agape

Аудиенция братьев имперской семьи всегда носила неофициальный характер. В этом не было обсуждений политических дел, решения конфликтов, они не прибегали даже к использованию кабинета. Лишь на словах их беседы имели строгий характер, внушая людям при дворе некое волнение. Им оставалось лишь догадываться, что планируют делать два брата и какова тема их обсуждений. Аято был и остаётся первым доверенным Хайтама в империи. Едва ли во всём мире найдется человек, на которого он сможет положиться в той же мере. Людям в совете остаётся лишь мириться со столь тесными отношениями между братьями, которые отсекают на корню вмешательство третьих лиц. Их встречи часто проходят в просторном тренировочном зале. Дневной свет из широких окон падает на деревянный пол, скромные серые стены, которые увешаны разного рода оружием, шлемами, знаменем империи. В углу у входа стоит небольшой таз с водой для умывания после тренировки, а также кувшин для питья. У другой стены выложены прямоугольные твёрдые подушки — место для отдыха после боя. Этот зал используют исключительно члены имперской семьи. Лишь иногда пускают своих воинов для оттачивания навыков. Хайтам не славится победами в ближнем бою, но это не говорит о том, что он не привык держать клинок в руках. Бою, как и политике, их с братом обучали с ранних лет, когда руки набрались сил держать в руках небольшой щит и меч. Уже в пятнадцать у каждого из них появилось своё первое оружие. Подарок отца. Спустя годы каждый из них выковал новое, подходящее под отточенные навыки и взрослое тело. Они дали своим мечам имена, известные теперь за границами империи. Сейчас они пользуются деревянными тренировочными мечами. Глухой стук их раздаётся по всей комнате вместе с тяжёлыми выдохами. Аято двигается всегда плавно, словно танцует. Он неизменно использует одну тактику: обороняться, пока не обнаружит слабое место или не приноровится к темпу своего противника. Хайтам, наоборот, выбирает стиль решимости, сбивая с толку, не даёт опомниться сопернику и инициативу в бою берёт быстрыми движениями, отточенными уже годами. — Ты сегодня странный, — на губах старшего брата расцветает хитрая ухмылка. Он отводит клинок брата в сторону и обходит того по дуге. — Воодушевлённый, рвёшься в бой. Неужели тебя сразила принцесса песков? Хайтам стирает со лба лёгкую испарину. В комнате немного душно даже после того, как он снял верх, оставшись только в широких штанах. Он внимательно следит за движениями брата. Лучше всех осведомлён о "честных" ударах Аято. — Только это может раззадорить меня? — Нет, я только предположил, — он останавливается за спиной брата. Тот продолжает смотреть через плечо. — И всё же, тебе нравится принцесса? Ты пустил её в сад, провёл с ней время. Это о многом говорит. — Я удостоил её внимания. Было бы странно, игнорируй я её вовсе. — Верно. Но ты бы не стал делать это исключительно из чувства долга. Значит, что-то в ней тебя привлекает? Аято не знает, как может повести себя влюблённый император. Такого отродясь не было. Сравнивать попросту не с чем. Хайтам ещё ни разу за все свои годы не вверял чужому человеку своё сердце. И мало заикался о возможности влюбиться в кого-либо. Он, кажется, весь был сосредоточен на правлении и народе. В какой-то момент позабыл о естественных процессах в жизни каждого человека, невзирая на статус и возраст. Аято хочет стать наблюдателем того, что любовь сделает с братом, который всю жизнь уповает на голос своего разума. Ведь в делах любовных не действуют знания из книг и от учителей. А иначе он не жил будто. Голова императора же забита совсем иным. Поэтому он и вытащил брата на тренировку. Его терзают мысли совсем не о принцессе. Впервые в жизни политика для него оказывается на втором месте. Первый приоритет остался в заброшенной башне. И ему сейчас приходится только догадываться о разочаровании, которое он вызвал у этого человека. Едва ли уход ранним утром — хороший жест после произошедшего в ночи. Но именно это и толкает его действовать, а не довольствоваться малым. Тайные встречи, Кавех прав, могут стать угрозой даже на землях, где всё подчиняется императору. И с этим нужно что-то делать. Аль-Хайтам не желает отказываться от чувств. И менее всего хочет превращать это в одностороннее потребление. Он уже понял, как часто и в каких целях другие люди пользовались танцором. У него нет желанием стать ещё одним грустным опытом. Харума слишком много испил человеческого яда и сейчас имеет большие проблемы с доверием, позиционированием себя и своих чувств. Разбить его вновь труда не составит. Сломанное украшение с потускневшим камнем, в царапинах и повреждениях. Которым пользуются вновь и вновь, чтобы потом выбросить ко всем прочим. Самое ужасное, думается императору, что юноша с этим свыкся. Отношение к себе, как к вещи, он считает нормальным и совершенно против иных проявлений. Будто за этим обязательно кроется или враньё, или боль. Хайтам хочет подарить юноше иную жизнь. Ту, которую тот сам будет волен выбирать. Пусть танцует, если ему это действительно нравится. Но делает это из собственного желания и для своего наслаждения, а не для чужих голодных глаз. Пусть Кавех выберет себе дом, окружение и своё место в этом мире. Даже если императору в этом всём не будет места. Ему хочется добыть свободу для юноши. О своих чувствах он задумается, когда придёт время. — Я хотел поговорить с тобой о другом, — по взгляду брата Аято тотчас понял, что дело обстоит серьёзное. Хайтам повесил тренировочное оружие к остальным и двинулся к кувшину с водой. — О чём же? — Что ты знаешь о Чжун Ли? Кроме общеизвестного, — император наливает себе кружку и движется через весь зал к подушкам. Делает пару глотков уже теплой воды. Пара капель стекает по голой шее. — Что именно тебя интересует? — старший брат складывает оружие на пол и, будто слуга, скрещивает руки перед собой. Правая рука с перстнями аккуратно ложится на кисть левой. — О Мораксе я знаю многое. О его сыне, почившей жене и родителях. — Какой он человек? — вопрос застает Аято врасплох. Хайтам редко интересуется чем-то подобным. Обсуждать других не в его стиле. Если дело не касается государственной деятельности. — Он реформатор своей империи. В отличие от отца, он не стал терпеть пережитки прошлого и много переделал для своего блага. В детстве он насмотрелся, как все вокруг презирали его мать за происхождение, и теперь старается сделать свой народ более открытым к чужой культуре и нравам. Правда, это двоякий факт. К Снежной он относится с открытой неприязнью. Но Царица сама виновата. Вставлять палки в колёса такому человеку всё равно что готовить себе верёвку на эшафоте. — Значит, он открыт для всего нового? — уточняет император, удобно расположившись на подушках: откидывается спиной на прохладную стену, подгибает одну ногу в колене. — Можно сказать и так. Он умело сочетает в себе приверженность традициям и рвение переменить их согласно новым правилам жизни. Народ обожает его за чистое небо над головой и отсутствие угрозы. И в благодарность за это следует по его пути преобразования имперского строя. — Что означает Харума? Кроме главного сокровища. Об этом я чудесно наслышан, — чуть тише утоняет последнее Хайтам. Аято внимательно смотрит на брата. Не отвечает, будто глазами рыщет в поисках ответа на странную заинтересованность. Первый советник прекрасно знает об этом имперском знаке внимания и воочию наблюдал его носителя. Но почему вдруг это интересует Хайтама? У брата была неприятная способность превращать своё лицо в непроницаемую маску. И сейчас даже серому кардиналу Сумеру было сложно найти в чужом лице прореху с намёками на эмоции. — У тебя странный интерес, — мрачновато ответил Аято, сузив свои лисьи глаза. — С каких пор тебя интересуют чужие слуги? — Это важно? — Да, если дело касается Харума. Хайтам отрывает взгляд от пола и поднимает к брату. Тот в свете солнца выглядит буквально святым. Если забыть о всех его прегрешениях и рвении знать всё обо всех. Аято не просто так обрёл славу Паука. Весь Тейват будто оказался в его паутине, и никто не смог выбраться. Он сплёл её из чужих секретов и тайн. Каждый считал себя почти что нагим перед голубыми глазами брата императора. Каждый, сидя напротив него, думал лишь о том, как много знает этот человек и как именно он использует информацию. И каждый раз он поражал масштабами своей осведомленности. Аято любит нарушать правила. Делает это искусно, со свойственным ему шиком и тягой к прекрасному. Но вопрос брата откровенно загнал в тупик. Мысли появлялись одна за другой. Ни одна его, к сожалению, не радовала. Возможно, некоторые догадки его забавляли, но если придать им серьёзность, от веселья ничего не оставалось. — Ты расскажешь мне, наконец? — уже с недовольством повторяет вопрос Аль-Хайтам. — Расскажу. А после спрошу с тебя за этот интерес, — Аято изобразил напускную обиду, прежде чем продолжить с педантичным тоном. — Это ещё одно нововведение императора песка и камня. Ничего подобного в других государствах нет. Да, у всех есть фавориты и любимцы, любовники. Но Харума с этим не имеет ничего общего. Только Кавех удостоен такой привилегии. Если я не ошибаюсь, получил он это звание несколько лет назад. Его представили ко двору в один из праздников. Моракс был восхищён искусством танца и смотрел на юношу, как заворожённый. Кто-то даже допустил мысль, что он мог влюбиться в него с первого взгляда, потому даровал ему свою благосклонность, — Хайтам сильнее сжал кружку. — Но опять же, это не имеет отношения к плотским утехам или любви. Харума означает священность. Как бывает у храмов. Защищённый адептами и императором. Его запрещено осквернять, ему запрещено причинять боль, и никто не может владеть им помимо Чжун Ли. Даже касаться его кожи. Харума не может создать семью, бросить своё ремесло или покинуть империю. Вся его жизнь принадлежит исключительно дворцу. — Но ведь он разъезжает по Тейвату, — Хайтам хмурится, наблюдая в правилах противоречия. Неужели всё красиво звучит только на словах? — У Харума есть обязанности и хозяйка, — продолжает Аято. — Он проживает в общем доме танцоров — мугриетуне. Имеет свои покои, особенные привилегии, но соблюдает общие правила. Танцорами в империи владеет Ху Тао. Со своим огромным влиянием при дворе она вызывает мало симпатии как человек. Будет сказано честно, она просто доставляет достойный товар тем, кому не с кем развлечься по ночам. В Ли Юэ и за его пределами. У неё отменный вкус на такие вещи. Её предложение подойдёт любому заказчику, способному оплатить такие услуги. Значит, Кавех для неё товар? Вот о ком упоминал танцор, вот кого он действительно боится. Ведь несмотря на симпатию государя, он подчиняется не его воле. — Харума может быть предложен, как товар? А как же вся эта святость? — Я не уверен, что император осведомлён о подобных интригах, — начал рассуждать вслух старший брат. Голубые глаза начали бегать по комнате. — В его намерении наделить танцора таковым статусом читаются исключительно благие намерения. Думаю, Ху Тао обладает достаточным доверием, дабы за её действиями пристально не следили. И Чжун Ли уповает на её порядочность, не лезет в дебри её дел. Внешне Кавех не выглядит, как тот, с кем плохо обращаются. И сам он не рассказывает о недопустимом поведении по отношению к нему. Думаю, его клиенты слишком именитые люди. Рот так просто не раскрыть. Его слово против их ничего не решит. Поэтому вряд ли Чжун Ли может допустить мысль, что человек с талантом, достойным оценки первого человека империи, может быть элитной шлюхой. — Аято! — выпалил император. Резкость его интонации заставила брата содрогнуться. Давно он не слышал подобного тона. А слышал ли вообще? Аято отвлекся на свою одежду, проверив застежки на рукавах рубахи. Весь этот разговор ему переставал нравиться. Как и настрой младшего брата. — Из-за мальца ты в таком настроении? — спрашивает, не глядя на императора. Его тон снисходительный. Меньше всего он хочет ссоры. — Он меня заинтересовал, — только перед родным братом Аль-Хайтам отвечает честно. — Очень. И я хочу узнать побольше о его значимости в родной империи, дабы не было конфликта. — Если ты его тронешь или дашь намёк на свою симпатию, это будет неизбежно, — беззаботно отвечает Аято. Пока ещё не предостерегает, но старается двигаться в эту сторону. С Хайтамом нужно действовать издалека. Он не терпит манипуляций. — А если уже тронул? — без улыбки и намёка на шутку интересуется император. Аято отрывает свой взгляд от одежды. Ему хочется рассмеяться, но с некой печалью, с сожалением. Хайтам перед ним серьёзен, и это начинает беспокоить. — Есть возможность сделать его свободным? — Найди себе развлечение из местных мальчиков и девочек. — Дело не в этом. — А в чём же ещё? Делать мальчика свободным ради того, чтобы провести с ним ночь? Аль-Хайтам, мне странно слышать подобное от тебя. У тебя перед носом принцесса Ли Юэ, а ты затеваешь подобное. При всём недовольстве складывающейся картины, Аято звучит спокойно. Едва ли до императора можно достучаться криками и угрозами. У него есть своя голова на плечах, которой он, к слову, неплохо пользуется. Или пользовался до встречи с танцором. Не Аято критиковать запретные желания. У него своих с сундук наберётся. Но перспективы брата откровенно повергают в шок. — Дело не в близости. Я просто хочу подарить хорошему человеку достойную жизнь. — Зачем? — искренне не понимает Аято. Он подходит к брату, наблюдая за ним сверху вниз. — Хочешь быть хорошим в его глазах — подари подарок. Но не спорь с законами. — Какой толк от этих законов, если его унижают, как и всех остальных? — Это дела чужой империи, — Аято изумляет упрямство брата. — И даже великий император Сумеру не имеет власти над словом Чжун Ли. Потому что Кавех — часть чужого тебе народа. Ху Тао может творить что угодно, потому что он ей принадлежит. — Он человек! — уже громко возражает Хайтам и поднимается с места. Старший отшатывается от резких движений. — Есть ли способ избавить его статуса Харума? — Как ты его касался? — вкрадчиво интересуется Аято. И тут Хайтам даёт слабину. Он вспоминает ночь. Смех, поцелуй, совершенный танец. Вспоминает их разговоры и честность. Всё это было для него вознаграждением и усладой для души. Ему нравится испытывать эти новые чувства, ощущать эмоции, от которых раньше был далёк. Кавех открывает новые двери в душе Аль-Хайтама, и он хочет двинуться дальше. Сам себя проверить, насколько сильно он может привязаться и что способен чувствовать по отношению к другому человеку. Танцор для него это не желание и прихоть. Бережное, сокровенное, важное, что хочется сберечь от посторонних глаз и от проблем этого мира. Им не руководит пустой интерес. Не стал бы ради одной ночи идти на такие рискованные шаги, хотя уверен, оно того стоит. В приоритете чужая свобода, возможность Кавеха самому распоряжаться своей жизнью и не оглядываться на чужие приказы. — Аль-Хайтам, что у тебя с этим танцором? — с осторожностью спрашивает старший брат. — Он мне нравится, — медленно проговаривает император, вкладывая в эти слова всю серьёзность. — И я хочу ему помочь. — Ему не сносить головы, если кто-то прознает о связи с тобой. Хайтам делает тяжёлый вздох. О таком ему сложно задумываться. Стоит только представить наказание танцора, как внутри просыпается чуждая ему ярость. — У тебя в столице принцесса, с которой ты должен обвенчаться. Не слишком ли ты рискуешь? — Рискую. И я стараюсь заботиться о его безопасности. Но не хочу держать его в тени постоянно. Единственный вариант — сделать вольным человеком. — Он тебя очаровал, — Аято не скрывает ликующей интонации и улыбки. — Неужели ты готов влюбиться в Харума? — Об этом рано говорить, — Хайтам отводит взгляд и отходит от брата по направлению к выходу. — Только серьёзные чувства могут толкнуть человека к нарушению закона. Тебя-то уж точно, — громко говорит Аято, не оборачиваясь. — По себе судишь? — откликается император. — Напомни мне, почему ты отказался от трона? — Он неудобный, — язвительно парирует старший брат и отмахивается рукой. — А я всё думал, дело в Томе. Хайтам берёт со скамьи чёрную рубаху. Выныривая из воротника, он видит брата, уже стоящего к нему лицом. Аято не выглядит скорбно. Никогда не выдаст своих искренних чувств, потому что привык к правилу: на слабостях играют. Хайтам, однако, далеко не чужой человек. Прекрасно осведомлён о том, как одно имя может разбить самодовольный тон братца. Едва ли он желал использовать этот козырь в их разговоре. Поэтому пришлось выдать уже в самом конце, скорее, от своей обиды. Это единственный аргумент, способный заставить брата взглянуть на ситуации глазами императора. — Сайно сберёг жизнь Тигнари вопреки законам. Ты помнишь, какой ценой, — с равнодушным лицом ледяной голос Аято звучит особенно угрожающе. Императора не переставала удивлять его способность балансировать между дворцовым интриганом и властным правителем. Он мог играть роль шута, и, не меняя её, перерезать врагу глотку. — Готов ли ты заплатить ту же цену? Аль-Хайтам не готов был ответить. Лишь опустить глаза и в тишине покинуть зал. Стоило двери закрыться за спиной, она спустя пару минут открылась новым гостем. Молодой воин с руками за спиной входит в комнату. Увидев своего господина, тут же делает низкий поклон. Чёрные пряди выбиваются из хвоста и спадают на бледное лицо. Аято не выглядит удивлённым. Это уже традиция. Его правая рука всегда приходит после подобных встреч, будучи прекрасно осведомлённым, что ему грозит новое поручение. Призрак составляет отличную партию Пауку, в чьих лапах чужие жизни. Первый советник императора устало плетётся к тазу с водой, размеренно зачерпывает в руки воду и умывает лицо. Прохладная влага остужает распаренную кожу и приводит в чувства. Он и подумать не мог, что сдержанный брат может затеять нечто подобное. И ради кого? Аято всегда казалось, что необдуманные поступки на почве эмоций исключительно его прерогатива. По этой причине уступить трон младшему являлось в своё время разумным решением. Однако теперь он начал сомневаться в верных суждениях императора. Его настораживает странная решимость пойти вопреки даже не своим законам, а чужим. Ради кого? Аято ещё несколько раз умывает лицо, затем тянется к серому полотенцу. Арес всё это время молча следит за мужчиной, так и не сдвинувшись с места. Без слов понимает: в этой комнате произошло нечто странное. Но и ему есть о чём рассказать. Пока он только раздумывает, ведь как-никак обещал не давать намёков брату императора на странные действия простого танцора. Однако этим утром кое-что заинтересовало его куда больше. — Орест не жаловался на Хайтама? — внезапно интересуется Аято, замерев с полотенцем в руках. — Вы же знаете его, — воин снисходительно ухмыляется. Перед его глазами тут же возникает беспристрастное лицо главного охранника императора. — Он ничем не делится. Предан императору, как собака. Если Хайтам кого-то убьёт, Орест молча закопает труп. — Надеюсь, в моём случае ты сделаешь так же, — Аято откладывает полотенце и опирается на стену одним плечом. Арес отмалчивается. Озвучивание очевидных вещей не входит в его обязанности. — Сам ты ничего странного за императором не замечал? — А мне стоит за ним присмотреть? — С этим отлично справляется его слуга. Или справлялся, — расплывчато говорит советник. — Напомни мне, Номики всё ещё в Ли Юэ? Подле имперской семьи существует особый отряд воинов. Они не входят в состав основной армии. У них одна обязанность — безопасность семейства. Они не покидают Сумеру кроме экстренных случаев. У них единственных клинки с именами. И именно им подчиняется вся стража столицы. Для таких не существует закрытых дверей. Их называют Махайра — шестёрка первоклассных убийц, чего греха таить, личные тени правящей семьи. Двое из них закреплены за правящими братьями, а четверо остальных исполняют деликатные просьбы. Из общей массы их выделяет не только клинок, но и форма. Линии на одеждах свидетельствуют о господине: синие ленты — Арес, первый слуга Аято; изумрудные ленты — Орест, первый слуга Аль-Хайтама. Остальные одеты в чёрные одежды, и их отличительным знаком являются крылья сокола на манжетах, вышитые серебряными нитями. Арес, Орест, Деймон, Кадмос, Номики, Лазарус — шестёрка Махайра. — Если мне не изменяет память, да. Он прибудет только к празднику. Нужно отозвать раньше? — Наоборот. Я хочу, чтобы он занялся кое-чем в столице. Нужно присмотреть за одной дамой и разобраться в хитросплетениях их правовой системы. — Что же Вы подразумеваете под этим? — Арес внимательно смотрит на своего господина, и тот не отводит глаз в ответ. Будто одной мысли достаточно, чтобы передать беспокойную мысль. — Отправь письмо. Мне нужно узнать всё возможное про Ху Тао, а также информацию о Харума. Чжун Ли ввёл систему контрактов. Думаю, и об этом можно найти какую-нибудь бумажку. Арес не скрывает удивления. Внезапно одного танцора из дальних краёв стало слишком много в чужой для него империи. Будто на каждом углу только о нём и судачат. Аято точно не заинтересован в танцоре ввиду события на рынке. Кроме как от своего слуги, ему не от кого было узнать. Тем более остальные едва могли заприметить то, что отчётливо наблюдал Арес. Даже после личного разговора у него не оставалось сомнения: Кавех скрывает часть своих талантов. И воину шибко хотелось узнать, по какой причине. Он может поделиться своими наблюдениями и тогда даст повод Аято лично присмотреться к чужестранцу. Однако этот секрет выглядит слишком привлекательным, будучи спрятанным даже от господина. Стоит выждать. Посмотреть, какую весть принесёт Номики из места событий. — Я передам ему, — кивает Арес едва заметно. — Что-то ещё? — В общем-то, нет, — махнув рукой, отвечает Аято и уже направляется к выходу. Ему самому стоит разобраться и присмотреться к парнишке. Подумать, стоит ли он этих жертв. — Знаете, — Арес театрально ахнул. Будто только сейчас вспомнил важную деталь и обязан был поделиться. — Заметил сегодня рано утром странную картину. Аято останавливается и в немом вопросе изгибает бровь. Арес не занимал бы свой пост, не имей таланта замечать тщательно скрываемое другими. — Я видел Деймона, — на его лице вдруг засияла злорадная усмешка, обнажив белые клыки, — у гостевой башни. — Он был один? — Да, уходил оттуда. Так странно это выглядело, — с выжидающим взглядом Арес склоняет голову к плечу. — Явно не хотел быть замеченным. Но вот что было действительно занятно — красные ленты на широких рукавах вместо крыльев. Не помню, чтобы его за кем-то закрепляли. Да и чей же это цвет? Арес знает ответ, но продолжает играть. Сам Аято ловит нить повествования. Со всем нежеланием он начинает догадываться. Вспоминает рубиновые глаза. И будь он не на стороне брата, он бы использовал это против него. Его беспокоит то, как далеко заходит Аль-Хайтам в своей симпатии. Он упомянул о прикосновении, но не посчитал нужным рассказать о протекции Деймона. Не абы кого, а одного из шестерки. И по всем правилам, подобного могла законно удостоиться принцесса Гань Юй, как возможная невеста, но он и здесь решил повести себя не так, как ожидалось. Кто этот Кавех такой? Аято оставляет своего воина без ответа. Они оба понимают, в честь чего на форме появляются ленты. Обязанность слуги была лишь донести странное наблюдение, а не рассуждать о них со своим господином. И тот выглядит донельзя довольным. Поймать Деймона на подобном — чудесное начало дня.

***

У Кавеха получается проскользнуть в гостевую башню незамеченным. По коридорам только начала сменяться стража, слуги выходили из бани перед рабочим днём, а на кухне стали раздаваться приветственные слова друг другу. Он быстрым шагом влетает в свою комнату и падает тут же на кровать. Голова болит от переживаний и мыслей. Он не находит верного решения в долгом обдумывании произошедшего. Ему хочется остаться наедине с собой и ближайшие часы не наблюдать людей возле себя и не слышать разговоров. Его жизнь в Сумеру чересчур активная. Не проходит и минуты, как он проваливается в сон. Танцор просыпает завтрак. Когда в комнату раздаётся стук, солнце уже в самом зените. С улицы доносится шум улицы, активные зазывания купцов и ржание коней. Кавех просыпается от духоты. Рубашка неприятно липнет к телу, а ноги начинают затекать, будучи согнутыми долгое время. Он бросает ленивый взгляд на дверь. Принимает решение молчать. Пусть думают, что его нет в комнате. Но тут дверь медленно начинает открываться. Кавех слишком сонный даже для того, чтобы прогнать незваного гостя. На пороге оказывается Гань Юй. В её руках тарелка с едой. Она в длинном платье цвета морской волны, волосы заплетены в широкие косы. Аккуратными шагами она ступает очень тихо, прикрывает за собой дверь. Заприметив Кавеха в постели, испуганно ахает. — Ты не разбудила меня, — хрипит танцор и поднимается, принимая сидячее положение. Белые волосы запутались, на лице виднеются следы постели. Он не может взять себя в руки, его покачивает от резкого пробуждения. Попытки сфокусировать взгляд на принцессе заканчиваются провалом. Несколько раз он с ворчанием протирает глаза. — Я попросила для тебя остатки завтрака. Ты не кушал, — девушка отходит к столу и ставит тарелку. — Приболел? Кавех мысленно соглашается с этим. У его болезни громкое имя и неприятные симптомы. И вряд ли в Тейвате существует лекарь, способный избавить от недуга. Он поднимает глаза на принцессу, на её детское извиняющееся за беспокойство лицо и стеснительную улыбку. Но спиной почему-то ощущает взгляд Аль-Хайтама. Обернись он сейчас — увидит императора на кровати, с тёплой улыбкой на губах и зазывающим к себе взмахом руки. Будто его совсем не беспокоит присутствие третьего человека в комнате. Стыд отдаётся острой болью в висках. Извини, Гань Юй. Кавех, кажется, ступает по осколкам чужого счастья. И ему искренне жаль вновь и вновь танцевать на твоих надеждах, дробить их, превращать в пыль. У вас с ним дружба. Может, неправильная, но искренняя. Где каждый друг другу старается доверять, потому что больше некому. И ему страшно разрушить эти отношения по собственной глупости. Страшно разбить твоё сердце, столь юное, которому предстоит познать настоящую, чистую любовь. Кавех уверен, что ты этого заслуживаешь. В отличие от него. Но, как зачарованный, он делает шаги к концу всего хорошего, что только начинает появляться в его серой жизни. — Видимо, от жары меня сморил крепкий сон, — Кавех опускает взгляд на руки. Ночные прикосновения неприятно жжёт. Ему хочется обо всем забыть. — Извини, что заставил беспокоиться. За многое Кавеху стоит извиниться. — Ничего страшного, — голос её звонкий сочится лишь облегчением. Она и впрямь переживала за друга. — Мне просто было одиноко вчера без тебя. Столько всего хотелось обсудить. Кавех вспоминает рынок. Он не готов придумывать оправдания. Особенно после разговора с Аресом. Принцесса точно незнакома с тем, как должны двигаться воины и что действительно выделяет таких из общей массы людей. Но она может догадываться, строить теории. И в её юном воображении навыки танцора могут принять разные краски. Секреты вновь связывают ему руки и затыкают рот. Но к счастью, Гань Юй намекает не на это событие. — У меня была встреча с Аль-Хайтамом, — вырывается у неё быстро. Кавех дёргается, сидя на кровати. — Он позвал меня... на свидание! Наверное, так это выглядело. Мы были в их семейном саду. Одна мысль о сближении принцессы с Аль-Хайтамом радует Кавеха. Так и должно было случиться. На их брак возлагает надежды сам Чжун Ли. И посол прикладывает все усилия. Знаки внимания указывают на благоприятное будущее двух империй. Так оно и должно было случиться. Но что-то в Кавехе начинает тревожно болеть. Прямо в груди болезненно пульсирует нечто, чему давать название совершенно не хочется. Нужно вытеснить это ощущение радостью за принцессу — подругу свою. Но губы никак не размыкаются в улыбке. Сгусток чувств превращается в ничто. Гань Юй заметно тушуется в этой тишине. — Это ведь хороший знак, не так ли? — она предпринимает попытки разговорить танцора. Её можно понять. Он единственный обращается с ней, как с простой девушкой. И с ним одним она может поделиться переживаниями, радостями и мыслями, не достойными имперского статуса. Ведь Кавех не будет осуждать и поучать. Он даст совет простого человека, выскажет взгляд со стороны и поможет разобраться в дебрях чувств. Гань Юй делает на этом поприще только первые шаги и сейчас как никогда нуждается в друге. Кавех молчит, а её пальцы начинают нервно собирать юбку платья. Шум с улицы кажется оглушающим в тишине комнаты. Ожидание томительно под сумерским солнцем. Девушка оглядывается в поисках стула и, найдя его у окна, медленно присаживается. — Ты сказал слушать своё сердце, — с волнением начинает она. — И я решила попробовать. И, находясь рядом с ним, я ощущала себя невероятно счастливой. Я смущалась, не знала, о чём говорить. Но он сделал всё за меня. Надеюсь, это не пришлось ему неприятным. Мне показалось, что он выглядел довольным моим обществом. Кавех сжимает челюсть. Он приказывает себе радоваться, думать здраво. Всё идёт по тому сценарию, ради которого они прибыли в эти земли. Всё, кроме его необдуманных и ошибочных действий. И каждый последующий шаг может разрушить судьбы всех вокруг. Ему неприятно от своих эгоистичных желаний, появившихся этой ночью. От поцелуя, которого сам попросил и теперь понимает, как это было неверно. Просто когда Аль-Хайтам рядом, он совершенно забывает о правилах. Потому что сам император о них не задумывается и за руку ведёт по грешному пути. Адепты проклянут его за эту вольность, за нарушение устоев и законов. И он считает себя почти что преступником сейчас, жадно отбирающим чужое счастье. Ху Тао не раз называла своего подчинённого испорченным властью, данной ему благосклонностью императора. Не раз намекала, что этот знак внимания развязывает ему руки и питает внутреннее самолюбие. И прямо сейчас он слышит её недовольный тон в своих ушах. Её осуждение и раздражение, издевательский тон и угрозы. Ей аукнется его неподчинение, а он ощутит собственным телом ярость госпожи. Вложения должны приносить пользу империи, иначе от них следует избавляться. Кавех близко подходит к черте, где налаженная жизнь может обратиться кошмаром. Сам Чжун Ли не простит ему этих выходок. Выбор стоит между членом его семьи и простым слугой, пусть и с громким именем. Чаша весов всегда на стороне империи. — Я рад это слышать, — юноша старается придать своему голосу привычную мягкость и безмятежность. Играть определённую роль для него привычное дело. — Если император делает первые шаги, значит, всё идёт как надо. — Как ты думаешь, он делает это из чувства долга или я правда ему нравлюсь? — Ты правда так очарован мной? — С первого взгляда. Кавех машет головой. Отгоняет ночные воспоминания. Непрошенные, но приятные. И в этом вся неправильность. Как он мог себе позволить остаться с ним на ночь? Целоваться с ним? Обнимать его? В это время, как оказалось, здесь в башне Гань Юй испытывала радость от первой симпатии и желанного внимания. Предавалась девичьим мечтам. Император дал ей повод так думать, дал ей надежду на светлое будущее. И в ночи пригласил к себе танцора для утех. Не в первый раз Кавех сталкивается с таким отношением. Но сейчас ощущает себя использованным, одураченным. То же самое совершает по отношению к принцессе, и это гложет его. Зачем Аль-Хайтам поступает так бездумно? Чего он хочет добиться от танцора, если оказывает симпатию юной принцессе? Этой ночью он, получается, лгал во имя своих интересов? Как ожидаемо. Даже разочаровываться сил нет. — Кавех? — принцесса напоминает о своём присутствии. Танцор перед ней так и сидит с опущенными плечами и головой. С виду он и правда нездоров. — Извини. Мне просто не с кем об этом говорить. — Это ты меня прости, — он слабо улыбается. — Я ещё сонный совсем. Не могу составить слова в предложение. Кавех поднимается с кровати и подходит к столу. Берёт с тарелки остывшую лепешку и как ни в чём не бывало кусает. Гань Юй встревоженно за ним наблюдает со стороны. Если для императора всё это игра, то танцору не о чем переживать. Это всё упрощает. Даёт возможности прекратить на корню. Самому смешно от очередных обещаний обозначить точку в их странных взаимоотношениях. Эта мысль живёт только в его голове, а поступки Кавех совершает точно противоположные. Но теперь император оказал милость принцессе. Это говорит о многом. — Очень вкусно, — светлая улыбка на чужом лице заставляет Гань Юй саму просиять. Будто её друг вновь обрел человеческое, привычное ей лицо. — Только сейчас понимаю, как сильно хотел есть. Что бы я без тебя делал? — Это всего лишь еда, — в стеснении отводит глаза. — Не забывай про неё, пожалуйста. Иначе свалишься под солнцем. — Надеюсь, куда-нибудь в воду, — хмыкает танцор в привычной манере. — Скучаю по солоноватому запаху моря и шуму волн. Здесь этого не хватает. — А мне нравится здешняя зелень. В наших землях всё иначе. Мне здесь нравится. — Да ты уже примеряешь образ императрицы Сумеру! — пусть принцесса не расслышит в этом фальши и чужой боли. Кавех искренне старается звучать в своей манере светлого и беззаботного юнца. Пусть слова отдаются болью в горле. Пусть тревога его ни на миг не отпускает. Его чувства не имеют места в череде этих событий. — Не говори так, — испуганно шипит принцесса и оглядывается, будто кто-то может их подслушать. — Об этом рано говорить. — Да ладно, — танцор пожимает плечами и, прожевав, продолжает. — Это ведь приятно! Стоит привыкать к подобному, раз тебя сватают к императору. — И всё равно это звучит слишком самонадеянно. Меня высмеют за подобное. — Император не станет, — вырывается у него. Он успевает только закусить нижнюю губу. Принцесса не замечает странной эмоции. Кавех ощущает, как еда комом грозится вернуться обратно. Нервы стали совсем ни к черту. — Аль-Хайтам будет хорошим мужем. Кавех останется Харумой. Гань Юй станет правительницей Сумеру и матерью наследников. И жизнь останется в балансе, в котором существует и сейчас. Естественный порядок вещей. Его задали адепты, а они, люди, просто обязаны ему следовать. Харума свою судьбу давно принял. Он не ожидает подарков. Перемены его не радуют. Порядок — вот к чему он стремится. Это несёт в люди и его император. Ему уготовано развлекать людей, доставлять удовольствие своим ремеслом и оставаться в нём лучшим. Другое не должно его заботить. Ни политика, ни чувства, ни рвение к вершинам. Для своего положения в иерархии, он уже достиг многого. — Я начинаю в это верить, — отвечает принцесса мечтательно. Внутри Кавеха что-то ломается.

***

Ближе к вечеру Кавех выбирается из комнаты. Он намерен справляться со стрессом привычным ему образом — вдали от людей. Снова намеревается сходить к дальнему храму, где даже жриц толком не бывает. Танцор ступает по коридорам дворца в красной полупрозрачной тунике с глубоким вырезом, которая перевязывается позади поясом, а спереди него красуется знак солнца. Ткань переливается на свету. Широкие рукава оголяют бока, стоит поднять руки. Узоры по краям туники — символы Ли Юэ. Под низ он надевает обтягивающие чёрные штаны. Щеголять обнажённым по улицам Сумеру ему не льстит. Стража провожает его странными взглядами. Танцор начинает задумываться, не все ли они здесь, как и Деймон, приставлены для слежки за ним? Он останавливает себя от развития этой мысли. Слишком много чести для него одного. И будь это так, посол бы заприметил эту странность. Как по щелчку пальцев Бай Чжу возникает перед ним за поворотом. Волосы его неожиданно распущенные. Это первое, на что обращает внимание Кавех. Затем кланяется, вдруг опомнившись. — Харума? — в голосе мужчины звучит удивление. — Куда направляешься? Бай Чжу оглядывает танцора с ног до головы. По его сдержанному взгляду, как и всегда, нельзя предсказать мысли или реакцию. Кавех же выглядит взволнованно. — Хотел прогуляться. Или у Вас есть ко мне дело? — Совсем нет. Давно не видел тебя в башне. Всё в порядке? Спокойствие. Кавех осознаёт, что в первую очередь выдать его могут собственные реакции. И только потом свидетели встреч. Бай Чжу не должен ни о чем знать. — Конечно. Пытаюсь ознакомиться со здешней культурой, пока мы ещё здесь. Зачем сидеть круглыми днями взаперти? — Рад это слышать. Я планировал пригласить к нам императора. Слышал, он оказал внимание принцессе. Нам нужно ответить тем же. Что-то в интонации настойчиво не нравится Кавеху. Он мог объяснить себе это странное отторжение. Всё его нутро принимало оборонительную стойку. Снова и снова юноша рассматривает посла перед собой, пытаясь найти таким реакциям объяснение. Но ничего, кроме распущенных волос в образе посла, его не смущало. Танцор начал ссылаться на длительную тревогу и начинающуюся паранойю ввиду последних событий. — Мне нужно выступить? — Думаю, это не будет лишним, — мужчина натянуто улыбается. Затем он делает шаг в сторону, открывая путь. — Не буду тебя задерживать. Кавех коротко благодарит посла и ускоряет шаг к выходу. Все эти игры дурно сказываются на его рассудке. В Сумеру сгущались сумерки. Алые облака легкой дымкой уже накрыли небо. Закат было не рассмотреть из-за высоких построек и деревьев. Не оглядываясь, танцор прошёл несколько улиц по уже знакомому маршруту. Он ни на кого не смотрел, боясь встретить новых знакомых. За последние дни их было достаточно. Всё, к чему стремился — уединение. Самое время попросить у адептов прощения за свои деяния. В Ли Юэ есть легенда. Говорят, род Чжун Ли занимает свой правительский пост так долго, потому что благословлён самими адептами. В жилах имперской династии течёт божественная кровь. Этим объясняют их силу правления и навыки. По этой причине Кавех считает себя грешником, вмешиваясь в дела своей империи. Помолвка принцессы это часть плана Моракса. И он — пыль под ногами этих людей. Никоим образом не должен влиять на естественный порядок вещей. — Что за бог истинной красоты спустился в мир живых?! Кавех добредает до скромных домишек более бедного населения, когда со спины его окликает знакомый и полный энтузиазма голос. Танцор намеренно не оборачивается, лишь ускоряет шаг. До храма осталось совсем немного. Туда этого демона не пустят святые. — Харума-а, — не унимается тот и нараспев растягивает слоги. Кавех закатывает глаза. — В столь позднее время тебе лучше не гулять в этих трущобах. Тем более в таком наряде. Даже я едва сдерживаюсь. — Ты идиот, Деймон, — ворчит себе под нос Кавех. Да что за наказание по его душу? Неугомонный воин, кажется, обещал не следовать по пятам. Но стоило ступить за порог башни, как он явился словно из воздуха. Будто почувствовал, что танцор отдаляется от своего нынешнего дома. Точно ищейка. Теперь он кажется проблемным больше, чем в первую встречу. Деймон догоняет его на спуске. Длинная серьга в его ухе издает звонкий звук, будто оповещает о присутствии. Кавеху искренне хотелось бы его не замечать всю оставшуюся жизнь. — Ну и куда мы сбегаем, мой господин? — воин ехидно ухмыляется. Во-первых, ему и правда нравится выбранный танцором наряд. От этого сложно оторвать взгляд. Во-вторых, ему нравится это недовольство в глазах цвета крови. Это распаляет доводить Кавеха до бешенства. Ну а в-третьих, эта местность и правда опасна в позднее время суток. — Разве ты не должен побежать и доложить об этом своему хозяину, гончая? — голос Кавеха оказался резким и властным. Подобное заставило Деймона даже немного напрячься. — Это оскорбление. И оно меня обижает. — Пожалуйся ему же. — Ты не в духе, — воин сжимает губы в ровную линию. — Что-то беспокоит тебя? И тут Кавех останавливается. Резко. Деймон тормозит в паре шагов впереди от него. Так стремительно, что одна нога немного скользит по мелким камням. — Ты правда спрашиваешь меня об этом? — лицо Кавеха исказилось праведным гневом. Он оставался при этом красивым как и всегда. Но Деймон про себя отметил, сколько силы в простом танцоре может скрываться. В этом не было пустой обиды. Только ярость. — Побойся богов, Деймон, прежде чем отпустить очередную шутку. Или твою кровь я пролью на их алтарь. — Ты меня пугаешь, — медленно выговаривает воин. — Поэтому советую сгинуть с глаз, — затем танцор продолжил свой ход как ни в чем не бывало. Деймон и правда остался позади. Через несколько шагов Харума оглянулся и никого не было. Будто всё это было галлюцинацией его воспалённого волнениями разума. Перед тем как войти в храм, Кавех собирает несколько цветов по пути. Навещать святилище с пустыми руками это неуважительный знак. И ему не хотелось нарываться на гнев больше, чем имел за душой уже сейчас. Построение совсем небольшое. Фасады местами обвалились, в крыше тут и там дырки. Внутри стоит едва уловимый запах благовоний, видимо, кто-то сюда изредка наведывается. Но неприятный запах сырости был куда ощутимее. Краска внутри превратилась в узоры из потёков, вследствие дождей и главенствующей здесь плесени. Лавок заметно меньше, чем во времена активного использования храма по назначению. Сейчас они стоят хаотично, сталкиваются друг с другом, изощрены трещинами. Наблюдать за брошенным священным местом больно. Алтарь в центре зала представляет собой большую статую дерева с множеством листьев. Многие из них были тут и там сколоты. У корней дерева находятся глубокие чаши для подношений. Кавех неслышно двигается по залу. Внутри храма оказывается в разы прохладнее, чем на улице. Туника отнюдь не греет. Языки прохлады неприятно мажут по спине и рукам. Но это кажется Кавеху наименьшей из его проблем. Он опускается на колени перед священным деревом. Вкладывает скромные дары в чаши и склоняет голову. Перед ним не лик адепта, но они услышат своё дитя, где бы оно ни находилось. В это искренне верят люди песка и камня. Адепты — верные спутники каждого жителя империи, будь он плохим или хорошим. Меняются только их цели наблюдения, а также их влияние на человека, в зависимости от его поступков и образа жизни. — Владыка Лун, — шёпотом заговаривает Кавех, прикрыв глаза. — Твой смиренный сын перед тобой и хочет покаяться. Я совершил ужасные вещи. И мне некому поведать о своих прегрешениях, кроме тебя. Твой сын готов отвечать за каждый проступок. Разумом и кровью. Я хочу очиститься от этой боли и вновь встать на верный путь. Кавеху вдруг хочется расплакаться. Он ощущает то предательское жжение в руках. Но слёзы никогда и ничему не помогают. Это не разжалобит адепта, не решит проблем. И не облегчит его переживаний. Горечью он отравит своё сознание, позволит себе жалеть самого себя. Жалости он точно не заслуживает. — Владыка Лун, — голос его звучит разбито и сдавленно. Кавех упирается руками в ступени перед собой. От внутренней боли ему хочется согнуться пополам. — Я пустил в себя запретные чувства. Доверил тело и разум чужому избраннику. Мои мысли были спутаны. Неверная тропа, которой я ошибочно решил следовать. Так долго я молил о чувствах и любви, что при первой же возможности нарушил правила. Встал на пути намерений своего императора и человека, который не заслуживает этой боли. Позволил себе быть счастливым вопреки здравому смыслу и укладу мира. Мои чувства обратились грехом и проклятьем. Сын твой, Владыка Лун, осквернён своими желаниями. Кавех не знает, сколько времени проходит. Кажется, он засыпает на коленях у алтаря. И когда в следующий раз открывает глаза, в храме оказывается совсем темно. Кожу на щеках стягивает от слёз. Кажется, он все-таки дал волю чувствам. Спина ужасно затекла в неудобном положении на твёрдых ступенях. Танцор медленно поднимается с места, вытирает остатки влаги с лица. Оборачивается, дабы вернуться к башне, но застывает на месте. На одной из дальних разрушенных лавок сидит он. Причина всех бед и стабильной головной боли. В полумраке храма Кавех отчётливо ощущает напряжённый взгляд, обращённый на него. Ему хочется только рассмеяться. Деймон и правда побежал к хозяину. Этого стоило ожидать. Аль-Хайтам поднимается со своего места. С тихой поступью, нечеловеческой словно, он проходит меж лавок к танцору. Чёрный шервани тонет в окружающей мгле, лишь вышитые золотыми нитями узоры на плечах и воротнике не дают потерять мужчину из виду. Кавех весь подбирается. Говорить ему не о чем. Если получится избежать какого-либо диалога, он будет крайне рад. Оставить события прошлой ночи и этого человека далеко позади. Но знает прекрасно, с горечью признаёт, перед ним не тот человек, способный легко отпустить желаемое. В конце концов, он правитель. — Мой свет, — произносит с благоговением низкий голос. — Почему в столь позднее время ты находишься в таком опасном месте и совсем один? У Кавеха всё внутри предательски сжимается от этого обращения. Оно всё ещё кажется интимным, краше всех услышанных за жизнь слов. И вновь звучит с искренностью, интонацией почитаемой, будто он относится к великому роду или является божеством. Ему приходится отвести взгляд. Не желает выдавать внутреннюю слабину из-за одного обращения. Пора сдерживать свои обещания о прекращении связи с этим человеком. Аль-Хайтам в свою очередь старается оставаться спокойным и сдержанным. Будто не он несся в этот храм с Деймоном и другими слугами на всех парах. Стоило ему только услышать о странном мрачном состоянии танцора, все дела отошли на задний план. Ни секунды не медлил, не раздумывал и не сомневался в том, что необходим здесь и прямо сейчас. Когда он прибыл, Кавех уже дремал. Выглядел он умиротворённо и спокойно. Не было желания тревожить его, поэтому император просидел здесь до его пробуждения в тишине. Стража осталась на улице. Им был отдан приказ не допустить взора лишних глаз. — Тебя что-то печалит? Аль-Хайтам держит дистанцию. Напор здесь ни к чему. Он останавливается в трёх шагах. Руки держит за спиной, не давая повода танцору для беспокойства. Сейчас ему явно нужно время. Императору же хочется его обнять, вдохнуть аромат волос, оказать поддержку не только словами. — Я хочу остаться один. Дойти до башни и лечь спать. Меня может сопроводить Деймон, если так будет спокойнее. — Ты всё ещё сердишься на утро? Кавех резко вскидывает голову. Он не мог представить, что из всех причин, император выберет самую пустяковую. Правда не понимает положение дел или не хочет понимать? Что за глупости он говорит? Танцор подавляет гнев как может, но на это сопротивление уходит слишком много его терпения. Он обессилен переживаниями и круговоротом событий. Очередного потрясения его организм точно не выдержит. И обсуждать проблемы с императором нет никакого желания. Это приведёт или к очередной ошибке, или к тотальному разочарованию. В первую очередь в себе. — Оставь меня в покое, — с многозначительными паузами между слов говорит танцор. На его лице мелькает недовольство. Аль-Хайтам не теряется и в лице никак не меняется. Внутри него вырастает тревога. На его глазах происходит резкая перемена их общения. Сегодня утром он проснулся с надеждой, что нашёл в жизни наконец нечто важнее правления. То, что придаёт ему самому сил, а не отбирает. Впервые перед ним человек, за которого он хочет бороться. Отстаивание интересов народа это его обязанность как правителя. Но желание быть рядом с танцором относится к его человеческой сущности. Она отвечает за цели в жизни, эмоции, чувства обыденные, не продиктованные правилами. Для него это всё впервые, и он сам понимает, что допускает ошибки. Но меньше всего он желает, чтобы промахи так сильно сказывались на столь важном человеке. У него есть цель освободить Кавеха. Не сделать своим, а дать шанс самому выбирать, где и с кем он хочет быть. И только этим была занята голова весь день. Даже связи Аято приходится впутывать, дабы обойти чужие законы. Не следует уставу, слушает впервые сердце и поддаётся ощущениям. — Я уйду, как только мы всё обсудим. Не хочу оставлять тебя в таком состоянии. Особенно если я тому причина. — Ты причина всего, что сейчас происходит. Твои необдуманные поступки, громкие слова, нарушение чужих границ. Словно ты не государь, а простак с улицы. Тебе напомнить, какая на тебе ответственность? Сколько людей верят в тебя и ожидают от тебя успехов в правлении во славу Сумеру? — на одном дыхании и с напором Кавех выдаёт мысли одну за одной, откровенно закипая. Невозмутимость во взгляде напротив распаляет его сильнее. — Глупое поведение. Недостойное. Мне оно ненавистно. — Значит вот что ты ко мне чувствуешь? — император сдерживается. Ради них обоих. Его всплеск эмоций не поможет в разрешении конфликта. — Этой ночью, мне показалось, ты был доволен. И мы сделали друг другу шаг навстречу. Оба этого хотели. — Закрой рот, Аль-Хайтам, — восклицает громко Кавех с раздражением. — Слышать тебя не хочу. И видеть более не желаю. Видеть тебя, император, сплошная боль для танцора. Взгляд твой тёплый и полный почитания ничего благоприятного не вызывает. Только заставляет мучиться. Ваши судьбы идут бок о бок, но никак не пересекаются в конце. Кавех не имеет права тешить себя иллюзиями. Не может встревать в естественный ход событий. Он лишний в этой истории. В политике, в Сумеру, в твоём сердце. Как и ты не должен поселяться в голове танцора. Для твоей великой особы там мрачно и грязно. Харума давно погряз в похоти и страданиях. И тебе не следует пачкать свои дорогие одежды в этом месиве. Спасать уже поздно, а тонуть вместе Кавех не разрешит. Из тех самых пагубных чувств, что злыми духами следуют за ним по улицам Сумеру. Кавеху больно выплёскивать свой гнев на императора. Будто сам себе одну за одной наносит раны. Но иначе его вряд ли отпустят. Лучше оттолкнуть сейчас, чем разгребать последствия. Аль-Хайтам выпрямляется как по струнке. Перемена чужой интонации приводит его в чувства. — Я оставлю тебя, как только мы разберёмся, почему мы оказались в этой ситуации. Мы решим эту проблему и более ты меня не увидишь, если таково твоё желание. — Почему? Потому что ты не соблюдаешь рамки. Думаешь, если император, то тебе не писаны законы? Не всё в этом мире подвластно тебе. Даже у твоей власти есть предел. И Харума один из них. — Не нужно тыкать меня в твой статус. Я прекрасно о нём осведомлён. Это не кажется мне проблемой. — Ты несёшь бред. Мне не о чем с тобой говорить. Похоть застилает тебе глаза. Кавех срывает с места, но внезапная хватка императора за кисть тормозит. Он касается прямо кожи. От этого вместе с болью в руке появляется неприязнь. — Пусти, — стихия, именуемая Кавехом, уже метает молнии. — Мы не договорили, — безучастно отвечает император, даже не оборачиваясь. — Я попросил поговорить со мной по-человечески. Никуда ты в таком состоянии не пойдёшь. Между нами не может быть обид и ненависти. — Ты снова пытаешься управлять. — Никак нет. Я пытаюсь достучаться до тебя, — Хайтам обращает взгляд на священное дерево. Ужасная сцена в храмовом месте. Могут ли боги быть на стороне его чувств? Прямо сейчас он бы не отказался от помощи извне. — Я беспокоюсь о тебе. Переживаю за твой рассудок. Поэтому, пока ты не придёшь в себя и мы всё не решим, ты никуда от меня не денешься. — Силой остановишь? — танцор кивает на руки, скривив губы. — Твоя благосклонность — делать мне больно? — Не только ты умеешь выходить из себя, — хватка заметно слабеет, но руку не отпускает. Кавех сейчас понимает, как нарочитое спокойствие тревожит его. Аль-Хайтаму не нужно метать молнии для устрашения. Вот о чём говорили люди, ссылаясь на его умение переговоров. — И я не хочу, чтобы ты видел в гневе меня. Что тебя так оскорбило? — Я не хочу продолжать то, что между нами происходит, — сокрушённо вздыхает Кавех. — Всё только начинается. И я готов за это бороться. — Бороться? Со словом Чжун Ли? Войной пойдёшь на мою родину во имя своих амбиций? — Я бы не доводил это до такой критичной точки. Не считай меня полным дураком. — Именно так это и выглядит. Одна мысль о ссоре двух правителей пугает Кавеха больше, чем наказание физической болью. Пусть он стерпит за всё это расправу, но не первые лица великих империй. Он ведь сам свидетель тому, что оба мужчины достойны своих постов. И такой союз нужно только усиливать. — Значит, мы смотрим в разные стороны. Сейчас меня заботит твоя судьба и твоё состояние, — он оборачивается к танцору через плечо и продолжает говорить. — Я разберусь со всем. От тебя я прошу того же, что и вчера: не сбегать от меня, не делать больно. — Ты сам причиняешь мне боль. Всё происходящее, — голос Кавеха звучал так, словно он погибал в этот момент. По ощущениям именно это с ним и происходило. Сумеру грозилась стать последним пристанищем его тела. — Пожалуйста, я не хочу битвы. Между нами, между нашими народами. Ты правильно сделал, уделив внимание принцессе. Так следуй этому пути. Это твоя судьба. — Я боготворю тебя, — Аль-Хайтам оборачивается всем телом, что бы коснуться свободной рукой щеки танцора. С щемящей сердце лаской он проводит пальцами по чужой коже в попытках успокоить, достучаться. Дать ощутить свою поддержку. Не только на словах, но и в действиях. — Но не думаю, что у тебя есть силы предсказывать мою судьбу или направлять её. Все люди творят её сами. В этих движениях, столь ощутимых, нежность со всего мира. У Харума разрывается душа на части. Он хочет податься ближе к императору, ощутить тепло, поддержку, защиту от всего, как это было недавно. Но в то же время разум твердит, что нужно бежать, иначе быть беде. Снова. Рядом с этим человеком он предаёт самого себя. Это ложный путь к счастью. Кавех так долго мечтал о подобных чувствах. Чтоб с головой в них утонуть, ощутить себя не только значимым, но и сильным с поддержкой партнера. Аль-Хайтам может свернуть горы ради них, он это знает, но здоровая ли это плата за отношения, которых нет? — Если ты правда беспокоишься о моём состоянии, то пожалуйста, не заставляй меня так сильно переживать. А всё, что между нами происходит, вызывает только тревогу. Я места себе не нахожу. — Это не так, мой свет,— с беспокойством отвечает император. — Разве только тревогу вызывают у тебя мои касания? — Хайтам медленно проводит пальцем по щеке, подбородку, спускается к шее. Кожа Харума горячая, в отличие от его собственной. — Разве мои слова тебя пугают и заставляют задумываться о плохом? — он отпускает чужую руку и кладёт свою на шею танцора. Медленно подходит ближе. Как и в первую встречу, боится спугнуть. — Мои чувства расстраивают тебя? — с бережностью он убирает белую прядь с лица. На его лике впервые появляется намёк на улыбку. Ему нравится смотреть на Кавеха. На разного Кавеха, только не убитого горем. — Если всё это губит тебя, я отступлю. Но хочу, чтобы ты знал перед принятием своих решений: я буду добиваться тебя. Даже если придётся столкнуться с нравами твоей империи. Найду решения, лазейки. Ты достоин этого. Весь день я думал только о тебе и тосковал без твоих рубиновых глаз. Без колких фраз и ехидной ухмылки. Моя голова занята только тобой. По всей видимости, сердце тоже. Каждое слово уничтожало прежнюю уверенность в конце их связи. Кавех наслаждается прикосновениями вопреки здравому смыслу. Его разум кричит о невозможности их союза. Мир никогда не примет императора и слугу как пару. Они так и останутся тайнами друг друга. Император создаст свою семью, и Кавех будет только приятным воспоминанием бурной молодости. Танцор уверен же, что более в своей жизни подобного не испытает. Если в самом начале его с головой захватывает чужой омут, то страшно подумать, что случится с ними обоими, когда всё это обретёт твердость. Хочется уличить сказанное во лжи, но сам понимает абсурдность этой затеи. Эта искренность так знакома ему, словно родная. И в ней нет желания получить что-то взамен. Император и впрямь тосковал целый день, а сейчас переживает. Не может отпустить расстроенного Харума в покои, потому что на той территории уже не сможет оказать поддержку. — Я не хочу это чувствовать, — умоляет вслух адептов танцор. — Я счастлив быть причиной твоих чувств. Их центром. Как я уже говорил, со мной такое впервые. И я не имею желания отказываться от такого подарка. Доверься. Мне хватит сил решить эту проблему. Я уверен, вижу это, в тебе много могущества, чтобы мы оба выдержали это и были счастливы в конце истории. Не сбегай от меня, мой свет. Хайтам притягивает к себе танцора и нежно целует в лоб. Кавех зажмуривает глаза, и предательские слёзы срываются по щекам. Там, где пару минут касался этот мужчина. Где ещё остались следы тепла его рук. Хайтам зарывается руками в волосы цвета белого золота, и они соприкасаются лбами. Харума будто не дышит. Аль-Хайтам переводит дух. Он ощущает облегчение, успокоив стихию. Кавех мог разрушить сам себя тревожными мыслями. Им обоим не хотелось говорить. Будто всё важное уже было произнесено. В тишине священного места оба начали искать ответы внутри себя. Только Хайтам уже всё решил давно. И сейчас лишь подтверждает свои мысли. Этот Харума становится важным, необходимым ему и дражайшим сердцу. Он откажется от него, только если танцор прямо скажет об этом. Если в самом Кавехе не будет ответных чувств. Но он не отпустит его ввиду страха. Хайтам полон решимости обратить чужое беспокойство в стойкую уверенность — у них всё получится. Однажды Кавех явит Тейвату свой истинный дух, и мир содрогнётся. И только Аль-Хайтам будет смотреть на это с восхищением.