agape

♫Soap&Skin - Me And The Devil

— Всё ещё уверен? — за своей спиной Чайлд слышит щелчок замка двери. Император переносит руку с него на рыжий загривок, зарываясь пальцами в волосы, и медленно к себе тянет. Глаз оторвать от припухших ввиду вечных прикусываний губ не может. Всё это непохоже на их первый раз. Тогда была вспышка, потеря контроля, мутная дымка перед глазами. Император коснулся губ на животном инстинкте, внимательно слушая отчет своего капитана. А сейчас только и думает о теле напротив. Эта порочность чужда ему, но так уместна, если направлена только на Аякса. Впервые касаться его кажется правильным: быть с ним так близко и не иметь желания самому всё прекратить. Он мысленно надеется, что его в самый решительный момент не оттолкнут. — Ты сказал, что после этого ничего нельзя будет изменить, — Чайлд чувствует прикосновения бережные и чудом не мурчит большим рыжим котом от удовлетворения. Император перед ним красив до безумия в своём отцовском, почти что легендарном ханьфу, с этим вожделеющим лицом и с глазами, которые доносят мысли получше любых слов. — Я не хочу больше быть в стороне. Не хочу быть просто воспитанником, — даже не думает в этот раз затыкаться о своих чувствах и находить им отговорки, в шутку переводить и прятать истинные смыслы за образами. — Ты сам ответь себе на вопрос. Если я здесь останусь, значит, я твой, и ты мой. Значит, я важен для тебя так же, как и ты для меня. И между нами что-то сильнее, чем отношения государя и слуги. Иначе не втягивай меня в это. Это звучит жестоко по отношению к обоим сразу. Пусть его сейчас развернут лицом к выходу и на корню будут пресечены любые отношения, но Чайлд себя знает. После этой ночи он точно не отвяжется, свобода для него закончится, мир окончательно схлопнется на одном образе. Не нужно с ним играть. Его чувства настолько искренние, что временами хочется лить слёзы навзрыд и проклинать. Не императора, а свою легкомысленность. Так прочно и надолго заковал себя в любви к одному человеку. Чжун Ли воспитал, дал шанс на новую жизнь, оберегая и открывая мир иных человеческих взаимоотношений, другой власти и поклонения. Создал из убитого войной пятнадцатилетнего ребёнка нового человека. Тарталья по сей день старается отплатить, хотя понимает, что вовек не сможет. И за всем этим совсем не заметил, в какой именно момент их связь из привязанности превратилась во влюбленность. Пусть это закончится сейчас или станет новой жизнью. Чжун Ли разговоры давно перестал считать верным способом доказать свои намерения и действия. Ему свойственно действовать в лоб, совершать поступки с уверенностью и настойчивостью. Сейчас он поступает так же. Моракс впивается в губы долгожданным для них поцелуем, грубо отталкивая к стене позади, прижимая к себе за талию и затылок того, кого подчинённым уже назвать не получится. Аякс лишь стонет прямо в рот от болезненного удара, ощущая, как в рот проникает чужой язык с доминированием, столь присущим ему. И ему, как и всегда, остаётся только подчиниться, ответить взаимностью, цепляться за крепкие плечи, потому что тело слабеет вмиг, обмякает в чужих руках от истомы. Если тело подводит, то о разуме и говорить нечего. Чужая страсть врывается мощнейшим цунами, выбивает из головы всё прошлое, к чертям сносит память о других и опасения. Чайлд ощущает, как, не разрывая поцелуй, император проходится руками по изгибам тела, впервые изучает его таким способом, запоминает, наслаждается. Давит на недавние ссадины, выбивая очередной стон себе в рот, и медленно поглаживает там же. Руками забирается под рубашку, аккуратно проходит кончиками пальцев по рёбрам, обдавая прохладой кожу. Аякс обнимает за шею и ближе к себе прижимает, словно всё это может оказаться иллюзией, путается пальцами в распущенных волосах императора, нервно сжимает их, пока его рот бесстыдно вылизывают. Император даёт им мгновение жадно схватить воздух, касаясь языком нижней губы Аякса, кусает с тихим рыком, на что капитан только улыбается довольно. Затем снова целует, двигает руками к воротнику, чтобы рывком и со звоном пуговиц по полу освободить капитана от верхней части одежды, прижаться к уже обнажённому телу. Аякс на всё готов сейчас без ощущения стыда перед первым человеком империи. Моракс смазанно разрывает поцелуй и переходит на линию подбородка. Слегка прикусывает кожу, словно готов здесь и сейчас поглотить без остатка. Влажными поцелуями спускается к шее. По ощущениям Чайлда, на шее не остаётся сухих следов от поцелуев и языка. Он непроизвольно жмурится, откидывая голову, когда ощущает, как император грубо всасывает кожу у кадыка, ставит клеймо —обозначает свою власть и здесь, но уже над телом. И это повторяется ещё несколько раз, прежде чем Чжун Ли кладёт руку на его бедро, чуть склоняясь, жестом просит. Аякс соображает мало даже ради того, чтобы пошутить, но этот сигнал распознает — крепче цепляется за шею и, подпрыгивая, обвивает ногами талию императора. Не видит, как на губах государя расплывается ехидная улыбка, с которой он сильно кусает в ключицу и с наслаждением слышит громкий стон над головой. — Хватит мучить меня, — старается говорить вразумительно Аякс, в истоме он прикрывает глаза, ощущая прикосновение губ к своей груди. — Может, перейдём к самому интересному? Чжун Ли отвлекается от тела, медленно поднимает лицо, слишком медленно, и его улыбка малость пугает, но одновременно с этим раззадоривает капитана. — Приказа говорить не было. — Ты правда намерен отдавать мне указания во время секса? — Перед тобой император Ли Юэ, — у Аякса от строгого тона, с которым Чжун Ли сильнее сжимает бёдра на своей талии, окончательно отключается связь с реальностью. Он просто повернут на власти. Чайлд, видимо, теперь тоже в этом замешан, иначе почему его так ведёт от этих властных интонаций и замашек. — Будь добр подчиниться, капитан Айкабун. Император отходит от стены, бережно придерживая Чайлда на себе, снова принимается за шею, на которой уже наливаются красками следы. Не без удовлетворения представляет завтрашнего капитана, которому придётся это прятать. Останавливается у кровати, где, медленно склоняясь, бережно кладёт руку под лопатки и опускает юношу на перину. Для Аякса приятным открытием становится осознание, что его кладут буквально на ложе Моракса. Оказавшись на постели, он сильнее прижимает к себе ногами, скрещенными на чужой талии, хозяина этого места. Сам срывается очередным стоном, ощущая, как об его пах трётся император. Прячет лицо в ключице, прикусывая губу. Всё кажется ему за гранью. Императора тешит такая реакция. Чжун Ли остаётся над капитаном, наблюдая за метаниями, пропускает сквозь пальцы рыжие волосы, оттягивая, заставляет посмотреть на себя. Их взгляды встречаются. Аякс видит жажду, развратность и возбуждение. И в душе невовремя становится тепло от мысли, что всё это принадлежит ему. Он является причиной такого состояния императора Ли Юэ. Он собран, с виду даже сдержан, но искры в глазах выдают истину. — Как легко сбить с тебя всю спесь, — медленно говорит император и касается рукой шеи, поворачивает в сторону, чтобы оставить на коже нежный, влажный поцелуй. Он отворачивает лицо, открывая себе больше доступа к коже. Проводит языком, выдыхая медленно. Чайлд содрогается от жаркого дыхания на себе. — Ты очень красивый, когда возбуждён. — О таком не говорят в постели, — капитан отводит глаза на балдахин, к верху, то есть куда угодно, главное, подальше от янтарных глаз и этого лица. Сильнее кусает себя за нижнюю губу чуть ли не до крови. — Чувственный, — снова прижимается своим пахом к его, плавно трётся, ощущая, как в чужих штанах по новой всё каменеет. Носом ведёт по шее. — Безоружный, ослабленный. Ты будто не в себе. Где сейчас твои шутки? — Пока мне это нравится, я отдаю тебе инициативу. — В твоих мечтах всё так и было? Всё куда лучше в реальности, император. Но тебе об этом не скажут, потому что вверять оружие своему противнику по постели весьма опасно. И без этих знаний отлично получается выбивать стоны и заставлять ноги в прямом смысле дрожать. Сам Чайлд представить не может, насколько желанный сейчас. И с каждым новым прикосновением у императора не получается насытиться вдоволь, поэтому он снова и снова касается, целует, кусает. Дорожкой из поцелуев спускается к груди. Ощущает, как под ним мелко бьёт дрожь тело Чайлда. Снова кусает, смыкает клыки на секунду под аккомпанемент мычания Аякса и затем поднимается. Аякс наблюдает, как перед ним возвышается его собственное божество. Мужчина распускает пояс ханьфу вместе с семейным украшением, серая ткань скользит между его длинных пальцев. Император наблюдает за взглядом Чайлда, потому растягивает удовольствие. — В этой одежде был мой отец, когда впервые заявился на порог дворца под руку с принцессой Инадзумы, — озвучивает историю Чжун Ли. Распахивает халат, под которым ничего из белья не оказывается. Одежда плавно стекает с опущенных позади рук прямо на пол. Аякс рассматривает рельефы мышц, шрамы от былых сражений. Наблюдает, как император намеренно проводит рукой по длинным волосам и остаётся в одних штанах перед ним. — В тот день он заявил, что она станет его женой и императрицей, — капитан не уверен, что дышит. Он знал и до этого, чем знамениты эти одежды. Запрещает себе отслеживать связь в этих событиях. Лежит перед ним сейчас разгоряченный, открытый ко всему, доступен душой и телом, что кажется императору невероятной красоты зрелищем. Сегодня этот дворец видит второе великое нарушение традиций и правил. Осознание этого губительного факта виляет между ними незримым духом вместе с похотью. Руки находят край штанов капитана и, ловко разобравшись со шнуровкой, он стягивает их, отправляя на пол. Аякс громко вдыхает, ощутив прохладу на собственной коже и понимая, что теперь перед императором он лежит полностью обнаженный. Попытки свести ноги, дабы на короткий миг спрятать своё уже открытое возбуждение, ничем не заканчиваются. — Не заставляй меня тебе приказывать или ломать ноги, — говорит спокойно мужчина, касаясь коленей, и нежно проводит кончиками пальцев по выступающей коленной чашечке. Он опускается лицом между ног, погружая Аякса уже в полное непонимание происходящего. Тот ощущает поцелуи на внутренней части бёдер и хватку на ногах, чтобы не вздумал прятаться, до белых пятен на коже. Его член призывно дёргается, налившись кровью, словно привлекает к себе внимание императора, который подобрался так близко. Приподнимаясь на локтях, Чайлд видит только звериный оскал и голодный взгляд янтарных глаз сквозь припущенные веки. Как белоснежные зубы цепляют чувствительную кожу, следом видит язык, касающийся там же, словно зализывая раны. Ему хочется остановить императора, к себе притянуть, не подпускать к себе так близко и так откровенно. Словно читая мысли и не разрывая взгляда, император сильнее сжимает пальцы на бёдрах и проводит языком по головке члена. Заставляет вскрикнуть капитана и сильнее вцепиться в одеяло. Продолжает смотреть с замершим сердцем, как Чжун Ли плотно обхватывает губами член и постепенно берёт глубже. Его стон вибрацией раздаётся по половому органу, Аякс вновь откидывается на постель, выгибаясь не то в мучении, не то в наслаждении, о котором едва ли мог подумать, когда шел за руки в эту комнату. Чжун Ли ощущает, как член касается нёба, наклоняется голову ниже, чтобы был ближе к глотке, тяжело дыша через нос. Стимулирует языком, выбивая новый крик где-то сверху вперемешку с ругательствами. Чайлд чувствует, что император втягивает щёки, создавая дополнительно давление на член. Мужчина отстраняется — от его рта до головки ведёт тонкая нить из слюны — чтобы взять руку Чайлда и положить себе на голову, и он без промедления крепко сжимает длинные волосы, ощущая странную и неестественную власть в этом движении, которую ему будто передали. — Мне нужно тебя просить или сам догадаешься? — позволяет себе спросить в этот момент император. — Что именно? — звучит на грани истерики. — Трахнуть мой рот, капитан Айкабун. Это приказ. Чжун Ли снова плотно обхватывает член губами, без промедлений берёт глубже, несмотря на попытки капитана оттянуть дальше, головка проходит по корню языка и член проскальзывает до упора чужой рот. Они синхронно стонут от ощущений, давая волю возбуждению. Аякс решает насладиться, пока окончательно не отключится, поэтому проявляет инициативу, о которой так вовремя упомянул Моракс, и начинает задавать свой ритм. Оттягивая и снова насаживая рот на свой член, выкрикивает громогласное во всех уголках Тейвата имя. С каждым движением Чжун Ли ощущает, как у самого уже становится мокро в штанах и ткань неприятно режет по возбуждению. Но с этим он разберётся после. Естественная смазка стекает по члену и его подбородку вместе со слюной, а сам он не может оторвать взгляда от тяжелого дыхания капитана. Они оба понимают, что Чайлда надолго не хватит. — Прекрати. Я скоро, — говорит одно, а сам отстраниться не даёт. Император и сам не стремится, словно выжидает. В последний момент слегка выпускает член изо рта, оставляя головку на языке и ощущает, как капитан позорно, с ругательством, изливается, поджимая пальцы на ногах и выгибаясь дугой на постели. Чжун Ли молча всё принимает. Вновь поднимается и капитан видит, как гортань двигается от глотка, мужчина вытирает подбородок ладонью, слизывая остатки семени с губ. — У тебя отвратительные приказы. — У тебя нет права голоса, — выдаёт хлёсткое и поднимается с постели. Возвращается со странной черной склянкой, которую кладёт возле себя. — Перевернись, — не терпящее отпирательств выдаёт Моракс, снимая с себя штаны. Чайлд, как загнанный, молча повинуется. С дрожащими руками стягивает с себя рубашку и переворачивается. Подбирает под себя подушку и утыкается в неё лицом. Он чувствует, как кровать вновь прогибается с обеих сторон, а рука императора проскальзывает под живот, заставляя приподняться. — Прогнись, иначе будет больно, — и вновь повинуется, выпячивая задницу его императорскому величеству. Закатывает глаза, слыша ухмылку, и секундой позже цепляется зубами за край подушки. Ощущает, как прохладная жидкость из бутылки выливается на его кожу, стекает по бёдрам, пока влажные пальцы Чжун Ли касаются прохода. — Если будет больно, скажи сразу, — странная забота смущает, кажется, больше происходящего. Капитан немного кивает головой, весь собравшийся к тому, что будет дальше. Он уверен — больно не будет, император этого не допустит. И во всей этой пляске доминирования для него главным останется сделать именно приятно любыми способами. Ощутив первый палец внутри, Чайлд сильнее выгибается и сжимает глаза до белых пятен. Не больно, скорее непривычно. Стоит императору потом признаться честно, что с мужчинами он дальше минета никогда не заходил. Было их всего два от силы. Поэтому все происходящее — тот самый сказочный первый раз, который запомнится на веки вечные. Будь возможность, Чайлд пробежал бы по каждому дому и всем в красках воспел, что первым мужчиной в его жизни стал сам император Ли Юэ. На второй палец, который так же входит медленно, разминает стенки, Аякс подмахивает бедрами, сам сильнее насаживается. Чжун Ли ухмыляется инициативе, опускает голову, чтобы с нежностью поцеловать спину с легкой испариной. Медленно двигается пальцами, ощущая, как напряжение сходит с капитана. Растягивает со всей тщательностью и аккуратностью, на которую способен. Вводит третий и гладит рыжие волосы. Разбавляет новые ощущения нежными прикосновениями. Его капитан совсем ребёнком кажется, когда дело касается близости. Он только мечтать способен, а сейчас в приступе стыда прячет голову в подушках. Но Чайлд ему настолько доверяет сегодня и по всей своей недолгой жизни, что уже не испытывает страха и тревоги, ощущая, как пальцы сменяются головкой члена. В этом моменте Чайлд заворожён, мало соображает, но отдаёт себе отчет в том, что уже не будет, как раньше. И если всё это ради подтверждения серьёзных намерений, то на него у императора грандиозные планы, по всей видимости. Долгожданное ощущение наступления взаимности или её раскрытия возбуждает по новой, несмотря на недавнее. Пусть приказывает в Золотой Палате сколько угодно и кидает строгие взгляды в толпе, не терпящие нарушения субординации ежедневно, если по вечерам будет отдавать наказы иного толка, вышибая дух и умение мыслить здраво. Как и обещал в их первую тренировку: в этой жизни проиграет только ему. И сейчас осознаёт в очередной раз — только императору будет верен до конца и в любой ситуации. Поэтому, когда император наконец медленно входит, Аякс почти не напрягается и боли не испытывает, только легкий дискомфорт и новое чувство наполненности. Чжун Ли входит наполовину, медленно склоняясь над телом, поднимает к себе за шею и целует нежно в щёку. Двигается неспешно, изучая, даёт привыкнуть к своим размерам, к новым ощущениям. Чайлд чуть приподнимается на локтях, чтобы следом быть притянутым для поцелуя. Уже не страстного, скорее нежного, успокаивающего. Император сминает губы медленно, в такт тому, как плавно входит очередной раз. Прикусывает нижнюю губу, слегка оттягивая. — Всё в порядке? — вопрос, разбивающий капитана на части. Ему так нравится, как этот человек сочетает в себе властность и заботу. Желание подчинить и дать удовольствие в первую очередь своему партнёру. Аякс готов вслух всхлипнуть от переполняющих эмоций, но в ответ лишь кивает сдержанно, улыбаясь в чужие губы. Чайлд ощущает перемену в движениях. В них появляется резкость, ритм становится быстрее. С ленивого и расслабляющего это становится грубыми рывками в его тело, и он соврёт, если ему не нравится. Аякс роняет голову в подушку, не имея сил держаться. Словно пользуясь этим, император хватает его за затылок, немного опираясь, и начинает вгонять член глубже, почти до упора. Аякс под ним, уткнутый в подушку, пытается сдержать крики, цепляется за постельное, ощущая, как тело и его собственный член трутся от движений, а всё тело прошибает одна за одной волны нового возбуждения. — Не сдерживайся, — звучит сверху над Чайлдом и его голову буквально отдирают от подушки, приподнимая за шею. С запрокинутой чуть назад головой, он позволяет себе пошло вскрикнуть и захныкать тут же от искр в глазах. Изголовье кровати, балдахин, тёмные стены в рисунках — перед глазами всё начинает плыть не то от слёз, не то от животной страсти. Он сам подмахивает задницей в ответ на грубые толчки, словно совсем потерял разум и чувство стыда. Старается не думать о том, каким слабым сейчас является его собственное тело, несмотря на уйму тренировок. Чжун Ли трахает с остервенелостью, с животным рыком на тонких губах и с крепкой хваткой, которая оказывается уже на горле. Но Аякс все равно не может ни о чем думать, кроме как о звуках шлепков и о руке, придерживающей его. Вся эта властность над собственным телом — одно сплошное наслаждение, словно то, в чём он всегда нуждался, но даже подумать не мог, что может получать столько удовольствия от чего-то подобного. Возможно, потому что в планах никогда не было быть втрахиваемым в постель самим императором Ли Юэ. Они оба где-то на грани безумия. Между мирами живых и адептов. Чжун Ли улыбается, словно умалишённый, когда взглядом цепляет то, как его член снова и снова входит в капитана. Для него самого это становится секретным удовольствием. И музыкой для ушей — крик собственного имени из чужих уст, стоит ему внутри двинуться прямо в точку. Доводит Чайлда до истерики и хриплых стонов. Его руки напрягаются, а ноги подкашиваются, сгибая пальцы. Найдя идеальный для обоих ритм, оба ощущают извращённое высшее единение. — Громче, — новый приказ. Аякс исполняет с садисткой улыбкой на лице и закатанными глазами. Его слышно на всю комнату, если не на весь дворец. Слёзы застывают в уголках глаз. — Быстрее, — подначивает его капитан, тяжело сглатывая при ощущении руки на своём горле. Чжун Ли поднимает руку к его рту, опускаясь к плечу, кусает смуглую кожу, заставляет взять пальцы в рот. И Чайлд послушно берёт, обильно облизывая, посасывая указательные и средний. Моракс ощущает ими низкий стон и понимает, что это уже его собственный конец: трахать капитана Айкабун одновременно в рот и в его, бесспорно, шикарную задницу. Чайлд громко вскрикивает и обильно кончает на одеяло под собой. Чжун Ли в последний раз делает резкий рывок, заставляя содрогнуться оба тела, и следом изливается в тело. Силясь отдышаться, Чжун Ли ставит руки по обе стороны от капитана, почти ложится на его спину своей грудью. В комнате воцаряется оглушающая тишина, разбавляемая только дыханием и хрипами. — Какой ты громкий, — выдаёт император, уже перекатившись на одну половину кровати. Он улыбается, как подросток, смиряя взглядом уставшее тело Аякса. — Не знал, что воздержание делает с людьми такое, — звучит глухое из подушки. Аякс поднимает голову. Взгляд всё ещё не может собрать в четкий образ длинных волос, янтарных глаз и острой усмешки. Но от последней ему самому приходится улыбнуться. — У меня были связи после жены. — Видимо, они были просто ни о чем, раз ты так на мне оторвался. — Да, ты лучше всех. Чайлд засыпает, не успев дать ответ. Адепты сжалились над двумя мужчинами в конец, устав от душевных истязаний и бесконечных просьб. Иначе решили в отместку за постоянные разногласия проклясть, не оставить в них ничего человеческого. Великие силы дали шанс им друг друга разрушить, к чёрту снести стены здравомыслия, порядка и правил. И под руинами они остаются жертвами неправильной по всем меркам любви. Пусть будет так — Чайлд давно смирился с тем, что такая связь имеет все шансы стать надругательством над порядками земель Ли Юэ. Пусть всё идёт своим чередом. Пусть завтра пойдёт снег, выйдет за берега океан, обрушатся горы. Сегодня император душой и телом возжелал одного человека с ясными голубыми глазами, звонким смехом и полным отсутствием чувства такта. Его рядом хочется видеть, чувствовать, слышать не только сегодня и не только в постели. Достоин ли капитан Айкабун тех жертв, которые придётся принести на алтарь этой любви одному из могущественных людей Тейвата? Заведомый ответ уже в этой комнате. В голове он появляется яркой вспышкой, стоит Чжун Ли посмотреть на мирно спящего рядом Аякса.

***

Учитель Димитрий всегда имел привычку подолгу задерживать Чайлда в тренировочном зале. Круглая комната с извечным полумраком ассоциируется у пятнадцатилетнего ребёнка с таинствами, получением секретных знаний и уединением с великим человеком всея царства. Они начинают разговаривать о чем-то только под конец тренировки. Когда одежда от пота липнет к телу, дыхание восстановить уже не кажется возможным, а руки изнывают от ушибов. Димитрий не поклонник пустой болтовни и всегда держит себя строго со своими учениками, но Чайлд — совсем иное. Потому его тренировки так изнурительны порой до слёз и страшных кровоподтёков на рёбрах. Иногда подросток покидает эту комнату с немой мольбой больше не возвращаться и забыть. И на следующий день, ведомый отцовской рукой, этот полумрак снова поглощает его, съедает человеческие радости жизни, гасит что-то детское в душе Чайлда. Холод от стен, внутри которых всегда бушует жестокость с целью научить, обнимает со спины. Страх внутри, от которого велят отказаться, шепчет о том, что ему никогда не сбежать из этого места. Он в нём родился — в нём и погибнет. Останется лишь коллекцией в памяти великого учителя. Димитрий всегда смотрит на своего ученика с определенной долей презрения. От него не скрыть нежелание становиться частью системы. И в порыве Аякс часто проклинает отца и его выбор, своё участие во всём этом, только потому что кровью связаны. У него за спиной ещё маленький брат, и через год и его за руку сюда приведут. Он тоже будет рыдать, давиться болью и чувством безысходности. Всё это будет повторяться вновь и вновь. Детство в Снежной — один сплошной сгусток боли и внутреннего надрыва. Вместо смеха — вопль от боли. Пока одни дети строят хижины в лесу, тайком от родителей представляют себя разбойниками, Аякс и ему подобные изучают, куда именно человека нужно бить ножом, чтобы не запачкать место убийства кровью. И как самому сберечь себя от тяжелых ранений, перематывая раны чем попало. Из подарков они получают лишь режущие предметы разных размеров, дабы руку натренировать и для себя найти подходящее оружие. Одно время Чайлд даже учился стрелять из лука, но в этом ему, как и в большинстве случаев, не достало концентрации. Учитель Димитрий наносит удары, не меняясь в своём равнодушном лице. Его только радует, что подчинённый ему щенок перестал скулить от боли. И теперь при ранении только сжимает челюсть, послушно сдерживается. Мужчина любит учить, что в их деле сочувствие — дело лишнее. Тем более по отношению к самому себе. Говоря откровенно, он судит так о всех эмоциях и чувствах. — Силён только тот, кто сумел единожды побороть себя. Пойми, Аякс, чувства, какие бы они ни были, все равно что болезнь. Они отвлекают людей от целей, заставляют медлить в решениях, ставят людей перед выбором. В общем и целом они всё усложняют и делают жизнь невыносимой от постоянных внутренних распрей. У таких, как мы, есть только одна установка — служить Царице. И никакие моральные дилеммы перед нами стоять не должны. Её слово — закон, власть, молитва. А ты, я, Фатуи — орудие для свершения высших целей. Учитель Димитрий вертит в руке один из своих парных шотелей - серповидное оружие, забравшее не один десяток душ. Словно жнец, он является на пороге своих жертв и отрывает душу от тела. По приказу Царицы он действует с холодной головой, вырезает целые города, голыми руками душит недругов. У него нет даже мысли усомниться в наказе. Как послушная гончая, одна из самых любимых, он сеет собою смерть и гордо называет себя её прислужником. Димитрий выдёргивает руку сидящего на полу Аякса, выворачивает ладонью к себе, чтобы следом провести острым концом клинка по ладони. Чайлд же давно вслух не плачет. Не в этой комнате точно. И когда кожа на ладони разрывается, а на пол стекает алая кровь, он молча смотрит на своего мучителя. Аякса совсем не волнует жгучая боль и инстинктивное желание сжать руку. Только ненависть в нём зарождается по новой. Открывает новые грани. Он познаёт её новый вкус, и это оказывается единственным приятным ощущением в этой комнате за всё время. — Боль — она исключительно в твоей голове. Это порок, привитый людям их слащавой человечностью, — педантично говорит учитель. — Мы можем контролировать её, как и все другие чувства. Отключив её, ты откроешь совсем иную силу. Её можно сравнить с мощью самих богов. Пойми, Аякс, чувства толкают людей на самопожертвования, обрекают людей на страдания, не дают спокойно спать по ночам и жить, не озираясь по сторонам. Разве в этом сила? — Разве чувства не доказывают, что ты живой человек, а не бездушная машина для одной только цели? — не сдерживается подросток. Впервые позволяет перечить великому Капитано. — А разве чувства к императору песка лишат тебя цели, ради которой я воспитывал тебя столько лет? Ты Фатуи был, Фатуи и останешься, Предвестник. И Чайлд просыпается. В панике от неприятного сна, состоящего из смеси опасений и воспоминаний, цепляется пальцами за мягкое одеяло и распахивает глаза. Тяжело дышит, словно после тяжёлой тренировки. Взор его не сразу фокусируется на незнакомых тканях вокруг, больших окнах напротив, откуда разливается яркий солнечный свет, узорчатых рисунках на тёмно-синем фоне стен. Всё кажется ему знакомым и в тоже время чужим. Не встаёт, только взглядом пробегается по комнате, глубже вдыхает аромат свежего кофе. Пьют его мало где, только в домах высших чинов, ведь напиток не из дешёвых. У стола он, наконец, находит нужный образ. Чжун Ли сидит на стуле, склонившись над бумагами, лицом к кровати. Янтарные глаза встречают ответным взглядом. Император будто только и ждал, когда до него дойдёт участь в череде изучений. И Чайлду вдруг становится легче дышать. Былая тревога исчезает, как тьма с появлением солнца на небосводе. Его личное солнце. — Тебе приснился кошмар? — спрашивает учтиво император. Он откладывает бумаги, вытирает руки от странной черной грязи, но взгляда от своего ночного гостя не отводит. Странное беспокойство читается в нём. — Кажется, да, — капитан поднимается на локти, подтягивается ближе к изголовью, чтобы присесть. Ощущает, как тела касается прохладная ткань. Всё ещё голый. В отличие от императора, уже надевшего халат. Да и в целом вид его куда свежее. Чайлд ощущает, как неприятно тянет поясницу, но старается не подавать виду. Это того стоило, думается ему. Заикнись он сейчас о незначительной боли, император и пальцем не коснётся ближайший месяц. — Давно проснулся? — Да, достаточно. Скоро принесут завтрак, — говорит как ни в чем не бывало. — Что снилось? — Не хочу об этом говорить. Разговоры о Снежной — это всё ещё непрожитая боль. Аякс умеет отшучиваться, огрызаться, но вразумительно рассуждать о своём прошлом не может. Слова заканчиваются, а эмоции бьют ключом. И весь он становится накалённый собственной яростью по отношению к своему прошлому. Иногда ему тяжело смотреть в своё отражение. Там — голубые глаза, чуждые этим краям, как извечное напоминание о корнях. Тот же холод, разбитые ледники его прежнего "я", замерзшие в снегах Снежной мечты и надежды стать хорошим человеком. Всё то, от чего он бежит во снах и наяву. И каждый день капитан Айкабун спотыкается через своё происхождение. Чжун Ли едва ли мог называться мудрым правителем, не имей он навыка разбираться в людях. Сейчас перед ним очередная открытая книга. В ней воедино сплелись два разных сюжета с разными главными героями. Они ведут борьбу за главенство и, конечно же, кто-то из них каждую схватку проигрывает. Для императора давно известны эти старые демоны из холодной столицы. И сколько бы он ни прикладывал усилий для того, чтобы изгнать их, заменить на ощущения дома и покоя, у него ничего не выйдет, пока Чайлд сам не даст достойный отпор. Сил в этом уже юноше, не ребёнке, как в их первую встречу — более, чем достаточно. Видимо, пока не пришло время. Не случилось той самой конечной точки, дабы отпустить себя прошлого и заменить окончательно настоящим. Чжун Ли не знает до конца о воспитании в Снежной, что пришлось пережить ребёнку и по каким таким законам его выгнали на поле боя в юные пятнадцать лет. Только уверен, что бесследно эти воспоминания не исчезнут. Ему остаётся лишь стать поддержкой в тяжкое время, быть рядом. — Ты можешь со мной обсудить всё, что тебя беспокоит. Если хочешь, конечно. Чжун Ли мало провести ночь с Чайлдом. Плотью владеть не означает и душой тоже. — Я бы хотел, но всё это кажется неуместным сейчас, — Аякс взглядом обводит покои императорские и смущенно усмехается. В голове до сих пор не укладывается, что они стали наконец близки настолько. И после первой совместной ночи выкатывать список переживаний кажется как минимум глупым. — Мне куда интереснее и важнее знать другое. Ты эту ночь тоже назовёшь ошибкой? — Нет, — смеряет юношу напротив укоризненным взглядом. — Я дал тебе понять, что отныне наши отношения выйдут на иной уровень. Не могу сказать, на какой. Не силён в этом. Но прятаться от твоих признаний я больше не буду. Надеюсь, ты поддержишь меня в этом. — А говорить их самому? — пользуется моментом. Хлопает по одеялу рядом с собой. И к его удивлению, император встаёт со своего места. Размеренным шагом подходит к кровати и опускается на её край. Императорское послушание звучит забавно даже в мыслях капитана. — Когда люди вместе, их называют возлюбленными. Или парой. — А ты только этого и ждёшь, — говорит император, обернувшись через плечо. Чайлд замечает, как солнечный свет подсвечивает янтарные глаза. Будто они яснее стали, добрее за прошедшую ночь. А может, в них всегда был этот свет. Просто их обладатель слишком хорошо зашторил эмоции такого плана для чужих глазах. На сына он всегда смотрит по-особенному. И Чайлд ощущает себя сейчас вторым в списке достойных такого отношения. — Как позавтракаешь, вернёшься в конюшню. — Да ну тебя, император, — Чайлд запрокидывает голову к потолку от этих слов и стонет вымученно. Так всё хорошо начиналось и вот снова они у порога чьей-то гордости. Разве не отработал он своё наказание собственным телом? — Я думал, что заслужил прощение. — Ты заслужил мои чувства, но наказание остаётся наказанием. Слова императора отдаются эхом в голове Чайлда. Что-то столь важное брошено совсем просто — между строк. Нет того страха и отрицания, больше глаза не отводит и тему не переводит. Словно сам обозначает границы. Аякс вновь готов подчиниться. Если император вдруг окреп в отношении их взаимных чувств, то беспокоиться больше не о чем. — Завтра мне нужно будет ехать из столицы, — Аякс отводит взгляд на свои руки. Любовь это отлично. Быть рядом с императором последующие дни — то самое, чего он хочет больше всего. Даже как обычный подчиненный. Со внутренним спокойствием, что в их взаимоотношениях намечается определенность. Но за пределами столицы есть проблема, которая может разрушить всю эту идиллию в один миг. Капитан знает, что для Чжун Ли нет ничего важнее империи. И его долг, согласно высокому званию, обеспечить безопасность. Фиолетовый паланкин рано или поздно начнёт свои грязные действия. — Небольшое дело. Пару дней меня не будет. — Что-то серьёзное? От ответа отвлекает стук в дверь. Завтрак, точно. Император забирает у слуги поднос, отказываясь пропускать. Чайлд слышит обрывки короткого диалога. Опасаясь быть замеченным в императорском ложе, как дитя, прячет тело до плеч под одеяло и поглядывает вскользь на дверь. Но Чжун Ли возвращается один. Забирается на постель поближе к капитану и ставит поднос с завтраком между ними: две пиалы с чаем, большая порция миндального тофу и благоденствия, нарезанные фрукты. У Аякса предательски громко урчит живот, стоит вдохнуть сладкие ароматы еды. — Ты потратил много сил, нужно подкрепиться, — чего только этой ночью капитан ни потратил. Нервные клетки, физические силы, часть души и всякого деликатного, о чем вслух говорить не может. Тем более за их импровизированным столом. Но и не согласиться с чувством голода тоже не может. Поэтому с удовольствием принимает от императора порцию тофу, которым он уже пытается накормить, зацепив палочками. Аякс, как маленький ребёнок, ест с чужих рук и, не сдерживаясь, начинает тихо смеяться. — Какая забота, — с напевом выдаёт капитан, проглотив еду. — И всех ты так кормишь с рук после совместной ночи? — После жены у меня было всего два человека. Но я об этом никому не говорю. Обычно не говорил, — делает акцент. — Это происходило не в этой спальне. Поэтому утром я быстро уходил. Но сейчас не об этом, — император не видит чести в обсуждении прошлого в присутствии человека, который важен в настоящем. — Что за дела у тебя? — Ничего серьёзного, — приходится соврать. Признайся он в одном, придётся упомянуть много других вещей, о которых пока говорить нет желания. Пока не время. — Небольшое волнение в деревушке. Я наведаюсь и посмотрю, что да как. Обещаю не ввязываться в драки. — Разве мне не нужно знать о делах капитана Айкабун? — Чжун Ли запивает тофу чаем. Подвигает рукой пиалу и к Чайлду. Аякс вспоминает начало их общения. Император был строгим наставником, но не настолько, как учитель Димитрий. Просто главными аспектами их тренировок были дисциплина и молчаливое подчинение. Аякс и не мог показывать свой бунтарский характер. Тогда его ещё попросту не было. Как слепой, он цеплялся за шлейф императорской одежды и следовал молча в мир Ли Юэ. Он здесь чужак, которого проводили в армию, научили жить в ладу со здешними законами, приучили к иному ритму жизни. В империи песка и камня не было и капли от политики Снежной. Всё казалось чужим и немного опасным. Чайлд боялся допускать ошибки. Страх не вписаться в новую культуру преследует его до сих пор, несмотря на высокое положение. Иногда он задумывается, как переживала свою жизнь на чужбине мать Чжун Ли. Ведь её положение при чужом дворе было куда сложнее. Странная мысль проскальзывает при взгляде на нынешнего государя. Неправильная и безумная в своей наглости. Будь императрица сейчас жива, она была бы единственной, кто мог понять Тарталью и его чувства ко всему происходящему. Разделить эти переживания и дать совет, столь необходимый для юного сердца. — Обязательно доложу об этой поездке на следующем собрании, как и полагается. — О, ты почтишь наше бедное собрание своим присутствием? — с издёвкой спрашивает император. Он подбирает палочками рис и снова протягивает ко рту Чайлда. С мысленной усмешкой наблюдает, как голубые глаза излучают желание ответить хлёстко, но сейчас, готов поставить на карту всю империю, Аякс смущён для такого выпада. Поэтому выждав немного, покорно открывает рот и принимает угощения. — Ты не отвечаешь на вопрос о своих кошмарах, скрываешь свои поездки. Мы начинаем не с той ноты. Это звучит не строго, скорее, со свойственной Чжун Ли педантичностью. Словно учитель наставляет нерадивого ученика на верный курс решения сложной задачи, пока тот витает в облаках или отлынивает от чётко заданного вопроса. В этом нет обиды. Мостики доверия всё ещё выстраиваются. Но если обрывать этот процесс на середине, то они никогда не соединят два берега. Чайлд о грустном говорить не хочет. О болезненном тем более. Но нужно начинать с чего-то? Чтобы, конечно, в будущем потребовать эту взаимную искренность в ответ, как бы эгоистично это ни звучало. Тем более, Чжун Ли единственный во всей империи, с кем можно обсудить прошлую жизнь в Снежной и при этом не словить пару неодобрительных взглядов. Кажется, ему на данном этапе и правда важно узнать чуть больше, чем он уже успел за эти годы. Детство Чайлда на родине лучше всего описывает, почему он является сегодняшним человеком, и из чего сложился замысловатый пазл, полный противоречий. — Мне часто снится война, — Чжун Ли отмечает блеклость в голосе. Она звучит непривычно на фоне звонких интонаций в обычное время. Потому внимательно прислушивается, наблюдает за жестами: сжатые руки, отведённый в сторону взгляд, игра плечами, словно ему некомфортно в собственной коже. — И подготовка в ней. Я не раз говорил, что был против всего этого. Мой отец был фанатиком, и он считал гордостью умереть за родину. А точнее, искал намеренно смерти. Словно жизнь ничего не значит, и её конец обязательно должен быть на поле боя. Во имя идеалов правительницы, во имя Снежной. У него не было собственного мнения и тому же он учил всю семью. Даже мать в какой-то момент сдалась. Она никогда не говорила, каким был отец до военного положения. Думаю, ей было больно осознавать, что влюбилась она в совершенно другого человека. И надеюсь, — капитан скорбно ухмыляется. Образ матери в голове кажется ему чужим. Словно воспитывала его чужая женщина, обязанностью которой было просто обеспечить кров и пищу ребёнку. — Надеюсь ей было больно от того, что дети почти с рождения стали частью этой политики. Отец просто таскал меня по военным собраниям. В детстве я учил клятвы Царице, военные уставы и названия клинков. Я не понимал, зачем мне это нужно. Дети мало задаются вопросами, слепо следуют за своими родителями, потому что это единственная связь с реальностью. Я смотрел на мир через призму собственного отца. Но в подростковом возрасте пришло осознание, что мне ненавистна собственная семья. Всё началось с первых боевых тренировок. У меня был довольно жестокий учитель. Димитрий. Он совокупность всего, что может холодить кровь Аякса. Не в предвкушении фурора. Это ощущение из категории тех, от которых хочется бежать, содрать с себя кожу, стать камнем и не чувствовать ничего. Его острый взгляд никогда не забыть. И где-то в боях, наблюдая за смертями, капитан словно ощущает его вновь и вновь затылком. Будто, проливая кровь, насыщает своего первого учителя. Того, кто всегда утверждал, что такие, как Чайлд, созданы для убийств. Удобный клинок в руках Снежной. Это становилось предназначением каждого ребёнка, который удостоился чести обучаться у мастера по оружию. — Тебя обучал не отец? — император возвращает к себе внимание, замечая замысловатость на чужом лице. Не даёт утонуть в прошлых ощущениях. Вытаскивает в реальность, где руки у Аякса давно без оков, а его человеческое, не военное даже, стоит на первом месте. Чайлд дёргает головой в сторону мужчины, не поднимая глаз. — Мой отец был пустым местом. Одна из сотни боевых единиц армии. Без имени, особых навыков, какой-либо важности. Во мне же увидели потенциал и сразу принялись за работу. После года тренировок учитель намекнул, что вскоре будет создана особая армия. Он говорил о Фатуи. И вскользь подводил к мысли, что я достоин места в ней. Это честь, слава, наивысшая привилегия. — Ты стал Предвестником в пятнадцать лет? — Чжун Ли отодвигает палочки и складывает руки между собой. Словно по щелчку пальцев в нём включается государь, чья жизнь, увы, сводится к противостоянию с упомянутой организацией и её предводительницей. Выжидает ответ, не торопит, держится ровно, как подобает императорскому величеству. — Я сбежал, — капитан вдруг переходит на шёпот. Звучит не жалко, скорее разбито. Дрожь внутри сбивает с мыслей. Гонит воспоминания один за одним: знамёна Снежной, тела собратьев, окровавленное копьё императора песка и камня. — Учитель дал обещание, что после победы на твоими войсками я стану Предвестником. Самым молодым и амбициозным. Так звучит беззаботная жизнь, полная почестей и признания. Идеальная картина мира, коей добивался в своё время отец, но так и не смог ввиду заурядных способностей. Предстать перед Царицей, получить от неё благословление. И с этим даром, больше похожим на ядовитый фрукт, с новым званием Чайлд должен был нести хаос и разруху в каждый дом, на который укажет великая госпожа. Так звучит высшая миссия, ради которой дети проходят суровые тренировки, оттачивая свои навыки до идеала. Неогранённые алмазы, как любил называть юных рекрутов Димитрий. Грани таланта, если таковой имеется, должны стать смертоносным оружием в будущем и послужить на благо Снежной. — Ты сделал свой выбор, и он был верным, — император не подаёт виду, что кровь внутри начинает закипать от истории. В тему семьи они никогда не углублялись. Достаточно было, что путь солдата Чайлд избрал не по собственной воле. Но теперь всё вдруг предстало в иных красках. И чужды они государю. Прежде всего потому, что сам является отцом. И ни за какую мору мира сего, ни за какие цели собственное дитя под клинок не подставит. Скорее сам ляжет. Совершенно обратному обучает юного принца — жизнь это то, чем человек дорожит и волен распоряжаться, как хочет. Будь он главой государства или простым торговцем на рынке. Никто не может посягнуть на то, что от рождения принадлежит тебе единственному. Лишь отрёкшись от власти собственной жизни, можно вверить её чужому человеку, но насильно распоряжаться ею никто права не имеет. Адепты свидетели, императору было бы о чем поговорить с отцом Чайлда, не погибни тот в бою. — Ты выбрал жизнь. На чужбине, с клеймом предателя, со страхом вернуться назад, но это всё равно был шанс выжить. В этом нет ничего плохого. Посмотри, кем ты стал на моих землях, — Чжун Ли бережно в свои руки берёт сжатую в кулаке ладонь капитана, проводит по выступающим костяшкам. К губам подносит и нежно касается. Чайлд от внезапного порыва своего государя даже улыбнуться не может. Голова забита разными эмоциями одновременно. — Великий капитан Айкабун, уважаемый при дворе человек. Твой талант стал хорошим подспорьем для блестящей карьеры. За тобой идут люди, тебе доверяет свою спину сам император Ли Юэ. Разве твой выбор по итогу оказался неправильным, чтобы говорить о нём с такой скорбью в голосе? Одно решение императора в далеком прошлом кардинально переменило положение сил в настоящем. Отвернись он тогда от подростка, откажи в защите и покровительстве, стали бы врагами сейчас? Преследовал бы император Предвестника на землях своих, отдавая приказ казнить при первой же встрече. Вместо ложе они делили бы поле боя, сталкиваясь идеалами. Алая кровь друг друга на руках вместо рукопожатий и касаний. Едкая ненависть вместо нежных чувств. Чжун Ли тяжело представлять человека, чьи руки он целует, успокаивая, своим врагом и земель своих. — Не страшно испытывать чувства к тому, кто без пяти минут враг твоей империи? — на лице капитана усмешка ехидная, но тело тяжелеет от собственных слов. Умом понимает, что пойти против этого человека никогда не сможет. И будь выбор между жизнью Аякса и благополучием Ли Юэ, правитель без раздумий выберет второе. Но удивляет император, чья верность идеалам кажется неверной или преувеличенной на фоне его личных симпатий. Так близко подпускает к себе чужака — к сыну, к собственному сердцу. Вверяет своими руками власть и всем видом даёт понять, что подвоха не поджидает. Недальновидно для того, кто славится легендарным воином не меньше, чем талантливым государем. — Ты мне не враг и никогда им не был, — вновь целует перед тем, как подняться с постели и отойти к зеркалу. Под ним стол небольшой из тёмного дерева. Много ящиков в нём со странной резьбой. Император медленно выдвигает один за одним, вещи внутри перебирает, продолжая свою мысль. — Я спас тебя, потому что ты дитя ещё. Был на тот момент. А война это не игра с ребятами во дворе, где все можно закончить, вскинув руку, и убежать домой. Может, твоё тело и убивало людей в той битве, но головой ты был не готов к кровопролитию. Ты сказал мне в нашу первую встречу, что хочешь жить. И я дал тебе выбор. Помнишь мои слова? — оглядывается через плечо на собственном вопросе. — Выживи в этой резне во имя Снежной или ступай за мной, присягнув на верность. Ты потом добавил, что моя жизнь для тебя ничего не значит, но если моё желание сильное, то ты её сохранишь. Я смогу распоряжаться ею, как захочу, но если в моих планах нарушить преданность, ты возьмёшь за это плату. — Твоя жизнь принадлежит только тебе. Я рядом, чтобы направить, дать тебе выбор, куда двигаться дальше. И если ты вдруг, в чем я сомневаюсь, вернёшься к корням, я от своих слов не откажусь, — находит предмет в украшениях. Берёт в руку и обходит кровать туда, где весь напряжённый сидит капитан. Тот самый, кого обозвать просто подчинённым язык не повернётся. Опускает на колени перед своим же ложе и вновь берёт чужую руку, к себе ладонью раскрывает. — Я доверяю тебе, как себе. Потому что, несмотря на окружение в Снежной, в твоих глазах была иная воля. Что угодно, но не война. Ты любишь жизнь, хочешь насладиться ею, оттого все твои приключения на одно место, — Чжун Ли вкладывает в ладонь круглый медальон размером чуть больше монеты. Сделан из золота с изображением дракона. — Может глаза твои и говорят о крови Снежной, но именно взгляд выражает преданность моей империи, лично мне. И не было ни дня, чтобы я пожалел о сохранности твоей жизни. Мне жаль, что твоя жизнь началась с войны. Но я горжусь тем, что, несмотря на это, ты сохранил в себе влюблённость в мир, который тебя окружает. Как и я, ты видишь ценность в наблюдении за миром, его естественными изменениями, а не вечным нарушением его спокойствия. Это, — мужчина кивает на вложенный подарок. — своего рода императорская печать. Она открывает дверь в любом уголке империи. Моя мать носила её с собой до брака. Как принцессу Инадзумы, её ни к чему не допускали, и отца это разозлило в один момент. Он создал это, как воплощение его полномочий и равенства со своей избранницей. Ей нужно было просто показать этот медальон на своей груди, чтобы люди позорно склоняли головы перед ней. Я даю его тебе, как подтверждение доверия. Ты не чужой на этих землях. Никогда им не был, потому что я привел тебя сюда за руку и научил жить. Аякс обещает себе собраться и прогнать дурные мысли. Не искать себе место в этом мире, потому что он уже его занимает. Не рассыплется перед императором и запретит себе возвращаться к губительному прошлому. Сны продиктованы страхом. Мир же настоящий, он куда шире и удивительнее. Жизнь не должна омрачаться из-за негативного опыта. Тем более после шанса начать всё с чистого листа. Чайлд обещает себе всё обдумать, успокоить демонов внутри. Беречь этот медальон так же, как когда-то это делала мать человека, сидящего перед ним на одном колене с гордой полуулыбкой на лице. Жизнь не закончилась. Она только началась в его пятнадцать лет среди трупов своих собратьев, в лужах крови и под предсмертные хрипы. Началась с протянутой руки императора песка и камня.

***

В этот раз вылазка в город имеет более официальный характер, хотя повод совершенно простой. Император принял приглашение посла прийти на ужин вместе со своим братом. Подготовку начали с самого утра. Вся гостевая крепость стоит на ушах и мельтешит от комнаты к комнате. Будто государь и правда может остаться в чужих пенатах, имея собственные через пару улиц. Бай Чжу обещает каждое блюдо проверить лично. Сегодня на столе исключительно угощения империи песка и камня. Как он сказал за завтраком, сегодня их очередь потчевать гостей своими изысками. Несмотря на это, посол сразу после трапезы намеревался выйти в свет за одеждами к ужину. Мысль нарядить принцессу во что-то местное кажется ему хорошим жестом уважения к императору. Раз уж огонёк появился между двумя людьми, ему стоит немного его разжечь подобными мелочами. Кавех ступает за принцессой рука об руку с послом, потому что так пожелала госпожа. Да и сам Бай Чжу выразил желание показать народу райскую птицу. Специально для этого приказал танцору нарядиться во что-нибудь изысканное, ничуть не хуже той туники, которую успел вчера заприметить. И теперь Кавех ступает по улицам столицы с широкими золотыми браслетами на обеих руках, в ушах звенят небольшие серьги с белыми камнями, а в волосах сверкает тонкая тиара из серебра. По телу струится и переливается в свете сумерского солнца шелковая белая ткань чжидуо — мужского платья, с перекрёстным воротником. Специально для Харума рукава сделаны ровно до локтей, чтобы демонстрировать богатые украшения. Кавех обращает на себя внимание не меньше впереди идущей принцессы. Это ощущается совершенно иначе по сравнению с их первой, почти тайной, вылазкой на улицы Сумеру. Люди провожают его улыбками и восхищёнными взглядами, женщины перешёптываются, прикрывая рот ладонью. Слышится одобрительное хмыканье рядом. Бай Чжу обдувает лицо небольшим веером. В трёх шагах от троицы ступает тенью охрана, насколько вообще можно назвать так двух здоровых мужиков с мечами наперевес. Кавех вспоминает о Деймоне и словах Аль-Хайтама. Но попытки взглядом найти поблизости своего названного охранника не приводят к успеху. Они останавливаются у одного из прилавков, пробуют ткани на ощупь, перебирают их. Бай Чжу тут же начинает активный разговор с торговкой. Как всегда обо всём и ни о чём сразу: о стоимости, о погоде, о фасонах платьев и о юной принцессе. Посол, кажется, может завязать разговор даже с бродягой, отмечает в голове наблюдающий за всем этим Кавех. — Как тебе этот цвет? — вдруг подзывает к себе принцесса Гань Юй в другой стороне палатки. В руках у неё шёлк глубокого синего цвета и тонкими золотыми узорами, разобрать которые можно только вблизи. — Очень по-императорски, — без злобы Харума закатывает глаза на пути к госпоже. — На тебе будет смотреться красиво. — Может, нужно смотреть зелёные цвета? Император их любит, — задумывается принцесса, прикусив нижнюю губу. Кавех не может не отметить её стараний угодить в этот раз императору Сумеру. Попытки стать лучше, чем есть, в усладу чужих глаз. Возможно, думается ему, в этом их общая трагедия. Только танцору это нужно ввиду ремесла, а принцесса просто обязана, ибо по-другому никогда не поступала. — Я никогда сама ткани не выбирала. А посол вовсю разговорился с этой женщиной. Помоги выбрать. — Но тебе ведь это нравится, — юноша кивает на лоскут в девичьих руках. — Можем пока запомнить эту палатку и походить, ещё посмотреть. Или взять это. Только при условии, что тебе это действительно нравится. — Ты сам себе наряды выбираешь? — вдруг интересуется девушка, смерив взглядом яркое убранство на друге. С этими украшениями он и сам выглядит, как юноша на выданье. Но Бай Чжу объяснил, что Харума должен подчеркивать статус сокровища самого императора Чжун Ли. Правда, сам Кавех видит в этом мало толка. В конце концов он просто танцор. — Какие-то выбираю сам, когда к нам в дом танцоров заглядывают торговцы. А некоторые мне вышивают согласно положению. Для выступлений у меня оригинальные наряды. Этот тоже личный, но для выхода в свет. Я в нём был во время поездки в Фонтейн. — Хотела бы и я там побывать, — с разочарованием выдаёт девушка, отступая от прилавка. Они одновременно замечают, как с другой стороны улицы расступаются толпы людей. Кто-то кланяется, кто-то прячется за впереди стоящих. Шум, состоящий из болтовни и активных зазываний, превращается в тихие перешёптывания. Громче звучат шаги ступающих клином людей в ярко-красных нарядах с чёрными ножнами. В их поступи считывается не угроза, а размеренность, словно они просто прогуливаются этим солнечным днём. На лицах, однако, у каждого из четвёрки выражена строгость. Они совершенно не обращают внимания на людей вокруг. Кавех разворачивается к послу. Стоит узнать, что это за люди и как им действовать, какой знак уважения выказать. Ничего о людях в алых костюмах не слышал по пути сюда. Но вместо посла танцор встречает другого человека, с разворота почти врезаясь в него. От столкновения спасает чужой шаг назад. — Харума, — лелейный голос Аято вместе с заискивающей улыбкой — последнее, что ожидает лицезреть Кавех этим днём. Брат императора делает кивок головой в знак приветствия, затем переводит взгляд за спину, к принцессе. — Госпожа Гань Юй. — Господин Аято, — девушка оборачивается на знакомый голос уже в поклоне. — Рады встрече с вами. — Это... взаимно, — отвечает мужчина со странной паузой, во время которой он снова мажет взглядом по танцору. Кавех, даже зная историю двух братьев, ощущает себя совершенно некомфортно вблизи этого человека. Странное ощущение наготы возникает под этими голубыми глазами, словно тот знает каждый секрет, каждую запретную мысль в чужой голове. И готов вытащить это на обозрение публики в любой момент. — Не ожидал увидеть двух братьев на обычной улице. — звучит из-за спины сумерского Паука. Бай Чжу подходит в компании императора. Кавех благодарен, что всё внимание сейчас от его персоны будет успешно украдено послом. Но внутренне ощущает странный трепет при виде безмятежного Аль-Хайтама. С радушной улыбкой, которой он, кажется, всегда встречает людей, он подходит вместе с послом, спрятав руки за спиной. Стоит отдать ему должное, взгляд императора больше обращён к Бай Чжу и принцессе, что немного усмиряет волнения танцора. Он готов стоять тенью в этой компании, только бы не подавать виду, что его сердце реагирует предательски сильно от одного только взгляда на этого мужчину. — Нам нужно уладить некоторые дела перед охотой, — отвечает Аято вполоборота к подошедшим. Охота? Кавех задаётся этим вопросом только в голове. — Да, помню, — кто бы сомневался, что Бай Чжу осведомлён. В Тейвате мало что проходит мимо него. — Охота перед праздником. Добыча с неё будет подана к праздничному пиру. Занятная традиция. — Большую часть времени мы болтаем в шатрах и отдыхаем от городской суеты. Никаких героических подвигов, — как ни в чем не бывало говорит Хайтам. Где-то в стороне закипает Кавех. Снова эти безрассудные рассуждения о традициях. Государь косвенно высмеял один из важнейших аспектов праздника его империи. Видят адепты, танцор старается изо всех сил не отвесить ему замечание при всех. Заметно, что и посол удивлён такой честности. Хорош император, ничего не скажешь. — Разве это не ваш кат? — Бай Чжу кивает в сторону людей в алых костюмах. Кавех возвращает к ним внимание. Оказывается, мужчины целенаправленно идут к ним. Совсем молодой парень в центре, на пару лет старше Кавеха, вдруг начинает уважительно улыбаться. И оказавшись в трёх шагах от странной толпы, опускается на одно колено. Мужчины за его спиной делают то же самое, затем одновременно поднимаются. — Приветствую всех, — говорит, по всей видимости, главный из людей в алых костюмах. У незнакомца бронзовые волосы завязаны в низкий хвост. Кавех прослеживает за его взглядом и молча удивляется — целью его становится императорский брат. — Тома, — в голосе Хайтама звучит удивление. Он выступает немного вперёд. — Что-то случилось? — Вам ещё не доложили? — юноша оглядывает поочередно стоящих перед собой. На принцессу смотрит с некой опаской, будто это может быть запрещено. — При дамах обсуждать такое не хотелось бы. Если в двух словах, — подбор этих самых слов в голове отражён и на лице. — Кое-что произошло у старого храма. Кавех вдруг ощущает — чтобы стоять спокойно, приходится прилагать много усилий. Тяжелеют плечи, и голова кружиться начинает. Воспоминания событий в храме придавливают его к земле неподъёмной плитой. Ему бы хоть украдкой императору в глаза взглянуть, зачерпнуть бесстрашия и сдержанности в такой ситуации. Но опасно при всех даже мельком обмениваться взглядами. Остаётся танцору только сохранять беспристрастность в лице, гоняя мысли в уме, которые чёрными тучами заслоняют всё хорошее за прошедшую ночь. Неспроста это — таких совпадений не бывает. Слишком сладкой была прошедшая ночь, чтобы не оставить после себя каплю горечи. — Кадмос не вернулся, — продолжает кат Сумеру. Внешность молодого палача мало стыкуется с родом деятельности. — Сегодня утром его нашли жители. Все подробности буду рад доложить при личной встрече. — Дело передали сразу генералу, — чеканит один из мужчин в алых костюмах. — Как-никак, нападение на Махайра. Нападение. Прошлой ночью Кавеха в крепость сопровождал только Деймон. Орест с императором остались позади, заметая следы небольшого привала. Видел ли император нападение своими глазами? Едва ли в этом случае на его лице было искреннее удивление. Да и третьего охранника сам танцор не видел. Значит, это произошло, когда они уже ушли? Дурной знак. Харума даже не понимает, о ком речь идёт, но сердце скребёт неприятными догадками, что кто-то поплатился за секретную встречу в священном месте. — Загляните ко мне, генерал Тома. Мы с Вами обсудим эту неприятность. Я отправлю за вами Ареса. Удивляет не то, что Аято позволяет себе назвать чью-то смерть неприятностью, а то, что именно этим закончилось нападение. Два брата абсолютно разные в своих взорах на мир вокруг. Аль-Хайтам — приветливый хозяин дома. Будет держать ухо в остро, но обязательно напоит, накормит, одежду предложит. В дождь на улицу и скотину не выгонит. Аято же — серый кардинал холодного замка. Его гостеприимство заключается в том, чтобы приставить нож к горлу незваных гостей вместо быстрой смерти с порога. Старается Кавех узреть в нём черты старшего брата, который опорой выступает, пути младшему прокладывает и берёт удары на себя по возможности. Пока только это сложно даётся, с натяжкой. Хайтам молчаливо соглашается с братом. Перекладывает эту ситуацию на его плечи. Причина не в том, что разбираться в убийстве ему претит. Просто он знает о странных взаимоотношениях старшего брата и именитого ката. И ему малость интересно знать чем закончится их встреча, которая случается до обидного редко. Пусть брат позабавится, растормошит своё сердце. Иными глазами посмотрит на ситуацию, которой так недоволен. Пусть вспомнит свои ощущения перед выбором, где с одной стороны кто-то важный, сердцу близкий и достойный чувств. А с другой — дворец, статус, призвание. Жестокий метод пробиться к пониманию, но Аято иначе не поймёт. Ему нужно по новой пережить забытые эмоции. Куда больше тревожит даже не гибель одного из воинов Махайра, ведь со смертью ничего не поделать. На совести императора — только устроить достойное прощание и наведаться к семье Кадмоса. Как-никак близки были, воин жизнь положил во имя работы. На что случившееся ещё может повлиять, так это на Кавеха. Не нужно видеть рубиновых глаз, чтобы убедиться — переживает, надумывает. Снова начнёт тревожиться и замыкаться. А это некстати. Только небо над их головами разъяснилось и залилось светом солнца, так эта ситуация может стать причиной очередных проблем. Взять бы его за руку сейчас, успокоить стихию, не дать ей пространство для буйства. Аль-Хайтам обещает, что позже всё у Аято узнает и Харума расскажет, если вопрос поступит. Ничего скрывать не будет. Пусть только будет малость сильнее сейчас, когда они разделены. Танцор способен на это и многое другое. Просто пока зашорен в своих взглядах. Это только вопрос времени. Тома удаляется вместе со своим конвоем. Предложение, а скорее указ от Аято он принимает молчаливо. И все замечают долгий взгляд в упор на императорского брата напоследок. Каждый, однако, делает вид, что это осталось незамеченным. — Ни одного спокойного дня у великих государей, — рассуждает вслух посол. — Ещё и в преддверии праздника. — Кадмос был хорошим воином. Жаль его и как человека, — Аль-Хайтам потирает переносицу, собирается с мыслями, поворачиваясь к остальным. В короткое мгновение взор падает на широкие браслеты. Снова весь в золоте, как в первую встречу. Воспоминания странно успокаивают. — Ужин сегодня в силе? — Само собой, — Бай Чжу расплывается в улыбке и взгляд тут же переводит на принцессу. Гань Юй между мужчинами, как изящная статуэтка. При всей красоте ни слова не роняет. Да и спрашивать её никто не будет. — Мы с принцессой будем рады принять таких гостей. — А ваш Харума? — вдруг спрашивает Аято. Чужой интерес цепляет струны внутри упомянутого. — Разве он не должен присутствовать? — Извините, — мягкий голос посла немного дрожит, но он продолжает играть дружелюбие и простоту. Кавех приходит к странному выводу, что каждый из стоящих перед ним держит свою маску, согласованную с ролью. Весь этот разговор представляется театром умелых актёров. Они надевают свои костюмы, наносят грим, изображают необходимые под ситуацию эмоции. Никто здесь друг другу не доверяет. Разве что братья, которые всегда себе на уме. Их дуэт под таким углом обретает ещё больше влияния над остальными, чем есть в их реалиях. — Разве Харума не должен присутствовать на приёмах? — не унимается Аято. Кавех позади него сцепляет руки перед собой и неуютно ведёт плечами. — Как священность Ли Юэ, он имеет право быть на приёмах, которые не касаются политики. Её мы точно обсуждать не планируем. Кстати, на празднике он тоже в числе приглашённых. Присутствие Харума на мероприятиях такого толка означает, что оно достойно самого Моракса. Или я неверно трактую, господин посол? — Ликование Хайтама прячется за лживым удивлением в глазах, словно не это они с братом обсуждали сегодня утром. И вообще не по этой причине они решились на ужин. Аято совсем не прочесал вдоль и поперек всё доступное про Харума и достал весомое оружие против посла. И точно не император Сумеру, внешне ошеломленный, попросил именно брата выказать подобное суждение, дабы избежать намёков на связь. Это всё просто случайность. Аято просто пришло это в голову. Внезапно. — Не знал, что вы так осведомлены о нашем Кавехе, — вчерашнее чувство чего-то чужого в Бай Чжу ощущается как дежавю. Неуловимая несостыковка обычного посла и того, кто перед ним сейчас. Та же улыбка, тот же льстивый тон. Но что-то в Кавехе снова поднимается бунтом против давно знакомого человека. — Кавех, — окликает Бай Чжу через Аято. — Ты хочешь присоединиться? — Это была бы честь для нас, Харума, — и Аль-Хайтам наконец смотрит в излюбленные рубиновые глаза. Он глядит с долей отстранённости, не подаёт виду, что хочет подойти и крепко обнять. Признаться посреди улиц родной империи, что скучал, несмотря на короткое расставание. Описать как сильно наряд танцору идёт, но не так сильно, как улыбка и огонь в глазах. Кавех застывает. Вопросов уйма, недовольств того и гляди ещё больше. И всё же он отвечает, сделав поклон в сторону братьев: — Это будет для меня большая честь.