agape

Деймон отбрасывает манеры, сдержанность и воинское выражение лица, когда с их приезда к храму проходит несколько часов. На улице уже откровенно тьма-тьмущая. Высокие деревья даже свет звёзд не пропускают на небольшую лужайку у священного здания. Из источника света у них остаётся только лампа. Орест оставляет её в центре между воинами и лошадьми. Её света хватает только отбрасывать мрачные тени на уставшие лица окружающих. И в случае чего, быстро подобрать оружие. Правда, Деймону и от этого пользы никакой. А вот мерзкая мошкара охотно слетается на их ночные посиделки. Только Деймон находится на земле, облокотившись на потрескавшуюся стену и сложив руки под голову ради мнимого удобства. Орест поит коней, в десятый раз проверяет сумки и узлы на деревьях. Последний из троицы, Кадмос, решает чинно обойти территорию. Между собой мужчины разговаривают мало. Пусть они и входят в единую шестерку, но общего у них буквально как у случайных знакомцев. Обсуждать причину их присутствия в этой части столицы запрещает Орест. И когда смотришь в его строгое лицо, из головы исчезают любые попытки докопаться до причин. Деймон в этой тишине понемногу сходит с ума. Он раздумывает о правильности своих действий. Ему пришлось поступить именно так, как сказал Кавех. Иначе места бы себе не нашёл вдали от взъерошенного танцора. Сам тогда понял, что в этой ситуации он последний человек во всём мире, способный оказать поддержку или даже выслушать. У них далеко не та степень близости. Их объединяет пара фраз и его обязанности. В подобных ситуациях не мог не позвать императора на помощь. Чудно, как быстро Аль-Хайтам сорвался и вызвал с собой лучших меченосцев. Очередное подтверждение важности этой связи для него. Кавех или правда не видит, что кажется слишком глупым для его ума, или не желает замечать это внимание и попытки его уделить. Всё так запутанно. И так охотно Деймону об этом посудачить в этот ужасно унылый момент. Напротив него только серое лицо Ореста. Рот открой — точно земли натолкает, чтобы заткнуть. С Аресом было бы ещё сложнее. Тот, наоборот, обычно не затыкается, и инстинкт убийцы просыпается в нужный момент уже на рефлексах. — Ну, спрашивай, — ой как рискуешь, Деймон. Орест устроит тебе такую взбучку, что лучшие лекари не помогут. — Что я должен спросить? — вопросом на вопрос. Мужчина с алыми волосами даже головы не поворачивает в сторону собрата. — Что хотел, — Деймон отталкивается от стены и принимается перебирать пальцами траву вокруг ног. Вообще-то Орест и правда ничем не интересуется. Это лишь глупый ход, а именно такие обычно срабатывают у Деймона, чтобы разбавить скукоту бесцельным общением. — Оставь свои шутки для Ареса, — в его голосе сквозит неприкрытое негодование. Будто бывает иначе. Два болтливых чудака вечно доставляют проблемы. Особенно своими разговорами. — Тогда спрошу я. По степени солнца, насколько ты недоволен моим назначением: лёгкий удар или ожог? — Пепел, — без промедления отвечает старший воин Махайра. — Радует лишь, что тебя наконец вытащили в мир людской. Якшался со всякими по свету. Удивительно, как заразу в империю не затащил. — Боже, сколько слов ты, оказывается, знаешь, — в восхищении Деймон кивает головой и поднимает взгляд. Теперь Орест на него смотрит. Но как и всегда, он больше схож со статуей, чем с живым человеком. Его интонации чаще всего стальные, лишённые эмоций и их оттенков. Взгляд светло-карих глаз отдаёт апатичностью и равнодушием. Даже в момент поединка он особо не меняется. Говорят, Орест некогда был на хорошем счету в армии Мондштадта. Вроде руководил отрядом наблюдения или что-то из этого. Но со сменой власти в их королевстве за стеной что-то пошло не так. Орест оказался за бортом и примкнул к кочевникам. Неведомые пути привели его в Сумеру, а нескромные таланты обратили на себя внимание имперской семьи. Воин взбирался по карьерной лестнице исключительно своим трудом. Начинал с обычного оружейника, а сейчас прикрывает спину самого императора. Такому упорству остаётся только позавидовать. От Ареса Деймону приходилось слышать, что кочевники те были не совсем простые, но в детали он не углублялся. Просто обозначил, что именно в период странствий у парня проснулась жажда к убийствам. Орест считается сильнейшим воякой Махайра. Только не стоит упоминать этот факт в присутствии Ареса. Тот никак не может смириться. — Тебя тоже смущает связь императора с этим парнишкой? — в лоб уже спрашивает Деймон. — Я не намерен обсуждать с тобой дела Аль-Хайтама. И тебе лучше держать рот на замке, — чеканит каждое слово Орест. — Это касается только их двоих. — Так-то оно так. Просто странно всё это. Меня вытащили из Фонтейна ради этого юноши, хотя в городе был тот же Кадмос. Почему именно я? Разве ему что-то открыто угрожает? — Выполняй свою работу молча. Деймон беззвучно закатывает глаза. Все так избегают ответов на эти вопросы, будто всемирная тайна. Деймон давно не был в столице, но сейчас его не покидает ощущение, что с приездом чужестранцев ритм жизни вокруг круто меняется. Перспектива свадьбы, тайные встречи, само его присутствие здесь уже говорит о чём-то большем, чем о приказе сопровождать парнишку от башни к башне. За бойцом ещё ни разу не приставляли человека. И на манжетах формы долгие годы красовались крылья. И тут вдруг ленты, Харума, влюблённый Аль-Хайтам. Все катится в тартарары. Перспектива сидеть на первых рядах арены представляется симпатичной, но хочется заранее знать плату за выступление. — Да уж, с Аресом и правда приятнее работать, — с досадой заключает Деймон. — У вас это взаимно. Рты закрывать не умеете. — Это уже грубо. Мы же всё-таки один полк, так сказать. Нам нужно общаться и быть в курсе дел друг друга. А вдруг помощь понадобится? — Вот к нему за ней и обратишься. Упасите милостивые боги от такой перспективы. Просить у этого змея помощи! Дурно становится от одной только мысли. Он выдаст в ответ взаимную просьбу или запишет в должники. А уж Деймон научен опытом — с него спросят вдвое больше спустя время. Арес пусть и компанейская личность, но некоторые черты его характера отталкивают, если откровенно не пугают. А с возвращением Деймона в город Арес стал ему уж слишком часто попадаться на глаза. Он тут и там плетётся, заговорить пытается. Скучает, мол. К чёрту такое внимание. — Следи за этим артистом, — внезапно говорит Орест. Замешательство на лице со шрамом можно рассмотреть в этих потёмках. — Он важен Аль-Хайтаму. Если ты допустишь ошибку, он выгонит тебя из империи. — Всё настолько серьёзно? — Не имеет значения. Даже ослу понятно: он бы не доверил это дело тебе, не будь там подводных острых камней. Поэтому держи ухо востро и клинки наготове. — Ты же знаешь, — хитро ухмыльнувшись, воин подмигивает старшему. — Голыми руками удушу.

***

♫polnalyubvi — лишь бы не снилось

— Тебе стало хоть немного спокойнее? Аль-Хайтам задаёт этот вопрос уже в другой обстановке. Всё в том же сыром, заброшенном храме, о восстановлении которого мысли закрадываются в его голове все прочнее от длительного пребывания. Они занимают место на ступенях. Кавех сидит меж разведенных ног императора спиной к его лицу, на пару ступеней ниже. Ощущает невесомые касания к волосам. Император поглаживает, перебирает пряди. Медленно водит пальцами по коже головы. Кавеха это расслабляет, но не заставляет забыть причину их постоянных стычек. Может, император прав был. Подобное решать нужно на трезвую голову. И сейчас он чувствует себя готовым к конструктивному диалогу между ними. — Я всё ещё хочу уйти, — танцор ведёт плечами. Хайтам, перебирая волосы, костяшками касается шеи. По телу пробегает рябь мурашек. — Тебя никто не держит, — услужливо напоминает голос позади. — Знаю. — Ты мне расскажешь? — Твоя женитьба, — Кавех придаёт голосу твердости. Ему в этот момент как никогда необходима уверенность. Время расставить всё по местам. Ощущение внутри, будто только к этому диалогу и готовился всю жизнь. — Ты ведь понимаешь, что это необходимо? — Понимаю, — к счастью, Харума не видит скорбной улыбки на чужом лице. — Я не имею ничего против принцессы. По ней видно, что она хороший человек. И как невеста будет прекрасна. Но я не питаю чувств к ней и симпатий к факту обязательной свадьбы. Кавех впервые смотрит на ситуацию с точки зрения государя. Он ранее не интересовался его отношением к предначертанному. Не задавался вопросами, что ощущает человек, привыкший владеть, когда ему навязывают решение и правила. Вся жизнь у императора на ладони, по щелчку пальцев всё самое лучшее и по первому же требованию. Перед ним встают на колени, склоняют головы. Он зависит только от буквы закона своего государства. И как теперь он ощущает себя, будучи загнанным в рамки долга создания семьи? Учитывая немаловажный факт, что кто-то иной выбирает ему спутницу и даёт советы. — Мы с ней говорили о тебе, — со смущением начинает танцор. Он берёт в пальцы край своей туники и начинает нервно сминать ткань. — Не буду вдаваться в подробности, — чувства принцессы он оставит при себе. — Одно скажу: она чувствует ответственность перед Чжун Ли. Здраво оценивает важность этого союза. И хочет приложить все усилия для помолвки. На неё давит невероятная ответственность в юные годы. — Принцессы всегда проходят через это, — без радости напоминает Хайтам. Он наматывает на палец золотую прядь и отпускает. Касаться к Кавеху всё равно что к солнцу. Он ощущает душой обмен спокойствием и уверенностью между ними. Всё это кажется сном, и просыпаться он не намерен. — Да уж, — Кавех ухмыляется с толикой озлобленности. — А наследники просто ждут достойный товар. — Я тоже? — император наклоняется к чужому плечу. Косится на прекрасный профиль юноши. Замечает, как чужие губы поджимаются. Снова говорит не подумав, а сейчас сам себя ругает. И явно смущается, ощущая близкое к коже чужое дыхание. Хайтам нежно улыбается этой реакции. Смущённый Харума точно стрела в самое сердце. Аль-Хайтам отстраняется через мгновение. Держит дистанцию. Проявляет уважение. Не будет сбивать чужой настрой на разговоры своим желанием. Будет ещё время налюбоваться чужими эмоциями, их быстрой сменой. Кавех как открытая книга, и это не делает его слабым. Скорее, завораживающим в глазах государя. Искренность всегда приковывает взгляд, обращает взор, заставляет всматриваться. — Я рад, что ты пригласил её в сад. Для неё это важно. И посол, думаю, понимает, что дело имеет все шансы сдвинуться с мёртвой точки. Действуй в том же духе. — Есть ли в этом смысл при моём нежелании жениться? — Что значит желание? — резко вопрошает танцор и голову поворачивает к Хайтаму. — Тебе нужна жена, семья, наследники. Или ты планируешь править вечно? — На всё воля богов. Может, я их любимчик? Сделают и меня бессмертным, — Кавех поднимает взгляд к священному дереву за их спинами. Выругаться бы, да вера не позволяет в таком месте. Хотя сегодня он успел проявить достаточно гнева в святилище. — Нет никакой радости в вечной жизни. — Только если не с кем её разделить. Смущается. Харума отворачивается быстро. Прячет лицо, ощущая, как начинают пылать алым собственные щёки. Он не перестаёт попадать в эту ловушку. Представляется она ленивой интонацией и громящими всё живое внутри словами. В очередной раз сопоставляет, копается в значениях услышанных слов. Намёк? Издёвка? Проверка на его собственную стойкость? Если последнее, то Кавех осознаёт своё поражение. Пора придумать собственные рычаги влияния на сердце императора. Пора бы уже сбить эту спесь с него. — Я попробую уладить всё без вреда для принцессы. Император кладёт руки на чужие плечи. Сначала аккуратно проводит пальцами по мягкой ткани, по рельефу небольших мышц и следит за тем, как тело танцора слегка содрогается. Ладонями мягко разминает и гладит предплечья. Замечает, как волной сходит прежнее напряжение и скованность тела в руках. Только холод кожи беспокоит. Не хотелось, чтобы Кавех заболел. — Это разобьёт ей сердце. Не хочется озвучивать чувства принцессы. Это её сокровенное. Она доверяет Кавеху, поэтому открыто говорит о симпатии и желании быть ближе к этому мужчине. К тому самому, который сейчас чуть ли не в объятия берёт, лаской своей приручает загнанного зверька из чужих краёв. От глаз всего мира прячет в этом храме. Не только его самого, но и собственные чувства к Харума. Вся их связь строится на тайнах и секретах. Жаркие споры и нежность на кончиках пальцев. Молнии в глазах и следом обожание. Кавех так много чувствовать попросту не привык. Вся его жизнь была циклична. Чувства имели сценарий, эмоции были подчинены разуму и обстоятельствам. Каждый взмах руки имел цели — соблазнить, отвлечь внимание или, наоборот, привлечь. Всё было расписано как по учебникам до приезда в Сумеру. До опаловых глаз напротив и развевающего все прежние принципы императора. Не удаётся уловить нить последствий. Разрушается он или обретает новый опыт? Растворяется в этом человеке или, наоборот, находит силу прежде незнакомую? Разве имеет он право на самого государя? — Кавех? — окликает император. Замечает застывшие пальцы и их дрожь. — О чём задумался? — О юной Гань Юй, — вынужденно лжёт. — Что бы ты ни сделал, это будет больно. — Я позвал её в сад лишь по необходимости. Могли появиться вопросы при дворе. Дурной тон — игнорировать такую гостью. Мне нужно быть предусмотрительным. Я не хочу играть с её сердцем. У неё впереди вся жизнь из чего-то подобного. — Это звучит жестоко. — Поверь, расти в правящей семьей не имеет ничего общего с гармонией, спокойствием и блажью. Каждый сталкивается с проблемами. И будет решать их всю жизнь из-за клейма высокого рода. Всё кажется простым только со стороны. — Какие проблемы были у тебя? — Харума интересно вдруг узнать, в чём боль императора. Свою собственную он так часто озвучивал, а о чужой ничего не знает толком. Каждый за власть вносит свою плату. Чжун Ли в своё время потерял супругу. Вся империя держала семь дней траура. И на последний были запущены фонарики. Они взывали к императрице на небесах. Напоминали ей о народной любви, о почитании и своей скорби. Освещали путь к родному дому, где ей будут рады всегда. Где ждать её будет вечно супруг и подрастающий сын. Что на алтаре империи оставил Аль-Хайтам? Кавех разворачивается всем телом, принимает положение вполоборота, опираясь одной ладонью на собственное бедро. Не остаётся незамеченным, как слегка отшатывается император. То ли близости боится, то ли выдать больше, чем готов. Рубиновые глаза насквозь прожигают любопытством. В них готовность принять всё услышанное, что бы там ни было. Впервые в Кавехе отражается вдумчивость. — Почему тебя это интересует? — вполголоса спрашивает император. — Я хочу знать, что за человек испытывает ко мне чувства. Найти источник твоих сил идти против правил. Кавех затаивает дыхание. Сам удивляется, как складно всё это вырывается из его рта. Но взгляда он не отводит, не прячется. Хочет побыть немного открытым, иначе не имеет права спрашивать того же с другого человека. Пусть видит император его интерес. Если Кавеху суждено в нём раствориться, то только с уверенностью, что человек того достоин. — Моя мать возненавидела меня, когда Аято передал мне трон. По закону старшинства он обязан был стать императором. Но отрёкся сразу же после смерти отца. В последнюю нашу встречу она отвесила мне пощёчину. Ей претила сама мысль нарушения порядка. Моего брата она всячески задабривала перенять власть в его руки. На мне срывалась при каждой встрече. Затем она покинула дворец. Обещала вернуться только при условии, что на троне законное место займёт старший брат. — Почему она так отреагировала? Ведь власть в любом случае осталась в руках семьи. — Для неё нет ничего важнее законов. Семейные узы ничего не значат перед традициями. Аято говорил, что по этой причине отец и охладел к ней в один момент. Деспотичность вытравила любовь, материнство и человечность. Брат понимает, что её хорошее отношение к нему это только попытки сменить решение. Она одинаково относилась к нам. Никаких любимчиков. Просто мы были наследниками, а не сыновьями. И в самый важный момент подвели. Взгляд императора погасший отличается от привычной уверенности. Словно снова ребёнок сидит перед Харума. Без отца и матери. Только с поддержкой брата держится, дабы не свалиться под давлением обязательств. Кавех представляет, как маленький Хайтам взрастает в тени старшего брата. Тень эту отбрасывает его собственная мать. Строгим тоном воспитывает старшего наследника, забывая о наличии младшего. Представляет, как переполняется её чаша возмущения по причине отречения главной надежды. Кавех всё это ясно видит в блеклом взгляде напротив. Семейную историю великой империи. Где за закрытыми дверьми первым соперником действующего государя становится родная кровь. Кавех в глаза не видел эту женщину, но сомневается в своей сдержанности, если встреча всё-таки случится. Сколько жестокости должно быть в человеке для разрыва крепких уз во имя государства? Фигура матери всегда казалось ему куда благосклоннее и человечнее отца. Мужчины часто склонны возлагать все надежды на наследников. Здесь же обычный устрой переворачивается с ног на голову. Кавех испытывает странную благодарность Аято. Он явно за брата вступается. Их братские узы раскрываются с другой стороны. Словно младший несёт тяжкий крест, а старший расчищает путь и прикрывает тыл одновременно. Чушь все эти разговоры о соперничестве. Ни черта они не знают. — Мне не нравится печаль на твоём лице. Голос императора пробивается словно сквозь толщу воды. Кавех понимает, что глазами упирается куда-то в чужую шею. Хайтам нежно щеки касается и приподнимает его голову. Жестом на себя посмотреть заставляет. Харума часто моргает. Старается согнать со своего лица намёки на слёзы. Жалость ещё никому в жизни счастья не приносила. Просто неожиданно было ему услышать нечто подобное о человеке столь спокойном, не озлобленном и открытому миру. В нём нет обиды от событий прошлого. Он словно принял это умом, но не оставил в своей душе даже отголосков. Кавеху хотелось бы так же пропускать боль и не калечить себя. Научиться бы очищаться от неё ровно так же. — Я тебя расстроил? — Аль-Хайтам поглаживает щёку танцора большим пальцем. Невольно губы поджимает в скорбной полуулыбке. Сердце у него не на месте от тоски в рубиновых глазах. — Это дела минувших дней. Тебе не о чем переживать, мой свет. Я рассказал тебе это, потому что ты попросил. Хочу быть честен с тобой. И мне нравится, что ты мною интересуешься. — Теперь причина твоей нелюбви к правилам очевидна, — без радости кривит губы танцор в ухмылке. — Я уважаю традиции и правила. Но также имею право с ними не соглашаться. — Как государь — нет. Ты лицо закона. Если сам не соблюдаешь его, то как можешь требовать это от народа? — Если человек нарушит правило во имя благой цели, я не отдам его палачу. — Я твоя благая цель? Хайтам кладёт руку на чужую шею и, слегка надавливая, привлекает себе. И Кавех тянется к нему, как к яркому огню в ночном мраке. Манит блеск зелёных глаз с оттенком опала. Осторожность в движениях. Заметно сбивается дыхание государя, стоит Харума телом ближе подвинуться и свою руку перенести на чужой торс. Кавех не находит объяснений этой тяге. Только ощущает себя зачарованным, лишённым разума и воли. Он к императору не только телом льнёт. Вся его сущность хочет быть ближе, слушать низкие интонации, ощущать незабываемый взгляд этот, согреваться в касаниях. В нём умирает сейчас что-то. Это повторяется снова и снова. Но впервые за эти сумбурные дни внутри не ощущается пустота и неправильность. Наоборот, происходящее наполняет жизнью, новым чувством, стремлением. Поддаться? Даже представить страшно, что он вверит этому человеку самого себя. В мире, казалось, нет такого человека, который разгонит тяжёлые тучи над головой, покажет путь без терний и сомнений. В мечтах ни разу образ не возникал кого-то малость похожего на Аль-Хайтама. Давно смирился с бесконечным одиночеством. Сделал это своим выбором. — Я наслаждаюсь нахождением рядом с тобой, — на этих словах Кавех придвинулся ближе. Император теперь смотрит на Харума снизу вверх. У алтаря священного храма он глядит на истинное божество. Готов возлагать ему дары, приносить жертвы, себя без остатка отдать. Кавех даже не догадывается, сколько власти над чужим сердцем у его рубиновых глаз. — Доверься мне, как я доверяю тебе. — Неужели тебе совсем не страшно? — шепчет загнанно Кавех. Рассматривает лицо императора в деталях. Запоминает нежность в острых чертах. Пряди серебра на бледной коже. — Сейчас я боюсь только потерять тебя, мой свет. Отказ от тебя тоже повлечёт за собой последствия. Они страшат меня больше традиций. У Кавеха нет смелости ответить тем же. Принять эту истину, которую с яростью отвергал снова и снова. Он опускает лицо, чтобы нежно коснуться чужих губ своими и замереть. Ещё не придуманы слова для объяснений собственных эмоций в этот момент. Он своими способами попробует передать это чувство. Без сценария и наигранности, как бывало с другими. Кажется, впервые в жизни он целует кого-то так искренне. С робостью и страхом быть отвергнутым. — Я тоже. Император соглашается вслух с неозвученными чувствами танцора и следом накрывает чужие губы своими уже с большей уверенностью, делая поцелуй глубоким, проникновенным. Вкладывает в него тоску, желание, силы бороться за призрачный шанс. Зарывается одной рукой в золотые волосы, к себе прижимая, второй изучает изгибы пластичного тела. Того самого, которое очаровало в первую встречу. Но не так сильно, как языки пламени в глазах цвета крови. По спине нежно мажет ладонью, и Кавех расценивает это за приглашение. Он позволяет себе наслаждаться моментом по-человечески, без печальных мыслей. Владеть тем, кто правит целой империей. Без стеснения танцор занимает место на чужих бёдрах, подогнув колени. Руками опирается на сильные плечи. Потому что голову, по ощущениям, кружит невероятно. Впервые понимает, как земля может уходить из-под ног. Остатки трезвости выбивает движение языка императора по нижней губе, глубокий вздох. Мгновение захватить воздух и следом снова целовать. Нежно и влажно, без робости и сомнений, касаться языками, теряя мостики к жизни, что была до. Заставляет сильнее вцепиться в плечи. Только ткань шервани спасёт от следов на теле. Оба жадно хватают воздух, наконец оторвавшись. Рубиновые глаза пьяно пялятся на влажные губы императора. Качнувшись на бедрах невзначай, он с восторгом улавливает сдавленный стон из уст императора вибрацией по телу. Сильные руки обхватывают талию по бокам. Аль-Хайтам рисковать не намерен. Снова контролировать пытается. Но стихия в его руках неподвластна ничему, кроме эмоций своих. И во всей неправильности гореть им вместе. Кавех вновь двигает бёдрами, подмахивает вызывающе, откровенно. Стискивает пальцами серебряные волосы, заставляя императора слегка запрокинуть голову назад. Хайтам повинуется молча, прикрыв глаза, руки сжимает сильнее на чужом теле. Не отпустит. В обиду не даст. Харума будет плясать на императорском троне. Аль-Хайтам запомнит эти глаза, одурманенные желанием, и свой слабый стон. Будет вспоминать, как выглядит его слабость, кому он поклоняется. Чувства к заморскому танцору готов возвести в свой собственный культ. Танцор сыплет на шее императора поцелуями, вдыхая аромат масел. Аль-Хайтам пахнет цитрусами, горечь и сладость мандарина. Кавех мажет носом по чужой коже и глубоко вдыхает. Ему хочется запомнить досконально, чтобы после узнать в толпе по одному дуновению ветра. Волосы императора рассыпаются в руке, он снова собирает их и оттягивает, слышит сдавленный стон сверху, уже второй. Вот как звучит его власть над чужой волей. Как подчиняются великие мужи. Целует, кусает, едва втягивает кожу своими губами, не желая оставлять следов. Остаться тайной для всех, но ярким воспоминанием императора. Все, кто были до, забываются в дымке разума из страсти и желания одного конкретного человека. Сделать Сумеру последним своим пристанищем уже не кажется плохой перспективой. Только бы Аль-Хайтам рядом был. Дерзкие укусы вызывают у императора улыбку. Нрав Харума никуда не девается. Он по природе своей жаден. Слова его говорили одно, а тело твердит совершено об ином. Пусть только не останавливается. Пусть прочувствует минуты господства. Потому что иначе уже не получится. Это превратится в зависимость, обретёт оттенки одержимости. — Мне нужно возвращаться в башню, — шепчет танцор. Целует скулу, поднимается к щеке. В его голосе звучит обида. Словно дитё, которого отвлекают от радостей жизни. Не может перестать касаться, но жизнь вне храма не растворяется в ночи бесследно, оставляет за собой правила. — Я бы хотел остаться с тобой, но не могу. — Я знаю, мой свет, — император обвивает руками талию и к себе прижимает. — Деймон тебя проводит. — Он здесь? — встрепенувшись от возможных свидетелей, танцор слегка отталкивает императора от себя. — А если бы зашёл? — Не зайдет. Им велено наблюдать за округой. Мало ли кто грехи замаливать придёт. — Он ещё и не один, — вымученно стонет Кавех и роняет лицо в плечо мужчины. — Можно Орест не будет смотреть на меня, когда я выйду? Ты ведь не мог прийти без него. — Боже, он тебя так смущает? — бархатный смех императора будто озаряет мрак храма. — Мне начинать ревновать? — Скорее бояться. У него на лице желание только прибить меня. — Не переживай. Он на всех так смотрит. — Да, спасибо. Сразу отлегло. Танцор медленно поднимается на ноги. Только сейчас осознаёт, что творил по воле взаимного желания. Вальяжная поза императора на ступенях нисколько не помогает. Он лишь специально отставляет руки назад, опираясь на них, будто заставляет смотреть, где только что был Харума — на императоре Сумеру. Это добивает. Танцор закатывает глаза, потому что в храме ругаться нельзя. Делать то, что он сам тут устроил мгновение назад, в общем-то, тоже. Но что сделано, то сделано. Придётся снова отмолить грехи. — Посол начал задавать вопросы, — осторожно говорит Кавех и обнимает себя за плечи. Без контакта с телом императора прохлада ощущается сильнее прежнего. — Думаю, нам нужно сделать перерыв в наших встречах. И принцесса... — Я тебя услышал сегодня. Когда захочешь увидеть меня, просто скажи об этом Деймону, — поднимается следом и начинает отряхивать одежды. — А его я как найду? — Он служит тебе, поэтому без проблем найдёшь. Сложно отыскать его, когда он этого не хочет. Я не буду больше красть тебя. — Найдёшь другую жертву? — в шутку интересуется Кавех, но улыбнуться не получается. Аль-Хайтам замирает, придерживая свой воротник. Снова сомнения. Иначе будь это насмешкой, за фразой следовала бы улыбка. Но Кавех только опускает свои чудесные глаза в пол. Император подходит к юноше, касается пальцем его подбородка, заставляя смотреть на себя. — В моём сердце место только для тебя, — и следом целует в уголок губ. Без страсти и похоти. С прежней нежностью, которая в нём начинает работать от одного только взора на танцора. — Когда начнёшь сомневаться в нас, вспоминай мои слова. Когда начнёшь скучать, — он опускается к уху и говорит так близко, что Кавех ощущает касание его губ. — Вспоминай, как ты касался меня, как я целую тебя на своих бёдрах. Император первый выходит из храма в тёмную ночь. Харума задерживается, занятый тем, что проводит пальцами по своим губам.

***

— Достанешь клинок, и я им же отсеку твои руки. Чайлд надеется, что сейчас он закроет глаза и проснётся в своей бедной, обшарпанной комнате в доме шталмейстера. С потолка на него будут смотреть деревянные балки, а желудок вот-вот начнёт мутить от лошадиной вони. Потому что окна его комнаты, столь любезно выделенной главным идиотом конюшни, выходят прямо на стойло. Все прелести гостевого дома с участием животных. Вот только это не сон, и свой самый страшный кошмар он видит наяву здесь и сейчас. Взмах его руки перехватывает чужая. И судя по щелчку в своей кисти, капитан Айкабун прекрасно понимает, что его ждёт невероятная выволочка. За его спиной буквально стоит смерть. Не отпускает, лишь сильнее сжимает в кольце запястье. На фоне этих длинных пальцев оно выглядит чуть ли не игрушечным. И при желании он и правда переломит не моргнув глазом. Чайлд поворачивает голову назад. Гиблое дело. Чёрная маска прячет лицо до самых глаз. Этого достаточно, чтобы ощутить всю силу императорского недовольства. Правая бровь Чжун Ли вопросительно изгибается. Это напоминает не злость, скорее ярость, плавно перетекающую в бешенство. Вот так и умрёт прославленный Аякс, капитан Айкабун. — Ты кто такой? — выкрикивают мужчины без разума и чувства самосохранения. Судя по лицам, воды, чтобы умыться, они тоже не нашли в своё время. Но поздно уже подумывать о таких мелочах. Их тела бережно сложат рядом. Император устроит братскую могилу из кучки идиотов. — Я не с тобой разговариваю, — отвечает им Чжун Ли без желания даже дернуться в их сторону. Он жадно выискивает в голубых глазах объяснение. Но взамен ему находит только страх. Правильно боится. — У нас с рыжиком дела. Давай ты дальше гулять пойдёшь. Не хочется руки марать ещё и о тебя, — фамильярное обращение отвлекает от созерцания гнева. Чайлд громко шипит, приказывая закрыть рты. Будут продолжать в том же духе, всех костей не соберут для похорон. — Аякс, объяснишь? — Да он невменяемый, — очередное вмешательство от четырёх мужиков напротив. Стоят полукругом и в недоумении между собой переглядываются. — Быстро с ним закончим, — один из них делает шаг вперёд. Чайлд вымученно стонет и свободной рукой шлепает себя по лицу. Вместе с этим он успевает услышать звук стали, вынутой из ножен. Кто-то из этой кучки глупцов все-таки решился обнажить меч против Моракса. — Я же попросил закрыть рты.

***

Нужно отдать должное. Иногда у императора Чжун Ли появляются намёки на наличие юмора и определенной доле саркастичных уловок. Удивительное дело, как, казалось бы, не такое уж и ужасное наказание сроком всего в три дня, смогло уничтожить настроение капитана на первых минутах. И первый свой день он вспоминает только с обилием ругательств, никак иначе. Как бы ни обожал императора, но ему кажется невозможным сегодня при встрече не пилить взглядом дыру в нём. Чжун Ли прибывает в конюшню за руку со своим чудесным, ангельским Сяо. Малыш от отца далеко не отходит. Десятки лошадей стоят вдоль ограждений левады. Пусть все привязаны, разгуливать ребёнку без сопровождения опасно. Поэтому стоит императорской семье появиться на территории, шталмейстер начинает орать через весь участок, после чего конюхи, с поклонами и короткими приветствиями перед государем, начинают уводить животных в стойло. С места не двигается только Чайлд. Хуже только в порту рыб потрошить. Вместо прямых обязанностей, он ленивым шагом направляется к именитым гостям. Мальчишка сам срывается с места, отпуская отцовскую ладонь, и кидается в объятия капитана. Юноша подхватывает ребёнка и несколько раз кружит в воздухе. Его детский смех он любит, а детей в целом не очень. Сяо вообще исключение из всех правил. В нём уже столько бойкости и гордости от отца, что пора браться за голову. Второго Моракса может и переживёт империя, но Аякса точно сведёт в могилу дуэт отца и сына. Пока он наслаждается видом радостного детского личика и звонким смехом. Капитан опускает дитя и встаёт перед ним на одно колено. — Ты готов к скачкам? — Чайлд щёлкает дитя по носу. Тот морщится, ощущая неприятный запах от рук. Он ещё не знает, что во всём повинен его родной отец. — Папа долго не брал меня сюда, — мальчика обиженно дует губы. Его не смущает папа за спиной. Пока он общается с одним из конюхов, у сына появляется отличная возможность надавить на жалость самого капитана Айкабун. — А ты почему здесь? Ты весь грязный. Чайлд опускает глаза на замызганные сапоги в грязи, потасканную одежду цвета земли, ремень, который ни черта не держит огромные штаны. Ему приходится с незавидным постоянством следить за внешним видом. Шталмейстер здесь сущий Дьявол. Ни на секунду не задумывается о личности перед собой. Без страха отдаёт наказы, возмущённо ворчит и пропускает мимо ушей жалобы капитана. Ведь его звание, как и обещал император, здесь недействительно. И это ощущается унизительно. Как лицом в то самое, что он убирает каждый час. — Люблю лошадок, — Аякс изображает самую неискреннюю улыбку из всех возможных, глаза его превращаются в две щёлки. Пусть дитя не видит, как он взглядом из-под длинных ресниц пытается уничтожить его папашу. Чжун Ли как раз освобождается от обсуждения визита. Затем взор переводит на диалог сына с наказанным капитаном. По странной причине не идёт к ним, а с интересом наблюдает за их взаимодействием. Он уже давно привык к симпатии сына. Тот не раз называл Аякса примером для подражания. А всё потому что проблемный подчинённый во всем потакает ребёнку, даже умудряется забирать с занятий или красть его у нянек. Где они только ни гуляют. От рассказов, Чжун Ли уверен, рано или поздно появятся седые пряди. Но вместе с тем императору как никогда спокойно от подобной компании сына. На капитана можно положиться. Его странная любовь к чужому сыну всегда поражает с новой силой. Он совсем иной с Сяо, более мягкий, беззаботный. И всегда заставляет наследного принца громко хохотать. Чжун Ли находит их взаимодействие определенно трогательным. Наблюдая, он непроизвольно начинает улыбаться. Глаза бегают между двух парней, следят за их реакциями друг на друга. Они о чем-то чудно спорят между собой. Чайлд отводит взгляд на императора. Закат делает его волосы буквально пламенными, улыбка сияет ярче. Чжун Ли смахивает с лица наваждение и наконец подходит к неразрывному дуэту. — Сяо, тебя ждёт Реми. Он прокатит тебя пару кругов, потом я присоединюсь. Сын согласно кивает. Но перед тем как убежать, крепко обнимает Чайлда. У императора и его подчинённого синхронно округляются глаза. Тарталья даже не сразу обнимает в ответ. Его смущает столь открытая любовь. Однако не отталкивает. — Что обсуждали? — интересуется император уже наедине с Аяксом. — Да так, — пожимает плечами юноша с прозорливой ухмылкой. Его взгляд нарочито проходится по императору: бриджи для конной езды, белое хаори до колен и кофта с высоким горлом, но без рукавов. Смотрит дольше, чем положено. Это остаётся незамеченным. Император толкает его под рёбра пальцами. Ахнув от неприятной боли, Тарталья решается сострить. — Говорил твоему сыну о твоих бёдрах в этой одежде. — Женских бёдер тебе мало? Чайлд не успевает ответить. Взмахнув рукой и поправляя подол хаори, император с нарочитым игнорированием уходит в стойло. С его гордостью пора что-то делать. Но что действительно удивляет Аякса: он услышал ревность? Чжун Ли даже оскорбить не удосужился, только сослался на недавнюю ситуацию со странной интонацией. — Отсюда вид ещё лучше! — кричит в спину временный конюх. После этих выкриков император показательно сцепляет руки за спиной. Что-то меняется. Чайлд пока не может дать этому чёткое определение, как и понять, в какую сторону ему нужно двигаться. Но что-то иное есть в сегодняшнем Чжун Ли. После всех серьёзных разговоров они будто возвращаются к их лучшим временам. Тем самым, когда Моракс за шкирку вытаскивал капитана из учебного корпуса своего сына. Или когда они коротали время в чайной, за отделяющими их от общей массы шторами, и обсуждали что в голову взбредёт. Чёткая иерархия была только в первые два года жизни тогда ещё подростка из Снежной. Император сам ослабил рамки, за что теперь платится каждый день и проклинает перед сном одно единственное имя. И всё же временный конюший рад, что они возвращаются к прошлой легкости. От своих слов добиться чужого сердца Аякс не откажется. Не в этой жизни. За представителями императорской семьи следуют уже закреплённые работники конюшни. Чайлда не подпускают. Ему остаётся следить за прогулкой семейства у входа левады. Закинув одну ногу на деревянную балку, он прикусывает маленькую травинку. Наблюдение за этими двумя вызывает тепло внутри. Сяо на лошади заливисто смеётся, забавно старается держать спину. Видно как его смущает рядом идущий учитель. Но сегодня его первый день в седле молодого жеребца. Сделав пару кругов галопом, к его неспешной прогулке присоединяется отец на чёрном коне. Медленно ступает бок о бок и о чём-то с важным видом вещает. Волосы Чжун Ли аккуратно собраны в пучок, пара прядей у висков выбивается, обрамляя острые скулы. Аякс любуется, откровенно пялится. Ему приходится даже подпереть свою мечтательную физиономию рукой. Красивый правитель — горе всех подчинённых. Чжун Ли с живыми эмоциями верхом на коне. В это не грех влюбиться в очередной раз. На это нужно смотреть вечно. Только есть опасность опустить взгляд на его длинные ноги и окончательно сойти с ума. — Ты выглядишь как животное. Рядом с капитаном оказывается девушка, на ограждение опираясь спиной. Она прослеживает за взглядом Чайлда и, улавливая причину этих влюблённых глаз, только ухмыляется. Кто бы сомневался. — Ты себе не изменяешь, — продолжает она и наматывает прядь волос на палец. — Розария? — звучит вместо приветствия. — Что-то случилось? — И да, и нет, — как и всегда она выглядит скучающей. Уголки губ расслаблены и слегка опущены, глаза давно уже ничего не выражают, словно что-то в прошлом выбило из неё любые эмоции. Для её рода деятельности может оно и к лучшему. Но общаться с ней порой весьма сложно по этим причинам. — Фиолетовый паланкин. У прохода Линдзю есть деревня. Контингент жителей там весьма сомнителен — сплошь ненавистники почившей императрицы. Рука Аякса сжимается на ограждении. Время неустанно шагает вперёд, а определенная часть народа всё ещё критикует бывшего правителя за невесту с неродных земель. Капитану эта боль отзывается как своя. Он лучше всех знает, что это до сих пор тревожит императора из-за его близких отношений с матерью в прошлом. — Паланкин там уже несколько дней. Возможно, что-то готовит, — лениво выдаёт информацию, за сбором которой её и отправили из столицы. — Восстание мелкого поселения вряд ли напугает императора. Но может стать началом чего-то глобального. — Паланкин принадлежит Фатуи, — подтверждает капитан мысли девушки. Именно за ним велась охота столько дней. Первый звоночек о визите кого-то из прислужников Царицы был с месяц назад. Их заметили у берегов Мондштадта. Это был вопрос времени, когда они придут сюда. Аякс чудесно знает владельца именно фиолетового паланкина. Он не может не прийти. — Я сам отправлюсь туда. — Сам? — Розария поворачивает к нему голову, отталкиваясь телом от ограждения. — Это плохая затея. Если он переманит на свою сторону деревушку, будет очень проблематично дать отпор. Тем более с твоим званием. Капитан Айкабун устроит резню среди мирного населения? — Придётся прятать своё красивое лицо и придумать легенду о путешественнике. Я знаю, что появление капитана Айкабун в тех краях может спугнуть. Сделаю всё тихо. Просто с ним, — неприятный образ из прошлого возникает перед глазами. И этот злобный смех, столь ненавистный и в былые времена, навевает нежеланные ассоциации со Снежной. — Мне нужно разобраться самому. Человек из фиолетового паланкина силён. Не имеющий человечности, страха не знает. Весь его разум давно поражён желанием доказать хозяевам, что он достоин носить звание Фатуи. Самый молодой, оттого ненадежный в глазах других. Аяксу не составит труда его сломить. Болевые точки его он знает, как свои собственные. В одинаковом возрасте им пришлось стать частью сложной системы армии Снежной. Только Чайлду изначально эта идея казалось дурной, но был обязан следовать за отцом в подчинении одного из предвестников. Его семья и друзья до последнего полагались на этих предводителей, без сожалений сложили свои жизни. Прекрасно осознавая, кто прячется за масками, можно смело сказать, что жертвы эти не были оценены. Для этой породы людей важна лишь цель, а не способы достижения. Люди для таких не больше чем ресурс, а ресурсы всегда нужно использовать, никто не бережёт и не жалеет их. Вот и Фатуи о подобном не задумываются. И человек в фиолетовом паланкине их воспринимает за богов после выпавшего шанса примкнуть. Оттого желание выслужиться как можно больше застилает глаза. — Ты ведь понимаешь, что ему нужно будет рано или поздно обо всём рассказать, — начинает старый разговор о главном Розария, кивнув в сторону левады. — Император должен знать о делах на своей земле. — Некоторые вещи можно решить без его вмешательства, — буднично отвечает Чайлд. — Я не только про Фатуи, — хмыкает девушка и запрокидывает одну руку на капитанское плечо. Юноша поворачивает к ней лицо, скривив губы. — Якса. Он должен узнать. Если узнает сам и от других людей, ты утратишь доверие, которое уже успел заполучить. — Якса не касаются императора. — Мы делаем свои дела на его территории, — женская рука касается рыжих волос на загривке и начинает медленно поглаживать. В Чайлде они не вызывают ничего, кроме немого вопроса, зачем? Но вместо того, чтобы озвучить его, он продолжает внимательно следить за невозмутимым лицом информатора. Розария красива. Особенно в бою. Интересно, смог бы он в неё влюбиться, не будь его сердце так плотно занято другим человеком? — Если он прознает про тайную организацию за своей спиной, радоваться точно не будет. У него появятся вопросы, и он спросит с тебя. И будет чудом, если не заподозрит тебя в предательстве. — Всё что мы делаем — это защищаем империю, — с раздражением отвечает Чайлд. Он хочет оттолкнуть свою соратницу, но та перехватывает его ладонь с непривычной для неё нежностью, переплетая их пальцы. — Якса это зеркальное отражение Фатуи, только по другую сторону баррикад, — Розария поднимается на носочки, дабы дотянуться до чужого лица. И теперь переходит на шёпот с легкой хрипотцой. Тарталья вконец перестаёт понимать её мотивы. — Ты ненавидишь Царицу, но действуешь, как её последователь. У Моракса будет очень много вопросов. — Что ты творишь? — попытки выдернуть руку приводят только к тому, что хватка становится сильнее. Розария не меняется в своём лице. Сослаться на алкоголь не выдаётся возможным, соответствующего запаха от неё не исходит. — Он смотрит, — шепчет девушка, словно объясняя, и прикасается своей щекой к лицу капитана. Ладно, Тарталья замирает. Осознаёт, о ком она говорит. И это начинает заботить куда больше спора. Осознает, что со стороны они похожи на целующихся влюблённых. — Не благодари. Розария медленно отодвигается и убирает руки. — Есть одно дело. Встретимся вечером на нашем месте. — Я не могу возвращаться после заката. Шталмейстер передаст императору, и моё наказание будет продлено. — Выбирай сам, что важнее: спокойный сон или компания ребят из фиолетового паланкина. Чайлд провожает взглядом подругу по оружию, но стоит ему отвернуться в сторону стойла, глаза широко распахиваются. Самое нелюбимое — стыд, что затапливает душу, словно воды океана тонущий корабль. Строгий взгляд холодит всё внутри. Без слов становится ясно — он и правда смотрел. Значит успел сделать выводы и едва ли в пользу капитана. Зачем Розария это сделала и что ей руководило, неясно. Но разгребать последствия придётся только капитану Айкабун. Их отношения настолько стихийны, что сложно предсказать итог тех или иных действий. Неизвестность — тот самый третий участник связи. Она поочередно тормошит то капитана, то императора. Все проблемы это её рук дело. Сколько ни старайся открыться, обсудить, понять — внутри всегда остаётся странное ощущение паузы, умалчивания между строк. За то вина на них обоих. Каждый что-то прячет, прикрываясь благими намерениями. И это уже кандалами взросло на руках. Каждая попытка освободиться и сказать больше обычного отдаётся болью и напоминанием, что весь груз если рухнет, то раздавит окончательно. Чайлд выбирает сомнительное доверие. И о Розарии обязательно расскажет. Не такие у них с девушкой отношения, никогда они не переходили за дружескую грань. Она прекрасно осведомлена, что сердце капитана уже в цепях привязанности к другому человеку. Пусть выбор этот она не одобряет, глупым чувствам не прикажешь. Тарталья со своей любовью к безумным поступкам обязательно должен был вляпаться в нечто подобное. Пара шагов к императору. Чайлд натягивает широкую улыбку, но она тотчас спадает, когда спина императора тут же скрывается в тени стойла. Действия всегда говорят больше слов.

***

♫ simon curtis — super psycho love (slowed)

— Аякс, объяснишь? Капитан рад бы объяснить, а не стоять испуганным оленем перед взором хищника. Не зря говорят, что эта порода нападает со спины. И сейчас император, внезапно оказавшийся позади, демонстрирует, чем опасен такой вид нападения. Как быстро это парализует противника и заставляет инстинкты поочередно отключаться, так как реагировать и сбегать в спасении уже поздно. Чайлд готов объяснить, но не до конца честно. Он выпил в одном ресторанчике в компании Розарии. Да, больше обычного. Не вернулся в дом шталмейстера к положенному сроку, потому что была острая необходимость быть здесь. Девушка рассказала о возможном проникновении небольшой группы людей в столицу с горного спуска. Они прямо из фиолетового паланкина. По их вине капитан сюда пришёл. Планировал выяснить информацию и по-тихому загубить парочку паршивых жизней. Передать привет их боссу в виде отсечённых голов. Но то ли алкоголя и вправду было много, то ли нападающие не обладали ничем, кроме цели попасть в город. Разговор у них не завязался с самого начала, и ему оставалось только убить их. А сейчас, судя по всему, будет убит сам. — Да он невменяемый, — очередное вмешательство от четырёх мужиков напротив. Стоят полукругом и в недоумении между собой переглядываются. — Быстро с ним закончим, — один из них делает шаг вперёд. Чайлд вымученно стонет и свободной рукой шлепает себя по лицу. Вместе с этим он успевает услышать звук стали, вынутой из ножен. Кто-то из этой кучки глупцов все-таки решился обнажить меч против Моракса. — Я же попросил закрыть рты. Это происходит быстрее, чем Чайлд убирает руку с лица. Перед глазами вздымается ткань черного ханьфу с серыми вставками, и он ощущает, как ножны его пустеют. Одежды эти прекрасно знает, и это поражает его. Отцовское ханьфу. Но удивления на этом не заканчиваются. Клинки встречаются, и тот, что принадлежит одному из незваных гостей, отлетает в сторону. Чжун Ли скалой застывает перед своим подчинённым, ограждая его от событий. На него с большими от шока глазами смотрит наёмник. Внезапный отпор незнакомца возмущает их. Чайлд тянет руку к чужой спине. Он хочет это остановить. Негоже государю вступаться за своего подчинённого. Это его, капитана, обязанность вставать впереди него и рисковать. Но удаётся только ухватить воздух и шагнуть в пустоту, качнувшись без опоры. Алкоголя и впрямь было многовато. Перед глазами плывёт чёрная тень. Она огибает мужчин одного за другим. Им не помогает даже нападение командой. Их ножи протыкают пустую ткань, а клинок императора метит в грудь первому, затем рассекает горло следующему. Горный спуск окропляется алой кровью. Чжун Ли не медлит. Его одежда развевается словно в танце, где он избегает каждого следующего партнера. Им не удаётся даже задеть его. Знает, когда пригнуться, сделать шаг назад и нанести удар по чужим ногам. Перед ними не Чжун Ли. Здесь тот самый Моракс, устрашающий людей своей тягой к кровопролитию. Чайлд так и стоит, замерев на месте. С восхищением наблюдает за пляской смерти. Третья жертва замертво падает, лишённая головы. Последний из мужчин в ужасе выкидывает из рук своё оружие и пятится назад. Тень его гибели ступает беззвучно, поддевает носком сапог тела, сильнее сжимает непривычное для себя оружие. — Кто вы такие? — Чжун Ли резко вскидывает клинок к чужому кадыку. — Должны б-были, — мужчина заикается и начинает плакать. Губы под чёрной маской кривятся в отвращении. — Должны были проникнуть в город. Был п-приказ. — Чей приказ? — Не убьёте вы, убьёт он. Тарталья осознаёт, о ком говорит незваный гость империи. Но какую цель преследовал их хозяин, осознать не может. Со слов Розарии, он давно обосновался у проклятого прохода Линдзю, планов на столицу не имеет. Так зачем посылать людей в самое пекло? От мыслей отвлекает чвакающий звук плоти. Затем глухой удар отсечённой головы о землю. Чайлд молчит. Убийства давно не вызывают трепета или тошноты. Привык к виду чужих внутренностей, крови на собственных руках, предсмертной агонии. Всё это — рутина его бурной молодости. На арене подобного добра навалом. Одна из причин, по которой он стабильно туда наведывается. Оттачивает собственное хладнокровие для подобных ситуаций. Со смертью нужно уметь дружить, чтобы не пасть её жертвой. Чжун Ли возвращается к капитану. Вместо слов касается его подбородка, крутит из стороны в сторону. Глаза императора без лица целиком кажется Чайлду нечеловеческими. — Тебя не ранили? — внезапно спокойно интересуется император. Склоняет голову к чужому лицу, изучает. Как долго он наблюдал за этой встречей и что успел узнать? — Я в порядке, — получается сдавленно и очень медлительно. Император щурится. — Ты пьян, — констатирует с недовольством. — Это не помешало бы их убить. Зачем ты вмешался? — Потому что по твоей походке было понятно, что ты напился. Чжун Ли хватает чужой рукав и уводит за собой в лесную темноту. Даст капитану редкую возможность попасть домой в сопровождении первого человека империи. Его злит чужая безответственность. Напороться на непонятных бойцов ночью в нетрезвом состоянии. Он не хочет думать о том, что было бы, не будь его инстинкты так хорошо развиты. Шталмейстер доложил об отсутствии Аякса, один из капитанов Айкабун заприметил наказанного у ворот и несложный пазл сложился. Кто-то отправился искать себе неприятностей на задницу. Для этого человека не составило бы труда дать отпор в собранном состоянии, а этим он в данный момент точно не обладает. Чжун Ли переживал и переживает до сих, удерживая между пальцев ткань чужой одежды. Давно за меч не брался. Не по его статусу в какой-то глуши резать глотки. Но допустить увечья своего ученика — перспектива куда страшнее. — Я мог разобраться и сам, — звучит обиженное из-за спины. Разобраться? Император резко поворачивается, замахнувшись кулаком. Натренированное тело капитана реагирует быстрее ума. Он откачивается в сторону и успевает схватить нападающую руку. Хитрый прищур с неё переводит на лицо мужчины. Не смог подловить. Но это было близко, очень близко к его чудесному лицу, которое портить сродни преступлению. — Я же говорю, — выдаёт победное. Что тут же становится поражением. Моракс делает разворот и перекидывает капитана через плечо. И без того пьяный капитан успевает уловить только приступ тошноты от быстро сменяющихся картин перед глазами: лицо императора, его спина, кувырок к звёздам. Он больно бьётся о сырую землю спиной и затылком. Не сдерживая ругательств, болезненно жмурится. — Да, ты справился, — император стягивает маску и обходит тело проигравшего. Останавливается с левой стороны. Кровавым клинком медлительно проводит по шее Чайлда, и тот судорожно сглатывает. Затем оружие спускается к груди, отодвигая ткань, острый конец касается самой кожи. — Ты умер, капитан Айкабун. — Тебя это возбуждает? — не теряется парень, но глаз с оружия не спускает. Медный запах чужой крови бьёт в нос. — Я не извращенец, в отличие от некоторых. — Просто смелости не хватает. Император усмехается беззвучно и откидывает оружие в сторону. Тарталья, прославленный капитан Айкабун, абсолютно точно умер у спуска и теперь попал в рай. Иначе как объяснить, когда император, запахнув длинное ханьфу, садится сверху на капитана. Откидывает за спину распущенные волосы и смотрит сверху вниз не то с вызовом, не то заносчиво. Чайлду хочется громко сглотнуть и немного закричать искренним ликованием. У него подобные картины только во снах. Сейчас в реальности он ощущает тяжесть чужого тела бёдрами. Его сердце колотится в паре мгновений от полной остановки. И перспектива пасть замертво от увиденного его нисколько не пугает. Скорее радует. Пусть причину остановки сердца выбьют на надгробном камне. Все будут завидовать. — Нравится моя смелость? — от властного тона, которым Чжун Ли привык отдавать приказы, у Чайлда тут же пересыхает в глотке. — Кажется, она подавляет твою, — капитан мысленно себе прикусывает язык, дабы не выдать шутку в своём стиле о том, что всё происходящее агрессивно воспаляет в нем нечто иное. Ему хочется опустить глаза, но там его точно будет ждать катастрофа в виде чужого тела на своём. — Ты меня вообще слышишь? Адепты, услышьте хотя бы вы молитвы неверующего капитана Айкабун. Наказание его персональное возвышается над телом, смотрит так, что хочется в страхе и колени подогнуть, и голову склонить. Но ничего из этого он сделать не может. Руки берёт дрожь от желания коснуться ими чужого тела. Убедиться, что Чжун Ли сейчас реален. Может, он напился вусмерть и вырубился в том странном заведении? А разум подкинул самое желанное видение. Каким было бы разочарованием проснуться уже сейчас. Но в реальность его грубо выдергивают прикосновения. Моракс проводит руками по рёбрам капитана, спускается к талии и сводит их вместе на торсе. Не играй. Это слишком жестоко. — Чувствовать тебя мне нравится больше, — говорит капитан с пониманием, как двусмысленно это звучит в их положении. Но всё сейчас кажется ему странным. И отчаянно хочется придать этому правильность. Вспоминается первый и единственный поцелуй. То желание и напряжение. Непонимание собственных действий. Взаимное притяжение, осквернение субординации, выход за рамки. — Даже если это будет ощущение разбитого сердца? — напоминает о последнем разговоре. Это вносит ноту горечи в интимный момент. Но Чайлд не хочет на этом зацикливаться. Не сейчас. Не в этот момент, когда император склоняется над податливым телом, готовым, кажется, ко всему, когда расставляет руки по обе стороны от лица своего подчинённого. Пряди волос щекочут чужие щеки. Руку протяни и коснись его. Только об этом думает Аякс. Решись, наконец. Не дай ему шанса сбежать, коли он сам шаг навстречу делает, даже играя. — Ты возненавидишь меня. Я сам себя буду винить в твоих муках. Зачем рушить то, что мы имеем сейчас? — А что между нами сейчас? — спрашивает тут же с проблеском надежды. Обоим понятно, на что именно. — За каждым подчинённым по пятам следуешь и головы рубишь? — Разве я мог оставить тебя в опасности? — Я могу дать отпор таким идиотам. — Мне не смог. Поэтому и оказался в таком положении. Ты пьян, Аякс. — Зачем мне сопротивляться тебе? — вскидывает брови в насмешке капитан. — Я говорил много раз: ты можешь делать со мной всё, что тебе будет угодно. Оседлать себя я позволю тебе в любой ситуации. Ты отлично смотришься верхом. — Лучше твоих девиц? — он никак не успокоится. Это начинает веселить. Императорская ревность возносит собственную важность Чайлда на иной уровень. — Лучше Кавеха? Или той девицы с конюшни? — Займи мою постель собой, если другие не устраивают. — Ты слишком много себе позволяешь в своём положении. — А ты слишком мало в этой позе. Тебя научить? — Научить? — император дёргает подбородок чуть к верху, не отрывая своих глаз от чужих. Здесь начинаются проблемы. В моменте, когда императорская ладонь с перстнем на указательном пальце ложится на шею Аякса. Пара нежных поглаживаний перед тем, как хватка чуть осиливается. Тарталья рефлекторно раскрывает рот и делает громкий вдох. Украшение холодит кожу на контрасте с горячей ладонью. Чжун Ли взглядом впивается в губы капитана. Звук вышибает из него остатки контроля, заставляет продолжить. — Есть подозрения, — император всласть играет. Ослабевает хватку и снова перекрывает свободный доступ кислорода. Нежно касается большим пальцем чужих скул, проводит по линии. Не отрицает свою личную симпатию к этой пытке. Чередование удушения с нежностью — Чайлд в восторге от новых слабостей. — Я знаю твоё тело лучше тебя. Как ты хочешь, в каком ритме и в какой позе. Ты как открытая книга, Аякс. Я сомневаюсь, что у тебя был опыт с подобными мне. — Я не против покорить новую высоту, — в планах было сказать это с вызовом, но выходит с придыханием, дрогнувшим голосом где-то в середине фразы. Выпивать точно не стоило. Он реагирует ярче, чем можно было представить. Желает больше обычного, раскрепощённость бьёт в нём ключом. Умалчивать шутки, которые нарываются стать реальностью с каждым новым касанием, уже не получается. — Тебе давно уже нужно было воспользоваться своими знаниями. — В твоих фантазиях кто был сверху? — да он издевается. Чайлд едва ли вслух не всхлипывает от столь интимного вопроса. Если император ощутит жилку своей силы в подобных изречениях, то ходить капитану возбуждённым днём и ночью. Как мало нужно этому человеку, чтобы лишить разума и воли одного из своенравных подчинённых. — Ты овладевал мной или я тобой? — Аякс хочет ответить. Император ладонью ощущает движение гортани и довольный этим улыбается надменно. Воплощение порока, а не гордости и закона. Пользуется этим и опускает вторую руку ниже, заставляя Чайлда напрячься всем телом, предугадывая путь руки от ключицы и вдоль по торсу вниз. К штанам, чтобы, сдавив в очередной раз шею, опустить руку на пах Тартальи. Совершить два почти что смертельных удара. Давит, ощущая как в штанах у прославленного капитана всё буквально каменеет. — Я не слышу ответа, — требовательно, с вызовом. Он отпускает шею, вновь ставит ладонь у лица, опираясь на неё. Чайлд пытается сдерживаться от томных стонов, прикусывая нижнюю губу. В попытках рассмотреть глаза напротив, встречается с бешенством уже иного толка. Оно родилось не из ярости или переживания, а из желания. И это ощущается в разы сильнее, чем в первую близость. Поцелуй забыть та ещё проблема, а ладонь Моракса на причинном месте не оставит его в покое уже никогда. — Ответ, — как ни в чем не бывало напоминает мужчина, чуть сжимая возбуждение. Аякс стонет громче, чуть прогибаясь в спине. — Я приказываю тебе ответить, капитан Айкабун. — Кончить мне тоже придётся по твоей указке? — и ухмылка сверху становится сокрушающим ответом Чайлду. Это вышибает разум. Адекватное восприятие и связь с реальностью прощаются с Чайлдом. Удаляются куда-то во мрак его подсознания. Оставляют только образ императора на себе и мучения на грани с наслаждением. Не повезло ему влюбиться в повернутого на власти государя. А в другого, кажется, уже никогда не сможет. Потому что второго такого не сыскать. Он подрывается с места, удерживая императора на себе с помощью рук, сжимая чужие бёдра до отметин на будущее. Чжун Ли выпрямляется, но не отстраняется. Между лицами пара сантиметров. Можно мысли друг друга услышать. Но им хватает взгляда друг на друга, чтобы одновременно сокрушиться. Взаимно пропасть в чём-то неизведанном, но уже знакомом внутреннему естеству. — Твой ответ? — император касается свободной рукой шеи, проникая через ворот. Возбуждён, но спокоен. В то время как Чайлд дышит через раз. — Мы меняемся, — отвечает хрипло, облизывая губы от одного упоминания своих запретных желаний. — Ты умеешь уступать. — Я только что убил четверых людей, — Чжун Ли чуть опускает голову и касается языком чужого подбородка, прикрывая глаза. Проводит к нижней губе и отстраняется немного. Это должно напугать, но Аякс из тех, по всей видимости, у кого иные представления о сексуальности и привлекательности. И в момент убийства император был для него воплощением идеала. — И ты все равно хочешь близости? — Ради меня убил, — эта фраза вызывает внутреннее трепетание. Словно только сейчас осознал, что за него переживали, за него пролили кровь, не задумываясь ни на минуту. Это звучит получше признаний в чувствах. — Я не буду заниматься этим на сырой земле. Нам придётся переместиться, — он убирает руку с паха и перемещает её к поясу, где касается кожи напряжённого тела капитана. Аккуратно проводит одним пальцем, ощущает мелкие мурашки от своих нехитрых действий. — Куда прикажет мой чистоплотный император? — Ты слишком легко соглашаешься. Боюсь, пути обратно не будет, если мы сделаем это, — Чайлд вдруг различает на чужом лице миг сожаления. Не время сомнениям. Не сейчас. Они так плотно подобрались не только к физической близости, но и к душевной. Мысленно умоляет императора не прятаться вновь от чувств. Пусть даст им волю, разрушит капитана, не оставит и камня на камне, но возведёт нечто иное, прекрасное, внушительное своей силой. — Все мои пути ведут к тебе. Мне некуда возвращаться.