agape

Дорога в гостевую крепость при свете дня кажется совсем иной. В какой-то мере живописной и не такой пугающей. Каменные ступени, арка из низко склоняющихся деревьев, заброшенные домики в чаще. Слышно даже ручей неподалеку. Диалог после выказанной участи охранника у молодых людей не завязывался ещё долго. Одного взгляда танцора было достаточно для понимания, что не готов к обсуждению и уточнению деталей. Но на свежем воздухе он выжидает несколько минут, прежде чем двинуться в путь. Мысли его вертятся в голове одна за другой. Обида мешается с удивлением и проигрывает ненависти. Император переступает рамки, будто ему всё разрешено, но это отнюдь не так даже с его статусом. Приставить охрану к Харуме? Как мило это могло быть, не означай нарушение законов Ли Юэ. Неужели он не до конца понимает, в чём разница их статусов? С какими обязательствами и правилами он ведёт борьбу, проделывая такое за спиной самого Моракса? — Ты ведь знаешь, кто я? — интересуется танцор у стоящего в тени крыши охранника. — Знаю о Вас всё, господин, — он специально говорит это слово. А Кавех в ответ лишь шипит и недовольно вскидывает рукой. — Моя обязанность отныне знать, где Вы, с кем, кто следит за Вами и желает встречи. — Я принадлежу Ли Юэ. Не мог напомнить об этом своему императору? — Он знает. Мы все знаем. Я не совсем обычный охранник. — Потому что я не совсем обычный господин? — Кавех не скрывает пренебрежения к этому новому статусу. Как и к ситуации в целом. В его голове просто не укладывается настолько необдуманное действие. Даже поцелуй кажется не таким большим грехом. Император буквально делает его защищённым чужим государством, которому он не принадлежит и принадлежать не может. Эта игра не стоит свеч. Сам Кавех недостоин таких рисков. Уж утренний побег Хайтама говорит об этом получше его красивых слов. Чего и следовало ожидать. — Я не буду ходить за Вами тенью. И влезать в передряги, спасая честь. Просто приглядываю. В особо щекотливых ситуациях я буду вмешиваться, но не от Вашего лица. Никто не узнает о нашей связи. — Бай Чжу всё узнает. Всегда узнаёт. — Я наслышан о после. Но постараюсь обойти его сети. В конце концов, на территории Сумеру я обладаю большими полномочиями. Как и мой император. Все они говорят о силе своих возможностей на этих землях. Словно каждый второй игнорирует определённые международные правила. Например, в глаза к принцессам Инадзумы запрещено смотреть в любом уголке мира. А если человек выше ростом, то ему вовсе нужно всегда ходить в позе поклона. Они весьма своенравны и не потерпят чего-то подобного в свой адрес. Женщинам за столом мужской политики всегда было сложно. И пусть ни у кого не повернётся язык назвать их "белоручками", правила эти никуда не исчезают. Только главы государств имеют право приветствовать их глаза в глаза. А вот ещё одно правило без определенно закреплённой территории действия: статус Харума. Что буквально кричит о личном сокровище императора Ли Юэ. И подобного выделения одного человека из общей массы ещё нигде нет. Это не фаворит, это буквально священный человек, оберегаемый законом и обременённый обязательствами. Пусть святого в Кавехе давно уже нет, там выжжено дотла всё, что могло бы сиять чистотой, но он всё равно остаётся неприкосновенным и важным для императора. Кто-то назовёт это подарком судьбы — получить признание и поддержку столь известного человека. Но в сущности этот статус делает тебя не более чем собственностью. Которую Ху Тао знает, как и кому, за сколько в цене продать. Знает ли император, как обращаются с его неприкосновенностью? Должен знать. Ху Тао имеет огромное влияние при дворе, но подобное едва ли можно укрыть от его глаз. — Почему он это сделал? И давай, пожалуйста, без уважительных обращений. Мы по сути одного поля ягоды. Танцор ступает под свод высоких деревьев вслед за своим охранником. Стоит подумать о личной охране, так смеяться хочется. Только истерически. Деймон наготове держит руку в случае чего поймать своего господина. — Он переживает, это понятное дело. Заботится, чтобы об этих ваших встречах никто не узнал. — Разве не лучше их прекратить? — Он не хочет, — звучит так, будто они не раз это обсуждали. — Он тебе так сказал? — Кавех, — Деймон придерживает один куст, пропуская танцора вперёд. Охранник выше на голову. Шире в плечах и сам весь в этих одеждах. На расстоянии эта разница совсем не бросалась в глаза, но рядом Кавех ощутил всю свою тонкость на фоне чужой фигуры. Возможно, Деймон посильнее императора. Но до Ареса ему далеко. — Зачем он ищет встречи с тобой? — Этот вопрос нужно задавать не мне, — раздраженно фыркает танцор. — По твоему мнению, — охранник ступает чуть позади, — как ты объясняешь себе эту связь? — Я для него заморское чудо, не более. В этом нет ничего плохого. Не он первый, не он последний. Всем интересно снять с меня штаны, — если бы Кавех обернулся, то заметил бы округлившиеся от чужой честности глаза воина. — Государь обязан править, воин убивать, а я быть красивым и лучшим для тех, кому положено. — Положено твоим хозяином? Мораксом? — Нет. Император не пользуется подобными методами. Ему не нужны интриги. Хорошо это или плохо, но для захвата необходимого достаточно взять в руки своё копьё от лучших мастеров или сказать своё грозное слово. Интриги и игры ему ни к чему. Тем более такого толка. Я принадлежу определённому дому танцоров. Там есть хозяйка — Ху Тао. Она и нашла меня, представила ко двору. — И ты покорил собою самого Чжун Ли, — воодушевлённо продолжает за Кавеха Деймон. Нужно быть слепым или глупым, дабы не принять внешнюю красоту Харума. У него запоминающиеся глаза, хорошая фигура (есть в нём и женское, и мужское), свой характер он демонстрирует не только словами, это чувствуется в повадках и жестах. Знает себе цену отлично. Кавех манит к себе взгляды всех. Неудивительно, что и Хайтам пал их жертвой. Нет ничего ужасного попасть в любовные сети. Вопрос лишь в том, кто их раскинул и зачем. — Да, — звучит без капли радости короткий ответ Кавеха. Они медленно поднимаются по ступенькам. — Я покорил его танцем, он пригласил меня за стол. Не было ни намёка на близость. Ни в тот день, ни в десятки других. Император не касается меня, словно я для него и правда нечто священное. — Тогда как могут касаться иные? — Это дела Ху Тао. Никто не знает, что у неё в голове и каковы причины её действий. Некоторые вещи нужно принимать как должное. С некоторыми обстоятельствами приходится мириться. Это плата за хорошую жизнь, в отличных условиях, со вкусной едой и в тёплой постели. Плата за восхищение и уважение. Даже если бы Кавех захотел отказаться, то единственное, чего добиться смог — порки. Или что ещё хуже — изгнания. Его слово против такой именитой дамы ничего не значит. — Согласен, это удобно. Вдвоём они выходят на улицу города. Рассвет только рассеивается над крышами домиков, людей почти нет. Только купцы сонные плетутся к лавкам. Даже окна кое-где закрыты. Значит и в башне ещё не было подъёма общего. Только кухня мельтешит. Есть все шансы добраться незамеченным. Они не пересекают улицу, ходят около домов, по тёмным закоулкам, куда солнце ещё не добралось. Где нет людей и обзора нет. Кавех не думал, что дворы Сумеру похожи на лабиринт. Все эти арки остались будто в другой части города. Тут только невысокие домишки, тесно расставленные друг к другу. Между ними расстояние как раз для двух. Деймон и впрямь соблюдает осторожность. — Я уверен, что императора тоже сгубил интерес к тебе. Но ради одного интереса никто не пойдёт на риск. Особенно человек, которому есть что терять. — Он поступает глупо. Извини, что отзываюсь так о твоём правителе. Но тебе самому это не кажется слишком по-детски? Воин ухмыляется. Маленькие ямочки на его щеках привлекают внимание танцора. От одного взгляда на них ему тоже хочется улыбнуться. Он выглядит совсем юным, отнюдь не воином и не убийцей в этот короткий миг. — Сначала дети строят замки из песка, а потом, вырастая, возводят реальные. Я любил играть с дворовыми ребятами: представлял себя воином на воображаемом коне, деньги вместо листьев, палки были нам точно клинки. А теперь я один из приближённых к императору бойцов, и мой прямой начальник — его личная охрана. Всё детское рано или поздно может обернуться серьёзными намерениями. — Не в этом случае. Мы играем в разные игры с Хайтамом. И в разных дворах. Он император. Первый человек Сумеру. Один из великих мужей Тейвата. Тот, кто вершит судьбу народа и земель. Его жизнь расписана. У него есть чёткие цели и планы, обязательства перед законом и народом. Кавех может всё разрушить одним своим присутствием. А наблюдая за всем вокруг, он не хочет накликать беду на этот прекрасный край с не менее хорошим государем. Их империи обязаны продолжать дружбу и лишь укреплять её. Брак с принцессой буквально скрепит их невидимыми нитями союза. Эта порочная связь с танцором — лишь помеха, влекущая ненужные проблемы. — Одно я точно знаю, — Деймон поворачивает голову к танцору. — Для него это не детские шалости. — Поэтому он ушёл с утра пораньше, — говорит быстро Кавех. Воин чувствует обиду. Его предупреждали об этом. Кажется, Хайтам неплохо разбирается в людях. — Ладно, это неважно. Ушёл и ушёл, — парень нервно закрепляет заколку на волосах с правой стороны. Лишь бы отвлечь себя чем-то. Не вдаваться вновь в обиду, которая граничит с раздражением. — У него аудиенция с господином Аято, — Кавех тут же поднимает голову. — Он знал, что тебе не понравится одинокое утро. — Ах, он знал, — с издевкой проговаривает танцор. — Ну пусть знает, что я тебя поцеловал. — Мне нравится эта голова, — воин многозначительно указывается ладонями на своё лицо. — На этой шее. Они хорошо сочетаются. — Скажу тогда, что это ты меня поцеловал, а я отпирался, как мог, — Деймон застывает на месте, пока Кавех, едва не подпрыгивая, идёт вперёд. Он же шутит, да? — Страшно, мальчик? — смеётся тихо Кавех, оглядываясь назад. — Ты худший мой господин. — Я всё слышу, голубоглазый!

***

♫ desperado - rihanna (slowed n reverb)

Собрание Айкабун в Золотой Палате проводится каждые три дня. За круглым столом с картой собираются все капитаны, глава Цисин и, конечно же, император. Они обсуждают территориальные дела империи, а также, будет сказано честно, информацию от своих людей с чужих земель. Чжун Ли позаботился над тем, чтобы при дворе не было людей хоть на каплю недовольных его правлением. Как и позаботился об исключительно доверенных лицах на главенствующих постах. История с материю показала, как люди любят кусать руку, которая их стабильно кормит. Поэтому первым делом у власти произвел смену лиц в государственном аппарате, а также создал свои организации. Цисин — теневая организация. Во главе стоит Нин Гуан, а кто входит в состав этой структуры, доподлинно неизвестно даже государю. Руководство над людьми, а также их подбор, полностью на совести командующей. Они собирают данные внутри империи и за её пределами. Слушают перешёптывания и следят за людьми разной величины. Этакий серый кардинал в лице целой группы людей. Нин Гуан своенравна, но непоколебима в своей верности правителю. Если тучи сгущаются, она решает проблемы своими путями или идёт прямиком к Чжун Ли. Айкабун же — элитное военное подразделение из семи капитанов. За каждым закреплена ещё сотня подчиненных, а у тех свои, и далее по списку. Капитаны проживают в Золотой Палате немного поодаль столицы. Здесь же проводят собрания, военные совещания между собой и с императором. В число семи капитанов отобраны лучшие бойцы империи, если не легендарные. Каждый за этим круглым столом в буквальном смысле кровью добыл место. И почти каждый имел шанс побороться с самим императором. Своего рода решающее испытание на столь высокую должность. Чжун Ли находит более действенным этот вариант. Когда за военную мощь огромной империи отвечает не один человек, а семь. И они выносят единогласное решение в тех или иных спорах. Очередное собрание. Чжун Ли прибывает в Золотую Палату на своём вороном скакуне в обществе стражи. Те остаются снаружи здания. Внутри охрана Айкабун практически на каждом шагу, и беспокоиться не о чем. Огромное здание в три этажа считается одним из чудес Ли Юэ. Над его проектировкой работала дюжина архитекторов. Для каждого капитана необходимо было создать крыло под его потребности. Никто никому не должен был мешать и даже ненароком вторгаться в чужие дела. Говорят, если в восточной части будет восстание, на западной об этом никто не услышит. Капитаны пересекаются только в общей трапезной и в зале совещаний. Между собой говорят по делу и держатся особняком друг от друга большее количество времени. Эти капитаны — лучшие воины, бывалые солдаты или именитые наёмники. Чжун Ли собрал лучших убийц под своим крылом и доверил вести свои войска. Едва ли подобное могло обрадовать прошлый совет. Но и его, к счастью, уже нет. Дверь в зал совещаний перед императором любезно открывают. Семь фигур тут же встают со стульев с высокой спинкой. На столе в центре множество бумаг, свитков и писем. Подсвечники стоят по краям, по сторонам комнаты их держат слуги. Тут и стол с алкоголем и водой, еда на скорую руку от здешних поваров. Стены комнаты вручную расписаны картинами истории Ли Юэ. Здесь же изображены и предки самого императора, отвоевавшие горы у варваров, и битва на долине Бишуй, и основание деревни Цин Цэ. В этой комнате описана история побед и становления великой империи. Здесь же решается и её будущее процветания. Чжун Ли даёт отмашку всем садиться. Пригладив хакама, он занимает место в кресле. И теперь, с возможностью обозреть всех присутствующих, он понимает, что ему, увы, не показалось. За столом семь фигур, в том числе Нин Гуан. Не хватает одного единственного капитана. Пропускать собрания запрещено. Исключения возможны только в случае отъезда капитана по долгу службы. С той ночи прошло два дня. Они больше не пересекались. Никаких шуток, забав Аякса под боком не наблюдается. Капитан не навещал даже маленького Сяо. А это было его излюбленное занятие: забирать ребёнка с уроков и гулять по городу, угощать сладостями, иногда подниматься к горе, откуда видно всю гавань. Но за эти два дня душевное спокойствие императора ничего не тревожило. Это радует. Но едва ли намекает на благоприятные события. Затишье всегда перед бурей. Однако отсутствие никак не мешает собранию. Один за одним капитаны докладывают о ситуациях на своих территориях. Беспокоиться не о чем. Малые набеги кочевников — проблема решаемая. Обустройства дальних поселений на ответственности Нин Гуан, которая помимо главенствования Цисин, взяла некогда на себя звание мастера над монетой. Ли Юэ ничего не угрожает. Смельчаков, желающих откусить себе земли, пока нет. — Как дела у моей племянницы? — озабоченно интересуется Чжун Ли. На столе несколько писем с подписью посла. О плохом ему никто не докладывал, но и хороших вестей нет. Вся ситуация с этим сватовством ему самому претит. Но так необходимо. Это выход из ситуации, у края которой они вот-вот окажутся. — Император Аль-Хайтам радушно принял гостей, оказал пышный приём и создал все условия для проживания. Посол говорит, что брак с большой вероятностью обеспечен, — размеренным тоном докладывает один из капитанов. — В Сумеру скоро праздник Солнцестояния. Возможно, во время него он и сделает предложение. — Загадывать не стоит, — Нин Гуан улыбается, как и всегда, с некой интригой в лице. — В конце концов, нам не нужно предложение здесь и сейчас. Достаточно обозначить факт отношений принцессы и императора. — Верно, — соглашается капитан. — Однако, чем скорее произойдёт помолвка, тем быстрее улягутся наши переживания. — Что говорят наши люди в Снежной? — император обращается к напротив сидящему капитану. Самому старшему в этой комнате. — Царица всё ещё строит планы о нашем союзе? Мужчина лениво перебирает бумаги в руке, пересматривается со своими братьями по оружию. Решается. Подбирает слова. Чжун Ли знает, как серьёзно он подходит к делу. За ним закреплено наблюдение над царством, давно желающим подкосить влияние Ли Юэ в Тейвате. — Царица думает о союзе с той самой битвы под парусами, мой император. Она мудра, за ней идут люди по собственной воле. В её идеалах они находят верный путь. Говорят, рано или поздно она поднимет знамя и поведёт Снежную к победе. — Её знамя уже омывалось кровью, — вставляет слово с раздражением один из капитанов. — Разве хороший правитель повторит ошибки прошлого? — Хороший правитель извлечет из них урок. Царица, думаю, занята именно этим. Поэтому на глазах у всех она пытается разыграть дружбу с нашей империей, — женский голос Нин Гуан в мужском разговоре всегда схож с шипением змеи. Каждый здесь знает, что правила полов не действуют на эту даму. Она знает слишком много, чтобы с ней не стоило считаться. Она знает, кажется, обо всём, что происходит в целом Тейвате. — И по старой доброй традиции желает заключить брак с нами. Взгляд Чжун Ли опускает на родовой перстень кор-ляписа. В его семейном древе уже есть опыт брака с представителями других империй. Но он не готов делить свою родину с людьми Снежной. В их помыслах, как все знают, только расчёт и желание успокоить глаз. Дабы не увидели их подпольных игр. Чжун Ли, именуемый Мораксом, распри любит решать лоб в лоб, с копьём в руках и открыто. Царица же выбирает иные методы. Тому подтверждение — Фатуи. Зараза, проникающая в организмы других империй и парализующая отдельные отрасли. Эти прятки раздражают императора песка и камня. — У Царицы два наследника. Мы только догадываемся о её планах сосватать одного из них за Гань Юй. С тех самых пор, как мы услышали это впервые, никаких вестей не было. Или она отложила эту идею на более поздний срок, или отмела совсем. В любом случае, нет повода переживать о её визите с подобными намерениями в ближайшее время. — И всё равно нам нужно поскорее занять Гань Юй императором Сумеру. Дабы у Царицы даже мыслей не было о свадьбе принцессы. Укрепление двух сильных империй отнимет у неё желание наступать. — Или разозлит, — издевательски тянет глава Цисин. — Вы всегда упускаете важную деталь. Она женщина. И она у власти. Для неё это дело чести — отстоять свои границы и доказать свою силу. В конце концов, именно при ней и её матери, пусть адепты оберегают её душу, Снежная добилась своего статуса. Никто не считался с этим царством, пока на трон не взошли эти женщины. Может, мудрость у них имеется, но хитрости куда больше. Вы, мой император, как бельмо на глазу у неё. Поэтому она нападает снова и снова и продолжит это делать, с каждым разом только оттачивая своё мастерство. — Вы, женщины, очень обидчивы просто, — печально улыбается император в ответ. — В мире, где всё решают мужчины, нужно иметь талант обыгрывать вас в тылу. Но Вам повезло, Чжун Ли, тыл прикрыт Цисин. И если Царица вновь задумает устроить помолвку с принцессой, я сделаю всё возможное, дабы это не случилось. И кто он такой, чтобы не доверять ей? Ради этого он создал организацию и не просто так вверил ей теневую власть в городе. Потому что она и впрямь умеет играть в эти интриги получше кого-либо на землях песка и камня. Собрание заканчивается. Но вместо того, чтобы покинуть Золотую Палату, император уверенным шагом удаляется в знакомое крыло на втором этаже. Где есть тренировочный зал, небольшой кабинет и спальня, соединённая с купальней. Где проживает тот, кто не стремится соответствовать обычаям столь любимой империи. Так много говорит о верности, но снова и снова подвергает её законы сомнению одним своим поведением. Чаша терпения императора имеет дно и края тоже. И рано или поздно она опрокинется праведным гневом. Слишком много прощает своему ученику. Непослушанием ему отплачивают за хорошую жизнь. За спасённую, стоит упомянуть, жизнь. Это он заслужил за своё великодушие? Лис играет в языках пламени чужого терпения. Может, ему дали слишком много власти? Обожание придворных и статус капитана избаловали? Чжун Ли не может понять мотива его поступков. И злиться не может, но в моменты грубого нарушения у всех на виду, он готов уничтожить рыжего мальца с самодовольной ухмылкой. Пусть он хороший боец и солдат, но как человек в последние дни только разочаровывает. Отсутствие на собрании — это публичное унижение на глазах у всех капитанов. Всё равно что не протянуть руку императору при приветствии или не встать с места. Чжун Ли врывается в чужие покои под неожиданный женский визг. В комнате царит беспорядок: разбросанные книги, бутылки из-под вина, одежда по полу вместе с постельным, оружие прямо на столе не в ножнах, еда. На кровати две испуганные девицы прикрываются одеялом. Дверь в купальню приоткрыта и слышен плеск воды. Мужчина тут же опускает глаза, чтобы никого не смущать. Ситуация становится всё хуже. — Император Чжун Ли! Одна из девушек спохватывается и прямо на постели отвешивает поклон, следом и вторая. Император и не знал, что так быстро умеет выходить из себя. Но не на них гнев его направлен, поэтому старается держать себя в руках. Кивает головой на дверь позади себя и отворачивается. Спутницы наспех одеваются кое-как, собирают свою одежду и с тихими извинениями покидают покои в миг ока. Чжун Ли закрывает за ними дверь. Оказывается, его не удостоили честью присутствия, простого присутствия, дабы поразвлечься с девушками. Он ожидал всякое, но едва ли представлял нечто похожее. Так вот чем занят был капитан эти дни. Вот что было ему куда интереснее, чем работа, прогулки с Сяо и сам император. Вздор. С одной стороны, в этом нет ничего плохого. Взрослый молодой человек имеет право развлекаться, как ему захочется. Он никому ничем не обязан, кроме своих прямых обязательств капитана. Но императора выжигает ненависть, стоит представить двухдневный запой своего ученика. Как он развлекался тут с девицами после своих честных речей у Чжун Ли в спальне. Сколько драмы было брошено в лицо. На деле Аякс просто играл свою роль, судя по всему, и в тот вечер у него было настроение выставить себя непонятым героем, узником каких-то там чувств. Вот все его чувства — разбросаны по комнате, забыты в вине и девицах. Чжун Ли злится больше, чем ожидал. Ярость просыпается в нём с каждым шагом к купальне. И как вовремя из неё выходит виновник. В одной белой рубашке и коротких штанах того же цвета. Распаренный от горячей воды, с влажными рыжими волосами. — Дай мне хоть одну причину не разжалобить тебя прямо сейчас и не выгнать из Палаты! Чжун Ли говорит это со всей злобой, на которую способен. Тут же хватает юношу за лицо, сжимая чужие щёки, покрытые румянцем, и прижимает к арочному проему между комнат. Шокированный капитан успевает только схватить воздух губами. Видеть такого императора ему ещё никогда не удавалось. Да и сейчас он не испытывает никакой радости под палящей жёлтой радужкой глаз своего правителя. У него впервые не находится слов, дабы дать отпор или выяснить причину столь яркой реакции. — Не явился на собрание, пропал на два дня. Ты что себе позволяешь? — император тянет на себя и следом резко толкает капитана снова в стену, тот с глухим звуком бьётся затылком. — Щенок слишком рано показал зубы, тебе не кажется? — Император, — невнятно шепчет капитан из-за сжатых щек. — Давайте обсудим. — Ты слишком много себе позволяешь. Я прощаю тебе больше, чем ты заслуживаешь, и это нужно прекратить. — Мне больно, — шипит капитан, но не дёргается и отпор не даёт. Это только разозлит. — Щенок, — злостно бросает Чжун Ли, прежде чем отпустить и отойти. Аякс сгибается пополам и рукой разминает челюсть. Впервой ему лицом к лицу с чужим гневом встречаться. Не может вспомнить, когда вообще видел это красивое лицо настолько озлобленным. Знает, что виноват. Слишком заигрался, на поводу у обиды пошел, и вот где он оказался. Желание вывести императора на эмоции имело совсем иные цели. И сейчас он впервые ощущает себя настолько разбитым. Признание этого человека необходимо, как воздух. Но взгляд, который был пару секунд назад, говорит лишь о полном разочаровании. — Я поступил глупо, — мрачно признаётся капитан. Император резко оборачивается. В глазах его всё тот же уничижительный взгляд. — Мне искренне жаль. Я просто, — разгибается юноша, весь подбираясь. — Забылся. Мне не стоило так поступать. — Тебе жаль? Искренне? — тон его спокойный, но чеканит слова, их резкость ощущается лезвием по телу капитана. — Что я вообще знаю о твоей искренности? Где она? В вине? — император носком сапог отталкивает от себя кувшин показательно. — Может, девицы украли? — хватается за одеяло, скидывая на пол. — Я всегда искренен с тобой и сейчас честно признаю свой проступок. Впредь такого не повторится. — Потому что ты соберёшь весь этот мусор и освободишь Палату. Твоё поведение просто отвратительно. — Я признаю это и готов понести наказание. Но не лишайте Айкабун капитана. Хорошего капитана. — Хорошие капитаны проводят работу на всех территориях, прикрывают мою спину, подают мне оружие и беспокоятся о народе и обо мне. А чем занят ты в это время? Признайся же, капитан. Ты топил свою обиду в вине и девушках, потому что выказать её попросту некому. Ты узник своего положения. Ни одной живой душе в этом мире не можешь доверить переживания относительно императора. Эти чувства в тебе копятся, выхода не находят, бьются лишь о стены чужой гордыни и спотыкаются через правила. Израненная душа давно не лечится. Просто есть способы притупить эту боль. Каждая встреча с императором похлеще любого поединка. Потому что на поле боя ожидает победа или смерть. Здесь же после поражения тебе приходится жить и мириться с чужими словами. До императора никак не донести свои желания и открыто о них говорить запрещено. Взаимности здесь подавно не будет. Тот свет надежды в виде первого поцелуя пора уже забыть, если есть намерения избавиться от боли. Но как отказаться от этого связующего события? Как перестать брать из него силы и веру в то, что капитан и чувства его будут приняты? Император злится. И пусть причин много, все они кажутся второстепенными. Зерно этого гнева где-то глубоко в нём прячется. И ему нестерпимо оттого, что ухватить не может. Сам знает, что переходит черту. Он впервые руку поднял на капитана, бои не считаются, это его гложет прямо сейчас не меньше, чем разочарование чужими поступками. Он тоже не осознает, как мысли и чувства вывести в нужное русло. Не хочет быть одураченным, не хочет идти на поводу у капитана и зазря довериться ему. Люди всегда стремятся обмануть государей, дабы позже найти слабое место и побольнее ударить. Моракс слишком много отдал для этой власти, чтобы утратить её из-за чувств и чужих игр со своими эмоциями. — Я согласен на порку, временное отстранение, но не совершайте подобных решений на эмоциях, — едва слышно говорит капитан Айкабун. — Я хорошо выполняю свою работу. Просто сейчас, пойми меня как человека, я был не в себе. — Ты всегда нарушаешь правила. Мне стоит привыкнуть. И научиться наказывать тебя за подобное, — император разочаровано качает головой. — Тебе чего-то не хватает? Я тебя чем-то обидел? Почему ты подвергаешь мой авторитет сомнению? — Брось, — Аякс находит в себе силы сделать пару шагов навстречу. Боязно. Спазм на лице напоминает о том, насколько император умеет выходить из себя. — В этом всём нет твоей вины, — проговаривает быстро. — Мне нужно научиться не поддаваться своим эмоциям. Отделять рабочее от личного. И думать прежде всего о своём статусе. Как это делаешь ты. — У всех поступков есть мотивы. Так в чём твои? Что тебя так гложет? Я не хочу решать за тебя, так объясни мне всё сам наконец. Император сокрушённо вздыхает, наконец отпустив негативные эмоции. Говорит спокойнее, пытается выстроить вновь мосты доверия. Разговоры у них всегда сложные, но, хотелось бы верить, открытые и честные. Пусть у всего этого будут причины. Император обязательно постарается понять. Научится смотреть на чужое непослушание под другим углом и, может, найдёт управу на это. Устал он бродить в недомолвках и загадках. Вот к чему приводит всё это. Вновь перед глазами руки на чужом лице. Тому, как грубо это было сделано, он сам удивляется. — Меня просто расстроил наш последний разговор, — признаётся честно и ломает сам себе кисти, перебирает пальцы. Император в упор смотрит, и от этого только сложнее говорить. — Иногда мне кажется, что я для тебя всё ещё ребёнок. И ты сам называешь меня перебежчиком. Я из кожи вон лезу доказать обратное. Доказать, что я новый человек и цели у меня иные. — Мы это уже обсуждали, — с усталостью отвечает Чжун Ли. — К чему это снова? — Да потому что ничего не меняется, — терпения не хватает доносить ему свою правду. Тарталья не перестает удивляться чужому упрямству. — Ты не слышишь меня или не хочешь меня слышать. А я от этого страдаю. — Я доволен тобой, как солдатом, этого должно быть достаточно. Чайлд замирает с открытым ртом. Не знает, что ответить на это. — Я уважаю твои способности. Ты превосходный ученик, один из лучших мечников моей империи. И я признаю твои способности. Как в воине, я в тебе не сомневаюсь, — неожиданно спокойно выдает один за одним Чжун Ли. Сердце Чайлда гулко отбивается в груди. Он каждому слову внимает, словно слушает собственный приговор. — Ты мой лучший ученик, пусть я и не сделал так много, как думаешь ты. Но я рад, что итог моих трудов и моего доверия выглядит так. Частично рад. Потому что в деталях Чайлд слишком противоречив. И Чжун Ли не хочет в них вдаваться, потому что едва ли капитан сейчас поймёт их суть. В нём слишком много эмоций. Он совсем юн, жизни нормальной толком не видел, потому не знает, как правильно реагировать и как объяснять собственные терзания. Император обучил бы, умей он сам это делать. Но вся его жизнь это политические разговоры с другими правителями или с подчинёнными. По-человечески умеет только с родным сыном. И с женой старался в своё время. Но опыта всё равно не хватает. Его собственная мать так часто просила не уступать императорскому нутру, но вся его жизнь к этому сводится. И усилий каждый раз недостаточно, чтобы остаться верным себе, а не уставу. — Мне важно было это услышать, — с некой нежностью отвечает Чайлд и уже решительно подходит к императору. Сам не знает, что сделать, но ему впервые тепло на душе. Он впервые ощущает себя достойным стоять рядом с этим человеком. Ему большего не надо. И даже невзаимные чувства сейчас вдруг на задний план уходят. Даже эти мелкие крохи одобрения он жадно хватает своим разумом, запоминает каждое слово. Чтобы потом в сложный час себя не мучить иными представлениями о своей роли в жизни императора. — Спасибо тебе. — Это всё, что ты хотел услышать? — несколько удивленно интересуется Чжун Ли. У Чайлда лицо в этот момент совсем детское, беззаботное. Так его собственный сын обычно радуется похвале. Он весь сияет своей полуулыбкой и яркими глазами цвета неба. Такие открытые и смотрят вновь с обожанием. С тем самым чувством, которое император ощущать не хочет. Это ведёт к ошибкам, а он сейчас старается искренне всё наладить. — Я всегда хотел твоего признания. Прямого. Это правда мне важно. — Из-за этого ты устроил свой бунт против правил и уставов? — Почти, — уклоняется, словно от удара, Чайлд. Он в паре шагов от императора, его хочется обнять. Смять в руках идеальное хаори, вдохнуть крепкий запах кожи императора, коснуться волос. Телом ощутить от него не только гнев. — Что ещё? — упрямо спрашивает император. — Пустяки. — Аякс. — Ты всё ещё планируешь меня понизить в должности? — Зависит от степени твоей хвалёной искренности. Звучит грубо. Немного задевает. Но Тарталья сам понимает, что сегодняшняя сцена мало стыкуется с его словами в последнюю встречу. Он просто хотел забыть холодный взгляд, в очередной раз вынуть из себя чувства к этому человеку и заменить их на кратковременное удовольствие. Даже к Сяо ходить было боязно, потому что близость с императорским сыном совсем не отдаляет от его отца, а, скорее, делает ближе. — То, что я скажу, тебе не понравится, — в ответ на это Чжун Ли вопросительно изгибает бровь, и взгляд его заметно мрачнеет. — Мне точно нужно портить наше перемирие? — Нам нужно решить все проблемы разом. По возможности. Иначе я никогда не пойму причину твоих глупых проступков. — Почему ты поцеловал меня тогда? И впервые за многие встречи он видит во всегда холодном взгляде тревогу. Она едва уловима, коротким мигом пробегается по прищуру глаз и дрогнувшим губам. Он помнит. Такое не забывается. Император не из тех людей, у кого за спиной десяток фаворитов и с каждым поочередно проводит ночь. Говорят, у него, кроме жены, никого и не было. Такие действия он может и совершает бездумно, но для них нужен сильный порыв, и он не относится к этому поверхностно. Это не приключение на одну ночь, это было то, чего он желал в тот самый момент. И теперь Чайлда тревожит, почему с тех пор император никак не даёт выход своему влечению. Чжун Ли не знает что сказать. В его голове буквально звенящая пустота. Куда проще эта тема выглядит, будучи не произнесенной вслух. И теперь, глядя на небо в чужих глазах, он не может ни соврать, ни отвертеться. Сам настаивал на искренности. И сам стоит, сокрушённый своим же оружием. Тот поцелуй был ошибкой. Его прихотью, мимолётным желанием, за которое он корит себя. И чувствует вину, потому что мог дать надежду юному капитану на нечто большее. Но между ними ничего не может быть. Один из них правитель, а второй — меч в руках первого. Они мыслят по-разному, и мир перед глазами в иных красках. Нет будущего у этих отношений. Даже если выстроить это в формате ночных встреч, ни к чему хорошему это не приведёт. Император ведь видит, как Аякс к нему прочно привязан. И потребительское отношение такого толка лишь разобьёт сердце. Государь слишком забоится об этом лисе, чтобы так цинично использовать чужую открытость. Его роль в жизни капитана — лишь настраивать на верный путь и оберегать. — Тогда я этого хотел, — наконец отвечает Чжун Ли. — Но я не стану отрицать, что всё это было ошибкой. Моей ошибкой. Мне стоило быть сдержаннее. — Почему? — ещё на шаг ближе к императору. — Я был не против тогда и не против сейчас. Мои чувства к тебе сложно объяснить. Когда-нибудь я решусь тебе рассказать о них совершенно открыто, когда сам пойму истину. Но желание близости я ощущаю ясно. И понимаю, что это взаимно. Так почему ты решаешь за нас двоих? Разве чувства это ошибка? — Подобные чувства — да. Аякс, ты капитан моей армии, а я твой император. Между нами ничего не может быть. Я ничего не могу дать в ответ на твои чувства. — Не хочешь давать. — Это разобьёт тебе сердце, — заверяет Чжун Ли. — Я разобью тебе сердце. И я не могу этого допустить. Нам лучше оставаться отношениях согласно нашему положению. Чайлд резко ступает вперёд и обнимает императора. Обнимает за талию под шорох одежд. Утыкается лицом в ключицу. Тело императора каменеет в руках. В поцелуях он куда решительнее. Это вызывает у капитана смущённую улыбку. Вслух не говорит эту шутку, стараясь не портить момент. Прикосновение к важнейшему человеку в своей жизни ни с чем не сравнимо. Это вызывает трепет и детское волнение. И грубый жест в начале разговора тут же растворяется в памяти. — Аякс, — капитан ощущает тяжелый вздох своим телом и только сильнее сжимает в объятиях. Боится быть отвергнутым. Но император, вразрез своим словам, обнимает в ответ. Кладёт одну руку на рыжие волосы, ещё влажные после купальни, а вторую на лопатки. И Чайлду вдруг становится слишком тяжело. Словно кожа под чужими руками вмиг каменеет. Он на подобное и надеяться не мог. И сейчас готов простоять так хоть до утра. — Я не хочу делать тебе больно, ты же знаешь. — Твоя гордость ранит меня сильнее. — Во мне говорит не гордость, а здравый смысл, — шепчет уже на ухо. В его голосе раздается искреннее сожаление. — Я буду бороться за тебя до последнего. Даже если ты заранее считаешь эту битву проигранной. — Не глупи, Аякс. — Можем заключить контракт. Если твоё сердце станет моим, — Чайлд отпускает императора и немного отстраняется, на лице его уже знакомая игривая улыбка, — я проведу ночь в твоих покоях. Клянусь не приставать, если ты сам не попросишь. — Боже, где твои манеры, — роняет Чжун Ли без раздражения. — Я прошу тебя искренне: забудь об этих чувствах. — Ты не забываешь. Иначе бы не было страха разбить мне сердце. Значит там, — капитан хлопает императора по груди. — Совсем не камень. — Тебе на Арене голову задели, — Чжун Ли отходит в сторону двери. Чайлд не отводит взгляда от его спины. — Завтра жду в конюшне. Ближайшие три дня у тебя исправительные работы за сегодняшний прогул, и ты работаешь конюхом. Без привилегий капитана. Я предупрежу главного. — Конюх?! — довольно громко удивляется Чайлд. Его губы кривятся в гримасе отвращения. — И проживаешь эти дни в доме шталмейстера. Никаких, — император оборачивается назад, чтобы продемонстрировать ноль пальцами, — привилегий капитана Айкабун. Ты понижен на этот срок. Чайлд его обожает. Даже сейчас. Даже будучи откровенно раздражённым таким глупым наказанием. Чжун Ли вдруг осознаёт, что щёлкать по носу капитана даже приятно.