чувствах, об искусстве. О том как прекрасен профиль танцора, как много души в его танце. Восхваляют его сексуальность и чувственность. И руки у него нежные, точно у девы, и волосы мягкие, касаться хочется. Они все умеют это говорить, вот только не по доброте душевной. Эти пляски вокруг танцора заканчиваются всегда одинаково. Не потому что ведётся на эти сказки чужой речи. Нет, в чистые побуждения он уже давно веры не имеет. Всё заканчивается против воли, потому что это его участь. Он сам эту судьбу принял и сам с ней живёт. Надежда его обусловлена каплей доверия. Она зарождается в нём непроизвольно. Путём наблюдений не за словами, а действиями. Он видит, какие люди окружают императора, что о нём говорят за спиной. И как народ своего предводителя боготворит в первую очередь за искренность. Хайтам к ним, как к одной большой семье относится, потому нет места секретам и обману. Танцор не из этих краёв, в подчинении у Хайтама не находится. Но хочет, честно говоря, быть достойным того же. Пускай как гость. Пускай на пару мгновений. Главное с прежней честностью. Лишь она успокаивает и вселяет забытую веру. Будет лучше знать истинные мотивы мужчины, чем в очередной раз разочароваться. — Мне нравятся твои танцы. И я хотел бы верить, что это действие и тебе приносит удовольствие, — спокойно говорит Хайтам. Он отходит к кровати и не отводит взгляда от настороженных глаз напротив. Пусть верит, пусть знает, что хитрости в словах его нет. Правда будет подана к столу, даже если она будет вкуса отвратного. За этим они здесь наедине. — Мне нужна музыка, — Кавех снимает с волос украшения. Аккуратно распутывает пряди. Ощущает крупицы песка на них. Ну конечно, валялся где-то на рынке, а теперь танцует перед первым человеком этих краёв. Жизнь умеет шутить. — Музыка, — задумывается вслух император. Конечно, целую толпу музыкантов он пригласить не может. Да даже одного сюда затащить очень уж проблематично. Дело щекотливое. Пусть он уверен в своих слугах, но все, что касается ночи, доверяет только Оресту. Кстати, заставить воина играть на каком-нибудь барабане очень даже занятная идея. Едва ли его предвкушение шоу разделит воин. Император оставляет кубок и берёт со стола поднос с фруктами. Скидывает содержимое на постель. Персик падает на пол, виноград мелкими ягодами рассеивается по всей кровати. Он чуть убирает всё к центру и садится на перину. Кладёт на колени поднос кверху дном. Пару раз ударяет. Абсолютную тишину башни разрезает звонкий удар ладоней об металл. Хайтам настраивается и бьёт уже тише, смягчив силу. Отбивает короткий ритм выдуманной мелодии и поднимает глаза на танцора. Так смотрят ученики на великих мастеров. Кавех не скрывает удивления от такого рвения устроить всё здесь и сейчас. Даже музыку решил создать сам, дабы получить желаемое. Закончив с украшениями, танцор оглядывается. Комната абсолютно пуста. Даже шторы не содрать для импровизированного наряда. Негоже танцевать в штанах и рубахе. Здесь никто не живёт и бывает редко. Понятное дело, что только такое место может подойти для этой тайной встречи. Неуютно предстать перед императором уставшим, без украшений. Только свет свечей здесь родной, как всегда бывает, стоит ступить ему шаг перед зрителями. Танцор обводит взглядом мужчину на кровати. Выше шеи его глаза не поднимает. Не хочет пока тонуть, а иначе, наученный уже опытом, знает — быть не может. Шёлковый халат изумрудного цвета, в цвет ему штаны широкие. Халат одет на голое тело. Грудь немного выглядывает и рельеф рук и спины слишком отчетлив. Адепты, великие и всесильные, скройте от императора смущённый взгляд и покрасневшие щёки. Стыдно представлять императора без одежд. За такое точно придётся наведаться повторно в храм. Взгляд привлекает пояс. Спасение душевного равновесия Кавеха. Но именно он и кажется необходимой деталью. Вот только как ловко подступиться и попросить этот элемент, не знает. Не флиртовать же с императором ради такой мелочи? Судя по его инициативности, он и рад будет такому приёму. Но куда уж Кавеху исполнять желания того, кто так взбесил ещё пару минут назад. Танцор подходит к кровати. Не медлит, не даёт этому моменту необходимой томности. Чем быстрее сделает, тем быстрее минуты позора закончатся. Да, император явно отпустит про эту шутку, но это проблемы будущего Кавеха. Хайтам поднимает голову, чтобы видеть чужое лицо. Вопросительно изгибает бровь, не понимая, к чему это всё идёт. Но осознает, как прекрасен танцор с полностью распущенными волосами, неидеально уложенными, чуть запутанными после целого дня. Весь естественный, ершистый моментами. Со всей серьёзностью подходит к своему ремеслу. Хайтам отмечает, как вьются концы волос цвета золота, как спадают они чуть ниже плеч. Чёлку пытается зачесать назад, но она непослушно локоном возвращается на место. Наполовину прикрывает правый рубин. Здесь украшения не нужны. Вся драгоценность Кавеха в его словах и действиях. Кавеху куда сложнее. Просто на миг представьте эту картину: он сверху вниз смотрит на великого императора Сумеру, Голос Разума, наследника империи. Смотрит на человека, умеющего словом приструнить неугодных, кому неведомы правила и обычаи предков. Он захватывает земли равномерно, без бойни и угроз. Приходит, и люди сами вверяют в его руки свои жизни. За его спиной бесчисленная армия, убийцы и головорезы, правящие прародители и боги, наградившие властью государя. В руках его одна из крупнейших территорий Тейвата. И этот человек сидит перед обычным танцором и смотрит снизу вверх в предвкушении. Словно повинуется, ждёт приказа. У Кавеха всё внутри тревожно дрожит. От двух опалов напротив, от самого понимания, как выглядит этот момент со стороны. Хотелось быстро провернуть хитрость, но сейчас поражён, как быстро меняются роли. Нет ожидаемого ощущения власти над собой. Ужасное понимание, что сейчас именно он овладевает чужим вниманием и разумом целиком, при этом ничего не делая. Вот как бывает, когда ты руководишь балом. Когда тебя не используют, а дают все карты в руки. Добровольно, без явной выгоды. Просто по собственному желанию. Император или слишком глуп, или слишком сложен для понимания. Неужели не догадывается, как дурно это выглядит? — Мне нужен твой пояс, — Кавех переходит на шёпот, и ему стыдно за это. Адепты, как невовремя вы лишили его дерзкого нрава. Он ведь буквально у двери хотел убить этого мужчину. — Для танца или придушить меня? — без стеснения скалится император. Невыносимый. Просто невероятный глупец, а не император. Кавех сдерживается от привычного в такой ситуации подзатыльника. Шумно выдыхает через нос, просит не провоцировать. Себя сдерживает от не менее острой шутки. Не даст такого удовольствия. Не сейчас. — Раз тебе нужен пояс, — мужчина откладывает поднос в сторону. Отставляет руки позади себя и чуть наклоняется назад. Пояс теперь и вправду лучше видно. И снять его труда не составит. Стоит только потянуть за конец ткани. Но чтобы сделать это, нужно наклониться к императору. Хитрец. Может, люди ошибочно главным по интригам считают старшего брата имперской семьи? Младший-то недалеко ушёл. Всё у него расписано будто. Играет, как по нотам, и все вокруг него пляшут. Кавеху стоять-то некомфортно. Он видит странные картины, места для которых в голове быть не должно. А тут предстоит наклониться прямо к нему. На уровень его хитрых глаз, довольного лица и оскала выжидающего. Танцор тяжело выдыхает. Отводит взгляд на минутку к изголовью кровати. Решение принимает, в руках всего себя держать обещает. Лишнего позволять себе нельзя. Не сейчас уж точно. Да и упрямство диктует действовать наоборот очевидным прихотям государя. Он наклоняется, будто приветствует. Одна рука заведена за спину, вторая тянется к ткани. Смотрит вновь на шею. Замечает жест, от которого у него самого краснеют кончики ушей. Император глубоко сглатывает, стоит им оказаться на одном зрительном уровне. Император хочется коснуться до жжения в ладонях. Словно ядовитый букет в руках держал незадолго. Коснуться лица красивого, к себе притянуть. В глаза посмотреть и увидеть в них кровь. Его боль и страхи, желания и запреты, чувства столь бурные, что не выдержит ни одна крепость Сумеру. Коснуться щеки и ласково погладить. Приручить зверька, столь яро тянущегося к ласке, но страшащегося нежности от чужаков. Хайтаму охота вдохнуть запах белых волос, на себе ощутить их прикосновение. Чем пахнет юнец, когда не намазан десятками масел для соблазнений других? Но ничего из желаемого он не делает. Ему страшно спугнуть эту птицу, которая только делает первые шаги. Упорхнёт ведь и никогда не вернётся. Государь насильно его никуда не потащит и ни к чему не принудит. Клянется богам во всеуслышание и танцору обещает это жестом. По своей воле, без дозволения, он действовать не будет. Пусть другие плевать хотели на чувства слуги, Аль-Хайтам искренне хочет стать исключением и показать другое отношение. — Ты прекрасен, — говорит Хайтам и вблизи разглядывает красивое лицо. К счастью, без ткани. Одна преграда уже позади. Он готов разрушить все остальные. Кавех застывает, поддев пальцами мягкую ткань, и медленно на себя тянет. Халат распускается, свободнее на плечах сидит, теперь государь обнажён ниже грудной клетки. Танцор не смотрит. На его веку было достаточно властных партнёров с хорошо поставленной речью, и духом они были сильны. Но к этим достоинствам стоит добавить не менее важное — император Аль-Хайтам и внешне прекрасен. Буквально до постыдного. — Ты тоже весьма хорош с собой, — хочется закрыть себе рот и попросить прощения. Кавех ругает себя, но со стороны выглядит равнодушным. Словно сказанное это только формальность. Императора тон не задевает. Он осознаёт, насколько трудно танцору переступить правила своих краёв. Как странно и боязно отступить хоть на шаг от своей привычной роли. Но он старается, и за это Хайтам ему благодарен. Главное, иметь желание, а с остальным он поможет. Всё стерпит, подождёт, сколько нужно, насильно доставать это из чужой души не будет. Кавех резким движением дёргает ткань на себя, тут же выпрямляется. Как от огня отпрыгивает. Ощущения такие же. Эта опасность не из тех, где ему вот-вот причинят боль. Ощущение не перед наказанием или нападением. Эта угроза в нём самом кроется. В его словах и действиях. Неосторожных, ведомых силами свыше. Он в плену чего-то незнакомого, незримого. Как и Хайтам перед ним. За двоих стоит думать. За жизнь вне этой крепости в свете дня, на глазах у людей, которым нельзя узнать ничего из того, что происходило, происходит или может произойти. Танцор уходит к столу, поднос возвращается на колени императора. Юноша отворачивается от государя и развязывает рубаху. Утомительно медленно. Словно решается, даёт себе время обдумать. Нужно держаться грани, осторожно ступать по ней и ни в коем случае не рухнуть. Там внизу, к ужасу понимает, будет ждать не пропасть, а чужие сильные руки, тёплый взгляд, тон умиротворённый. Завязка с рубашки падает на пол. Хайтам следит за ней, затаив дыхание. Пара приготовлений с куском ткани. Танцор снимает обувь и ставит в сторону. — Играй, Хайтам, — головы не поворачивает. Удар. Ещё один. Пауза, очередь ударов. Ритм размеренный, но тело ловит его. Двигается само по себе. За танец его желают так много людей. Это искусство давно обросло ядовитыми цветами. Распустилось мерзкими бутонами чужого обожания и власти. В этом действии, что так любит юноша, нет чистоты и света. Он танцует во мраке и живет в нём. В огнях угасают его надежды. Они питают не его, а зрителей представления. Их постыдные желания, животное нутро, древнее, как их мир. Кавех любит танцы, но ненавидит их влияние на людей вокруг. Они становятся зависимы. Будто хворь нападает на их разум. Каждое его движение провоцирует, побуждает к действиям грязным и к мыслям омерзительным. В этом танце он давно не творец чего-то великого, а украшение. Его обязанность — выгодно сверкать в созданном полумраке. Блистать для того, кому прикажут. Завоевать чужое внимание и использовать, как прикажут. Но сейчас Кавех танцует иначе. И чувствует себя совершенно иным образом. Звучит другая музыка, слишком тихо. Он слышит чужое дыхание. Ровное, спокойное. Он чувствует взгляд восхищённый. Не такой, как у других. Он теплее. Так смотрят простые люди на сокровище империи. Так слепые впервые видят чудесный мир вокруг, внезапно прозрев. Так смотрят на статуи богов в храмах. Именно так смотрит на него великий император Сумеру. От этого болит в груди. Плавные движения руками, поворот по дуге. Он извивается в такт чужим ударам, прогибается в спине, откидывает назад золотые волосы. Рубашка обнажает тело в движениях всё больше. Руками по шее к самому лицу, по волосам и тут же они к императору они тянутся, манят. Его сегодняшний музыкант проходит испытание между желанием продолжить зрелище и стать его частью. Пояс касается чужой талии, вздымается в воздух, касается уверенного лица. Рубиновые глаза теперь горят другим огнём. Вдохновение. Расслабленные кисти, напряжённые ноги и плавные прыжки. Оголённое плечо. Хайтам замирает, взглядом впивается, но приказывает рукам не прекращать эту магию. А танцор ухмыляется. Он знает, как это действует. Но не заостряет внимания. То ближе подходит, то к самой двери. Наклоняется к самому полу лицом к государю и глаз не отводит. Смотри на него. Вкушай всё, что он тебе подаёт по твоей же прихоти. Наслаждайся, но прикасаться не смей. Эта свобода прекрасна сама по себе, а не в чужих руках. Он чувствует себя уверенно, действуя инстинктами. Он движется так, потому что ты позволяешь. Твои руки диктуют ему, как стоит прогнуться, твои реакции его не пугают. Он весь открыт перед тобой. Этот танец только твой, но сам Кавех тебе не принадлежит, император. Он и не должен принадлежать кому-то, кроме себя. Ты слишком восхищён им сейчас. Сам понимаешь, как горит всё внутри. Это не эгоизм вновь просыпается и не звериное желание владеть чужой платью. Это страсть, восхищение, преклонение. Птица колдует, и чары действуют. Не потому что слаб духом, а потому что сам отдаёшься чужой магии. Ловишь каждое движение взглядом, цепляешься за детали на его теле: ухмылка на губах, аккуратные пальцы без украшений, крепкое обнажённое плечо, уверенные шаги, почти невесомые. Этот пояс касается всего, чего хочется тебе, Хайтам. Эта ткань сохранит в себе его след и запах. Она часть его. Кавех в ритме растворяется. Дыхание сбивается, движения набираются нужной уверенности. В них больше соблазна, лёгкости, притягательности. Танцор прогибается в спине лицом к императору. Близко. Он ловит момент, касаясь рукой серебряной пряди. Короткое мгновение. Опалы смотрят на него в упор, и они сверкают. Кавех разворачивается из этого положения и опирается руками на чужие колени. Напряжённые мышцы играют под ладонями. — Достаточно? — снова на шею смотрит. Не хватает сил преодолеть пары сантиметров вверх, бросить вызов. — Никогда не будет достаточно, — наступает тишина. — Как тобой насытиться? Снова эта откровенность. Ноги с колен до пят обдает тёплой негой. Прям тут свалиться готов перед императором, но уверенно держится за него же. — Тебе стоит лучше подбирать слова. — Тебе стоит им верить, а не искать подвох. — Доверие нужно заслужить. — Скажи только, как. Взять себя в руки как никогда трудно. Кавех не знает, как вести себя правильно с человеком перед собой. Потому что он ведёт себя неподобающе. Танцору нужно бежать, обрывать на корню подобные встречи. Это становится плохой традицией: они вдвоем и ночь вокруг. Это ни к чему хорошему не приведёт. Погубит обоих. Кавех боится, но признаться не может. Иначе старается доказать всю неправильность их связи. Связи. Странной, которой не должно быть между слугой и императором. Никто не приказывал соблазнять императора. Его сердце должно принадлежать принцессе. Пусть звучит это дурно, будто кто-то свыше всё решил. Но так это в их мире происходит. Ты родился и твоя судьба уже имеет сценарий: государь, слуга, воин, убийца. Роли не меняются. Сказки случаются на страницах и в молве старушек во дворах. Между людьми реальными существует чёткая иерархия. Райская птица не летает на одной высоте с соколом. Нарушает свои правила, ведёт обоих по грани. Кавех берёт края халата на чужой груди и на себя тянет. А мужчина послушно встаёт, чужой воле следует. Не заворожённый. Он трезво отдает себе отчет в том, как ведёт себя. Как со стороны выглядит это странное и чуждое ему преклонение. Столько лет власть в руках держит и другим не позволяет смотреть на себя свысока, ввиду возраста и манеры вести дела. А танцору даёт права на всё. И за ним следует в центр комнаты. Взгляда не сводит. Танцор ни в какую глаза выше позволенного самому себе не поднимает. Кавех вкладывает свою руку в чужую и ближе шаг делает. Телами не соприкасаются, но этого достаточно, чтобы ощущать чужой вдох глубокий. Император крепче сжимает чужую руку в своей. Как и ожидалось, теплая. Впервые касается бедствия. Впервые так близко. И ему, как ребёнку, страшно причинить вред птице. Не сломать крылья, не спугнуть. Оберегать, вот что важно. Быть рядом, а не управлять. Дать чувство полета, а не приземлить в своих краях. Вторая ладонь Кавеха ложится на чужую грудь. Там где ткань, никак не к коже. Едва касается сначала, словно пробует. Боится и сам сделать что-то выходящее за рамки дозволенного. Хотя какие рамки. Он сам их рушит, ступает по обломкам. И шрамы на ступнях останутся. Такие подарки всегда стоят дорого. Жизнь не знает понятий безвозмездности. Адепты будут злы. Хайтам готов прекратить дышать от прикосновения, но продолжает держать себя в руках. Кладёт руку на чужую талию. Выжидает. Если руку смахнут, оттолкнут в неприязни, он это поймёт. Но ничего не происходит. Ему разрешают эту слабость. Тело в руках императора дрожит. Мелкой рябью проходит волнение и предвкушение. Для них обоих это что-то новое. Шаг в неизвестность. И путь назад уже скрывает тьма. Там нет ничего. Им нужно двигаться вперёд в этом танце. Но каждый боится сделать шаг. Они переживают друг за друга. Хотят сделать, как лучше, но по ощущениям словно убивают друг друга. И гибель эта приятна. — Я сделаю всё, что скажешь ты и ничего больше. Я последую за тобой, пока ты не скажешь остановиться, — рука на груди Хайтама начинает движение. На миг допускает, что момент будет упущен, но ладонь лишь мягко поглаживает ткань и тело под ней. Прямо над сердцем. И оно бьётся ужасно быстро. Не может контролировать. Тем самым выдает собственное волнение. Он такой же, как и ты, Кавех. Тоже страшится, но уверенности на каплю больше. Он просит доверия у тебя провести двоих по этой грани. Удержит, поймает, рухнет следом. Но не оставит наедине разбираться с последствиями. — Ты правда так очарован мной? — С первого взгляда. — Многие так говорят. Слова задевают. Императору гадко, что все эти речи были сказаны другими. И понятное дело, с какой целью. Явно не порывом души, как это происходит у него. После всех этих людей птица так боязно в руки дается и теплу не доверяет. Не видит света в себе, потому что в других его давно нет. Хайтам делает шаг, танцор отвечает тем же. Странный танец в виде покачиваний начинает отсчёт. Император просто отвлекает себя. Не хочет представлять других рядом с этим юношей. Не хочет видеть лица тех, кто разрушил стихию и превратил её в бедствие. Рука на талии сжимается крепче. Непроизвольно. Боится отпустить. В руки тех, кто обращаться с Харума не умеет. Кто не достоин его слёз и разочарований. Властный жест не доставляет дискомфорта. Не становится менее приятным. Кавех не отталкивает. Покачивается в ритм чужого тела. Чужим сердцебиением наслаждается. Вот что чувствуют другие рядом с ним. Хотя неверно будет думать именно так. Это сердце бьётся иначе и принадлежит оно великому человеку. С искренними побуждениями, осторожным отношением и нежным уважением. Пальцы танцора огибают края одежды, впервые касаются чужой шеи. Вызывают мурашки по коже. Он сам ощущает трепет, касаясь его впервые вот так. Император пахнет вином и фруктами. Кавех же песком и огнем. Они оба хотят танцевать до утра неважно какого дня. И оба об этом молчат. — Ты меня совсем не знаешь. — Потому что ты не позволяешь. — Тебе это и не нужно. — Я не могу залезть в твою душу без позволения. Но именно это ты и делаешь, император. По зову своих чувств и сердца. Пробираешься под кожу. Исследуешь каждый сантиметр и стремишься прямо к сердцу. Ты действуешь аккуратно, но этот механизм уже запущен. Ты не врываешься вихрем в чужие мысли, но поселяешься там, как полноправный хозяин. Ты не приказываешь, но тебе хочется рассказать, открыться. Ты раздражаешь своей честностью, но это прокладывает дорожку к чужому разуму. Хайтам уже в этой душе, потому что его собственная спокойно спать не может. К образу возвращается, представляет иные картины. Как смеётся танцор, когда ему весело. Представляет Кавеха верхом на лошади или за общим столом во время трапезы. Обязательно рядом, счастливого и уверенного. Ближе к себе прижимает. Миллиметр за миллиметром. Кавех и не замечает, как своим телом вплотную стоит к чужому, едва покачивается в том, что сложно назвать танцем. Но это уже и неважно прямо сейчас. Император неотрывно смотрит в чужие глаза. Заворожён. Таких камней алых не найти ни в одной империи. — Что тебя тревожит сейчас? Ты, император. — Твои действия. — Они тебя пугают? Они не дают мне сбежать. — Они неправильные. Ты и сам это понимаешь. — Кто нас осудит? — Адепты и люди. — Никого здесь нет. Только ты и я. И если кто-то против, то пусть скажет мне это в лицо. Кавех улыбается и, не выдержав, утыкается лицом в ложбинку на шее императора. Даже не знает, как его дыхание горячее в прямом смысле парализует мужчину. Он чувствует изгиб губ, порхание ресниц и собственную тревогу. Прижимает только ближе. Щекой касается копны белых волос. Рукой по ладони проводит, спускается к локтю. Едва касается кончиками пальцев. Движения чувственные, осторожные. Кавех не может перестать улыбаться. Они и правда наедине. Пусть это останется здесь. Секретом для всего мира. Короткий миг. Он хочет насладиться этим теплом чужого тела и этой сильной души. От Кавеха кружит голову. Его отзывчивость развязывает руки. Хайтам вдыхает запах улиц Сумеру и пряностей народа песка. Он в его руках. Как и желал. Во снах только видеть мог до этого момента. Рука императора ведёт к обнажённому плечу. Там он особенно аккуратно проводит указательным пальцем, затем ладонью мажет по чужой спине. — Я не причиню тебе боль. Пообещай мне того же. — Как я могу обидеть великого императора? — горячий шёпот касается шеи. Танцор немного приподнимает голову, чтобы его было слышно. — Своим холодом и ложью, — серьёзно отвечает Аль-Хайтам. Для него это правда кажется важным. Он хочет сразу расставить границы. Это не правила. Истины, благодаря которым они оба будут чувствовать себя комфортно в компании друг друга. — Для тебя это впервые? — Да. Ты первый такой. Не допускает мысли, что станет последним. До этого ещё слишком далеко. Он уже удостоился стать камнем преткновения чувств столь великого человека. Это уже о многом говорит. Нет вранья в этих словах и двойного дна не чувствуется. Кавех пытается довериться сквозь внутренние страхи и боязнь остаться разбитым. Возможно, это когда-нибудь случится, как бывает из раза в раз. Но сейчас он доверится, откроется чужим чувствам, позволит им войти в себя добровольно, а не через силу. О проблемах и последствиях он подумает потом. Когда останется наедине со своим раздраем. Сейчас танцор хочет почувствовать себя счастливым. — Голос Разума говорит совсем неразумные вещи. — Он внемлет твоему собственному, — с улыбкой отвечает император. Не прекращает поглаживать чужую спину. Наслаждается. — Ты отвратительно танцуешь, — в шутку поддевает императора юноша. Улыбка не сходит с лица. — Придётся преподать мне несколько уроков. — А мне щедро за это заплатят? — Зависит от результата. С императором тяжело держать разум в узде. Особенно когда он шутит, говорит как простой человек. На равных с тобой обращается. Характер свой показывает истинный и чужой принимает как ценность. С ним не нужно притворяться, но как сложно приноровиться к ритму струн его души. Кавех всё старается подстроиться и боится ошибиться в своих выводах. Боится сделать неверный шаг. Нарушить эту странную связь. Для него это так же всё впервые. И его реакции откровенно дают сбой на каждый новый выпад. Он подстраивается единственным известным способом — шутками и остротами. Боится серьёзности. Боится быть осмеянным или оскорбить того, кто открывается настолько. Всё это впервые. — Ты ведь знаешь, что я Харума? — поздний вопрос для всего того, что успело случиться. Но Кавеху нужно слышать, что подводных камней этих нет. Других полно, но хотя бы на этой глубине их обоих не ждёт подвох. — Конечно. Это должно влиять на моё отношение к тебе? — Ты касаешься меня. Это против правил. — Чьих правил? — Империи Ли Юэ. Он снова говорит о себе не как о человеке. Собственность. Кому-то принадлежит каждый вдох, каждое действие, брошенное слово. С этим нужно заканчивать. Хотя бы в границах пространства на двоих. Хайтам злится не на танцора, а на того, кто так выдрессировал. — Твоё слово важнее, — император поднимает голову. Кожу неприятно холодит там, где касался танцора. Как ему завтра весь день протянуть без этого тепла? Как делать вид, что не нуждается в этом? Ему предстоит провести много работы над решением этой проблемы. Но он не будет озвучивать свои планы юноше. Это его спугнёт, снова насторожит. А время сейчас совсем иное. Это проблемы императора завтрашнего рассвета. Сейчас Аль-Хайтам наслаждается. — Ты второй достойный правитель, которого я встречаю, — для обоих ясное дело, кто стоит на первом месте. Эти слова радуют государя. Значит, Чжун Ли не позволяет себе лишнего. Если он заслуживает уважение Кавеха, это говорит о многом. Он это запомнит. — Жаль не все такие. — В мире всегда будут существовать плохие и хорошие люди. Так необходимо. Главное держаться от одних подальше, а к другим тянуться. И ни в коем случае не путать. — На себя намекаешь? — Не без этого. Кавех отступает на пол шага. Наконец позволяет себе глаза выше поднять. Изловить этот взгляд и умереть точно. В глазах столько ласки и тепла. Хватит на весь Тейват, а они сейчас все ему принадлежат. Так и правда никто не смотрел. Взгляды Хайтама всегда неоднозначны и совсем новые. Он словно из другого мира. Не знающий правил и обычаев. Новый человек в бесконечном водовороте лиц и знакомств. Но его забыть невозможно. В положенный срок танцор вернётся на родину, где не встретит никого хотя бы немного похожего. Это понимание делает больно. Он старается не показывать лицом тревожных мыслей. Снова заглядывает в будущее. Не живет настоящим и поджидает тьмы за углом. В то время как рядом с ним источник всего светлого и теплого, что только может быть. Серебряные волосы спадают на лицо. Кавех снова их касается. Император глаза прикрывает. Чувствовать желает этот миг, когда Кавех одну прядь заправляет ему за ухо. Проводит тыльной стороной ладони по чужой шее. В любовных делах мастер позорно проигрывает касаниям и искренности. Трепет внутри уступает место восторгу. Не может иного испытывать к этому человеку, его словам и поступкам. Мир перед глазами в других красках. В нём пестрит изумруд и серебро. И крохотные всполохи золота — присутствие самого Кавеха в этом моменте, в чужом сердце. Аль-Хайтам представляется луной. Холодной, отчуждённой, хранящей чужие секреты. При всём этом манящей и таинственной. Той, кто вызывает доверие, разрешает говорить вкрадчиво и искренне. Кавех же солнце. Обжигает, согревает. Сияет ярко и даёт одному человеку в этом свете открывать себя с другой стороны. Они сменяют друг друга, но остаются единым целым. Противостоят друг другу, но остаются близкими. — Говорят, Луна скучает по Солнцу, — шепчет Кавех. Сам не знает, зачем начинает эту странную мысль. — Поэтому рассыпает звезды по небу. Желает найти своё Солнце, проложить к себе путь. Чтобы Солнце не боялось темноты, ждёт каждую ночь, освещает путь. А потом отступает. — Почему? — император открывает глаза. Лицо танцора так близко. Он не улыбается, нервно поджимает губы. Вновь тревожится. — Потому что Солнце не может жить во тьме. Луна забирает с собой ночь и даёт жизнь его свету. — Му фос, — отвечает на родном языке Аль-Хайтам. Старая речь Сумеру на которой говорит преимущественно старшее поколение. Кавех повторяет в голове слова и интонацию. Впервые слышит этот язык и кажется ему это неким откровением. — И что это значит? — Мой Свет, — Кавех делает глубокий вдох и больше старается не дышать. Он ощущает, как предательски щиплет глаза. Срочно нужно спрятаться, если остановить это силой воли кажется невозможным. Старается взгляд отвести, цепляется за стены и стол позади. Слёзы это слабость. Это спугнет государя. Не на это он явно рассчитывал своим ответом. Но и сам должен был думать прежде чем говорить такое. Тем более на родном языке своего края. Но стоит продолжить мужчине речь, Кавех хочет рухнуть прямо в кольце чужих рук. — Я могу тебя поцеловать? Кто-то впервые спросил. Не приказал, не заставил или принудил. Спросил разрешения. Проявил уважение. Задумался о чувствах простого танцора, игрушки, красивой оболочки. Мир рассыпается на глазах Кавеха. Тот самый мир, к которому он привык и с которым сжился. Не было надежд иметь другую судьбу. Как не было планов бежать от уготованной участи. Крылья за спиной уже давно сломаны. Птица не совершает полеты сколько себя помнит. Но прямо сейчас он впервые чувствует опору под своим ногами. Надежность в чужих словах, силу в этих руках и действиях. Эмоции переполняют его чересчур, и он готов взорваться. Это был бы хороший миг перед гибелью. Стать пылью напоследок существования с пониманием своей значимости для кого-то другого. Кавех готов умереть, дабы не возвращаться в реальность за стенами этой башни. В реальность без опала, чувств и слабости, которая вся кипит при виде одного человека отныне. В этой растерянности и буйстве эмоций Кавех кажется императору особенно красивым. Отброшены маски, игривость обратилась в откровенность. Игры закончились. Проиграли оба в тот самый момент, когда на пире потушили свет и впустили в жизнь императора бедствие. Пусть Харума его разрушит. Он согласен сдаться без боя. — Поцелуй меня. Это говорит Кавех, но сам делает шаг вперёд, робко касаясь чужих губ. Щурится почти что болезненно. Потому что именно так это ощущается. Разрушение своих принципов, веры, принадлежности иной власти. Он нарушает все законы и правила своей веры и родной империи. Разрушает себя и возрождается, хотелось бы ему верить, новым человеком, когда император перехватывает инициативу, делает поцелуй глубоким, чувственным. Со свойственной его натуре уверенностью касается пальцами чужого подбородка и к себе притягивает только ближе. Рукой всё сильнее сжимает чужой бок, пальцами забирается под рубашку. Власть граничит с нежностью в его действиях. Кавеху это кажется неправильным и самым верным одновременно. Аль-Хайтаму он может это позволить. Они оба достойны этого. Кожа под рубашкой оказывается горячей. Не дрожит больше, только ближе жмется. Рука танцора зарывается в серебро волос на затылке, на носки приподнимается. Ощущает чужой язык в своём рту и предательски стонет в чужой. Лишь в этот момент император на мгновение отрывается от чужих губ. Словно стон этот отобрал его собственное дыхание. Смотрит на покрасневшие губы, ловит чужое дыхание и не верит. Всё это даже во снах не преследовало его. Он готов был зайти как можно дальше, но на подобное рассчитывать казалось преступлением. Пусть это будет по желанию, а не принуждением. Боги, пусть танцор желает этого так же, как и сам Аль-Хайтам иначе он не выдержит. Он не хочет узнать в этой открытости привычку жизни танцора. Пусть целует, потому что хочет этого сам. Пусть касается, потому что жаром обдает собственное тело и он хочет утолить огонь чужим. Хайтам в нем сгорит с радостью. Его Свет будет гореть ярко. Император снова целует, подхватывает танцора за талию. Кавех всё решительнее сминает чужие губы. Он ощутил сполна собственную власть над чужим разумом. Это обмен мыслей, чувств и желаний. Они друг друга дополняют при всей разности ощущений. Кавех обхватывает ногами чужую талию в прыжке. Улыбается в поцелуй. Всё это слишком сказочно, чтобы оказаться действительностью. Всё это не для него, но очередной поцелуй, поглаживания по коже, ощущение рук в которых сосредоточена вся империя Сумеру, убеждают в обратном. Сомневаться — дурость. Его желают. И его силе подчиняются. Кавех ощущает, как император укладывает его на постель, нависает сверху. Касается рукой лица, проводит пальцами по подбородку, кладет ладонь на шею. Каждый след леденит разгоряченную кожу. Руки императора грубые, но действуют нежно. Он пылает, но уловимый холод его кожи, наоборот, успокаивает. И эти контрасты их жизней и тел выбивают из Кавеха тяжёлое дыхание и стон за стоном. Ему впервые хочется быть единым с человеком. Впервые он ощущает себя не игрушкой в чужих руках, а настоящим сокровищем. С которым можно обращаться только бережно, с нежностью и осторожностью. С любовью. Император ослабевает напор, даёт шанс вдохнуть чистый воздух между ними. Рукой касается мягких золотых волос, убирает с лица. Поцелуй становится едва ощутимым. Касается губ с меньшей страстью, проводит языком по нижней губе танцора. Они сталкиваются лбами. Между ними стена того, чему подобрать слова невозможно. Это чувствуется интуитивно. Кавех касается императорской руки у лица, притягивает ближе к себе и целует ладонь. — Не сбегай от меня, — умоляющий тон звучит от государя Сумеру. — Я ненавижу тебя за эти чувства, Хайтам, — снова целует ладонь под тихий звук чужой усмешки.

***

Рассвет не видно в башне без окна. Свечи давно потухли. Постель холодна. Кавех ощущает рукой пустоту возле себя. Морщится в гримасе не то боли, не то обиды. Пока слишком сонный, чтобы сообразить, что кажется ему обидным. Хотя всё очевидно — императора из сказки рядом не оказалось. Потому глаза ему открывать страшно. Пусть хотя бы в мыслях рядом лежит спящий Аль-Хайтам. С расслабленным лицом, тихим дыханием, серебро волос по всей подушке. Не готов танцор к суровой реальности, где в башне на утро он один. — Господин Кавех? Сонливость сдирает с его тела посторонний мужской голос. Юноша подрывается с места. Оказывается, всё это время был укутан в одеяло. Взгляд ловит расплывчатый образ. Силуэт мужчины в чёрной одежде и с белыми волосами. Сначала ему кажется, что они короткие, но потом картинка перед глазами обретает чёткость и оказывается, что они просто заплетены в подобие пучка. У входа в комнату стоит молодой парень. Бледная кожа, средний рост, шрам на правом глазу. Впервые видит его, но радует, что незнакомец выглядит безопасно. Не хватало чужака в убежище императора. — С господином ты, конечно, — Кавех запинается на середине фразы из-за зевка. — Какой я тебе господин? — Так велел обращаться император, — улыбается незнакомец. Император, который развеялся в пустоте с первыми лучами солнца. Кавех старается не расстраиваться. — Мне нужно сопроводить Вас в гостевую крепость. — Ты его слуга? Кавех встает с постели. Резко запахивает рубашку и заправляет её в штаны. Как прекрасно складывается эта встреча. Юноша, наверное, уже придумал, чем тут занимался его государь со слугой. Даже не обидно, до боли привычно. А говорят, к плохим вещам привыкнуть сложно. Нет уж, Кавех считает это своей нормой жизни. — Слуга? — слышен оскорблённый тон. — Можно считать и так. Личная охрана. Кавех находит обувь. Случайно давит виноград подошвой. До фруктов дело дошло только под утро. Кажется, Хайтам угощал его персиком. Сок до сих пор стягивает кожу рук. Приятное воспоминание болезненно отзывается в отсутствии государя прямо сейчас. Хватит об этом думать. Кавех злится на самого себя. Ты ведь сам придумал иллюзию прекрасного. Сам разбирайся с реальность, от которой так стремительно бежал... в чужие объятия. — Охрана? Как у имперской семьи? — спрашивает Кавех уже полностью одетый и готовый встречать утреннюю прохладу. — Вы, видимо, наслышаны об Оресте и Аресе, — танцор впервые слышит, как сочетаются два имени. Занятная традиция. Он тут же бросает взгляд на одежду юноши: чёрная форма с красными линиями по краям. У Ареса они были синие. У Ореста должны быть зелёные, если не изумрудные. — Как они вам? — Призрак весьма общительный. — Он любит присесть на уши и сказать лишнего. Другого от слуги серого кардинала империи ожидать и нельзя. — А ты тогда кто? Имперская семья это два человека, — Кавех все ещё сонный. Старается собрать в кучу весь раздрай внутри себя. — Меня зовут Деймон, — он внезапно делает поклон. Белая чёлка падает ему на глаза. — По приказу императора Аль-Хайтама, я назначен вашей личной охраной. После такого заявления императору не лишним будет вызвать к себе Ореста. Ибо один сонный, но уже разозленный танцор не прочь пару раз ударить государя за такие утренние сюрпризы.