agape

♫vas — unbecome

Странное ощущение никуда не исчезает, стоит императорским братьям удалиться по важным делам. Обещают решить всё до ужина и прийти вовремя. Но даже без их обсуждений под боком Харума не может отбросить ни одну мысль из всего вороха. Короткий разговор их разношёрстной компании дал пищу для размышлений на весь день. Он больше не смотрит в лица людей, с промедлением отвечает на вопросы принцессы, чаще уходит в себя с неприятным волнением за чужую судьбу. Под ногами вновь рыхлая почва, и опору поблизости он ухватить пока не может. Но и бежать в тень императора желания нет. Нужно учиться разбираться с эмоциями в одиночку, а не прятаться под чужим крылом по первому признаку опасности. У Аль-Хайтама тревог — целая империя. Кавех отнюдь не удивляется, когда по прибытии обратно в крепость от переодевания его отвлекает слуга. Просит спуститься на этаж к послу. Не в личные покои — там находится кабинет. Скромная комната, созданная больше для уединения, нежели для работы. Танцор не раз замечал, что посол оттуда почти не выходит. И по утрам после трапезы почти сразу удаляется в свой скромный уголок. По пути на встречу Харума вспоминает, как много они с Бай Чжу, оказывается, прошли рука к руке. Именно посол всегда помогает в заграничных поездках, вскользь учит чужим обычаям. Образование танцор получал какое-никакое от приёмных родителей. Малость грамоте обучен. Да и будучи Харума, нельзя казаться глупым. Одной красоты для обаяния недостаточно. И если в пределах родной империи Кавех считает себя вполне знающим человеком, то, ступив на землю чужого государства, не раз испытывал страх нарушить правила приличия. И в моменты таких трудностей, как по щелчку пальцев, по взмаху веера, рядом оказывался Бай Чжу. Мягким голосом своим наставлял на верный путь, подсказывал правила жизни согласно чужим традициям. Их обязанности во многом схожи: угождать людям. Только при одном различии, что с мнением посла считаются, а к нему прислушиваются. Как-никак он лицо Ли Юэ во время поездок. Можно доверить послу свою тайну? Кавех знает, что нет. Уполномоченный обязан приложить все усилия для свадьбы принцессы и Аль-Хайтама. Если Кавех заикнётся о чувствах и связи, хорошего отношения и широты человеческой души не хватит для прощения таких поступков. Ни у кого не хватит духа простить Кавеху нечто подобное. Мысли стоит отложить на потом. Неправильное по своей природе облегчение от одной фразы, но однозначно успокаивающее "Аль-Хайтам со всем разберётся" птицей щебечет в голове. Дурные мысли отступают. Вместе с ними навязывание самому себе страхов и желание вновь остановиться. Не в этот раз. Перед дверью в комнату танцор замирает недолго. Взглядом гипнтозирирует ручку двери. Словно одной мыслью можно заставить её открыться или наоборот запереть, чтобы хватило времени сбежать подальше. Побег всегда казался ему идеей на самый чёрный день. Для этого ему хватит коня. Да и без него можно обойтись, поймав на диких землях мустанга. Объединиться с одичавшим животным и путешествовать по миру, не подчиняясь законам. Проснуться однажды в другом месте простым человеком, без памяти о прошлом и без планов на будущее. Жить настоящим — Кавех помнит слова матери — это всегда хорошо, позволяет человеку уловить момент его существования. Но думать о будущем нужно всегда, иначе тропа жизни будет насмешлива и рано или поздно заведёт в тупик. Кавех о будущем давно не думает. Плывёт по течению, отдаётся воле других людей и самих адептов. Вот бы стать бабочкой. Очаровать случайного человека и погибнуть через пару-тройку дней. Харума наконец поворачивает ручку двери и заходит в комнату. Его неожиданно встречает полумрак из-за плотно зашторенных окон. Везде, где только можно, расставлены свечи. В воздухе витает аромат сушёных трав и зелёного чая. Посол — мастер чайных церемоний. В каждой поездке старается пробовать что-то новое и сравнивать, давать комментарии. И пускай не допустят адепты случая, когда ему на пути попадётся отвратительный чай. Этот человек умеет быть жестоким, не снимая с лица маску доброжелательности. Лишние мысли Кавех тут же отбрасывает. Со всем разберётся наедине. Перед послом нужно сохранять определённую степень хладнокровия, о чём бы он ни захотел поговорить. Бай Чжу склоняется над столом. Длинные волосы спадают по плечам, голова опирается на выставленную ладонь, а другой рукой он придерживает свиток. Выглядит глубоко задумчивым. Глаза лениво проходят по исписанным строкам. — Присаживайся, — приглашает мужчина, не отрываясь от дел. Кавех послушно занимает место напротив своего временного хозяина. В поездках он подчиняется именно послу. Даже если его решения идут вразрез с госпожой Ху Тао. Харума до сих пор смутно понимает, кем именно предстаёт его госпожа при дворе, кроме владелицы всех танцоров. Имеет ли она право голоса в совете и в чем именно она подчиняется императору? Однако за пределами Ли Юэ вся ответственность лежит именно на Бай Чжу. — Догадываешься, о чем будем говорить? — зелёные глаза при свете свечи кажутся темнее, чем при ярком солнце. Вся привычная умиротворенность осталась за плотными шторами. Кавеху от этого вопроса, если быть до конца честным, не совсем уютно. Воздух в комнате становится тяжёлым. Но ни лицом, ни своими действиями не показывает этого. Потому ответом служит краткий кивок из стороны в сторону. — Как ты относишься к господину Аято? Ожидаемо. Харума касается холодных браслетов на руках. Связь с реальностью. Отрезвляющая мелочь. Он в этих играх слишком давно, чтобы позволить себе теряться так сразу. — Только исходя из слухов. Говорят, он не совсем доволен правлением брата и уже переживает о содеянном ранее. Удивительно, как плавно может литься ложь из его уст — умеренным потоком, без дрожи и толики сомнений. Плечи расправлены, на лице сплошная невозмутимость, пусть и хочется укусить щёку изнутри до металлического вкуса. Сейчас не проиграет. В конце концов, врать приходится не только ему ради сохранения секретов. И раз уж великий император рискует, то и он не станет сдаваться. Не сейчас, когда желанное и родное столь близко. Ощущается, даже не будучи рядом. Словно обернись, и там будет стоять Аль-Хайтам нерушимой стеной. Человек, чьё слово в этих краях может спасти жизнь или вмиг закончить. — Так и правда говорят в народе? — посол откладывает свиток в сторону. Теперь всё его внимание принадлежит только танцору. — Что ещё слышно о правителях? — Аль-Хайтама любят, но от господина Аято все ждут подвоха. Возможно, ожидают переворот. Мне нельзя так говорить, но, — Кавех лишь на секунду взгляд отводит. Это просто часть сценария. Просто попытки сместить внимание на брата императора, не вызывая подозрений в честности того, от кого у танцора сердце не на месте. Едва ли сказанное им ранит Паука. В конце концов, его рассуждения и правда — городские сплетни. Танцор привык подслушивать такие вещи, где бы ни находился. Истина часто прячется в перешёптываниях за стенами замка. То, о чем предпочтут умолчать люди у власти, станет горячей темой обсуждения в народе. — Господин Аято и правда пугает своими словами. Иногда его интонация выдаёт угрозу, и взгляд у него недобрый. Извините, что так откровенен с вами. — Это даже хорошо, — и посол впервые улыбается и складывает руки в замок перед собой. Его движения медленные, тихие, даже одежда не издаёт шороха. Он мог бы быть убийцей. Странная мысль Харума немного пугает. Дурная привычка ожидать подвоха от любого близ стоящего сведёт его с ума. — Я хотел поговорить честно. И обозначить некоторые моменты ради твоего спокойствия. Бай Чжу встаёт с места и подходит к одному шкафу. Достаёт маленькую чашечку. Затем выдвигает один из ящиков с характерным звоном стеклянных банок. Кавех в полумраке с трудом рассматривает в каждой из них то ли травы, то ли цветы. Посол по щепотке добавляет содержимое из нескольких склянок в тонкую ткань и, завязав ее, кидает в кувшин с горячей, по всей видимости, водой. — Меня смутили его слова сегодня днём, — с грустью начинает посол. Он берёт в обе руки посуду и возвращается на место. Возле Кавеха оставляет пустую чашку, кувшин ставит в середине стола. — Господин Аято не раз проявлял настырность. В большинстве случаев это наталкивает людей на дурные мысли о нём. В политике любят упорных, но не тех, кто запугивает. — Бай Чжу отпивает чай из своей чашки, стоящей возле свечи. Губы немного дёргаются из-за неприятного остывшего чая. Но взгляд, который он возвращает танцору, снова не говорит о чем-то плохом. Только тёмные зрачки глаз его выражают странную тревогу. — Тебе не показалось его поведение сегодня странным? — Я никогда не имел чести общаться с господином, чтобы судить о его поведении сейчас или когда-либо ещё, — и не врёт. Пусть Аято и дальше отвлекает своими яркими выходками, пока в тени решается судьба чувств его брата. — Знаешь, раз уж у нас такой открытый диалог, который, я надеюсь, не выйдет дальше этой комнаты, — Кавех тут же быстро проговаривает согласие. Уж секреты он хранить умеет. — Супруга господина Аято ему совершенно не уступает. Она прибудет в город на праздник Солнцестояния. Яэ Мико — настоящая лиса дворцовых интриг. Только и видно её рыжий хвост в каждом разладе. Страшно подумать, что здесь будет, стоит этим двум людям сойтись вместе. Но я в первую очередь переживаю за тебя. Кажется мне, у брата императора странные виды на тебя. Мне есть о чём переживать? Не о том брате ты переживаешь, посол. Ты попал в сети Паука и теперь выбраться невредимым не сможешь. Он на каждом оставляет свой след. И лучше не злить его, не соперничать с ним, оставить один на один в этой игре, иначе всем вокруг мало не покажется. Если Аято придумал сценарий, то только адепты могут помешать ему сбыться. Этот плут обманет даже святых и не скривит душой от факта наслаждения. Кавех помнит историю о честном наследии трона Аль-Хайтамом. Однако некоторым людям доверять больше положенного попросту опасно. И поэтому сейчас ему в разы легче поддерживать недоверие посла, коим сам обладает. — Я бы сам хотел знать, но, увы, никаких бесед с этим человеком у меня не было. И я бы не хотел, чтобы они вообще были. Бай Чжу кивает, словно получил желаемый ответ. Он, конечно же, не заинтересован в интригах такого толка. Скандал перед грядущей помолвкой — совсем не то, что нужно ему получить в этих краях. Кавех знает не понаслышке, как трепетно посол относится к своей работе. Всегда выкладывается сверх меры. Несёт политику империи в чужие государства с гордо поднятой головой. Надеется Харума лишь на то, что такого хорошего человека не заденут разбирательства Хайтама. Он не должен страдать. Слишком много помогал, поддерживал. Стоит отплатить ему тем же. Посол наливает из поставленного кувшина горячий напиток в кружку танцора и рукой аккуратно пододвигает. Раньше он часто угощал чаем всех за завтраком. В Сумеру эта традиция почему-то до этого момента не соблюдалась. Кавех благодарно кивает, вдыхает аромат трав и делает маленький глоток. Вкусно, как и всегда. Совсем не сладко. Есть в этих нотах что-то цветочное, сравнимое со столицей, в которой они сейчас проживают. Вновь в душе мрачнеет чувство грусти вдали от родных земель. Не хватает специй жгучих в воздухе, алых красок в чужих костюмах и песен под звоны монет. — Если ты почувствуешь опасность от господина Аято, то сообщи мне. Обещаю, Кавех, я тебя от всего дурного уберегу. И это звучит так искренне, что у танцора жжёт глаза. Не потому что момент трогательный, и чувства бьют ключом. Влагу на глазах выдавливает отвратительное чувство вины перед единственным, не считая императора, высшим по чину человеком, который не относится к нему, как к вещи. Бай Чжу может и умеет врать во благо своих намерений, но сейчас ему нечего спросить с Харума. Кавех снова пьёт чай. Попытка растопить ком в горле. Глаза отводит в сторону, цепляясь за вещи в свете свечей: одни письма да свертки, раскрытые книги. — Я доверяю Вам, господин Бай Чжу. — Как и я тебе. Не переживай, мы отбудем после праздника. Надеюсь, с хорошими вестями для императора. И всё будет, как раньше. Будет ли? Кавех не уверен даже в сегодняшнем вечере. В этой тьме обстоятельств, где кроются ямы в виде законов и правил, его за руку проводит император.

***

🎵hozier — movement

После полудня небо над столицей империи заметно мрачнеет. Тяжёлые тучи сгущаются над процветающей империей. Люди начинают готовиться к дождю, прикрывая товар тряпками и выставляя самодельные навесы. Аято слышит из своего кабинета, как заботливые мамы причитают детям держаться близ дома ввиду грядущей непогоды. Доносящийся гул улиц и людей на них для брата действующего императора всё равно что круглогодичный концерт. Чего только он ни слышал из случайных разговоров и криков. Семейные драмы, детали измены, обсуждение чужих империй, тайные свидания. В очередной раз он убеждается, что имперская семья имеет не меньше проблем и невзгод, чем другая с любой улицы. Высокое положение в обществе не избавляет от душевных терзаний, семейных интриг и дружеских споров. Люди по природе своих проблем весьма однообразны. Когда-то Аято считал, что единственная его проблема — это престол. Ему десять лет. С отцом, словно преступники, они пробираются по широким коридорам дворца к тронному залу. Стража не провожает даже взглядом членов императорской семьи. Их лица серые, глаза пустые. Точно неживые статуи. Коснись и почувствуешь только холод камня. Будто они же стояли много веков назад, когда империя только отстраивалась. Отец крепко держит старшего сына за руку. Его мантия цвета золота шелестит по полу, перстень на правой руке неприятно холодит детскую ладонь. У отца на лице неподдельный восторг. Они приходят в это важнейшее во дворце место день за днём. Слова Аято знает наизусть. И стоит отцу только открыть рот, ребёнок мысленно уже заканчивает фразу. Тронный зал ненавистен будущему наследнику. Вечное пустое помещение, в которое люди приходят лишь пожаловаться на свои проблемы. Там всегда чистота, но стены видели достаточно людской грязи. Чудесный трон, выполненный из золота, с мягкой спинкой и крыльями орла на золотых подлокотниках, приковывает сидящего к себе кандалами закона и обязательств. Корона на отце только с виду не обладает шипами. Аято снится снова и снова, как он надевает этот важнейший атрибут власти на себя, и глаза застилает кровь. Трон не нравится тому, кто первый в очереди занять его. Люди шепчутся за престолом слишком громко. Для ребёнка он слышит слишком много, но его устам никто не верит. Трон — красивая декорация власти. Настоящая же мощь сосредоточена в руках тех, кто стоит в тени. Император для них не больше, чем марионетка. И пока он светит ярко, для их дел достаточно мрака. Аято десять, и он уже устаёт слушать о важности его будущей коронации. И строгий взгляд матери давно не запугивает. Думается её старшему сыну, она на поле сражения империй, как пугливая овечка. Её слова лишены смысла. В них — только заученные законы и этикет высокопоставленной дамы. Её жестокость это лишь прикрытие для слабости, ведь такие, как она, ничего не решают. Обязанность супруги императора — рожать детей. Она с этим справляется на отлично. По крайней мере, об этом шепчутся в совете. Двое сыновей, куда уж лучше? А ещё старые мужики поговаривают о взгляде недобром того, кто постарше. Глупы до смешного. Не могут отличить зло от простого интереса. Они слишком полагаются на свои года и даже не могут допустить, что все слова их тщательно записываются старшим наследником. Он всё помнит, различает интонации, прислушивается к шёпоту. Вы можете обмануть императора, ведь его глаз давно замылен и даже растрату не заметит, если скажете масляное словечко. Но сын его Аято давно уже не верит вам. За троном, в тени правителя, они позволяют себе слишком много. Первый в очереди на трон ни за что не сядет на него. Он останется в тени. Истребит эту чернь, заразу, которая годами травила отца, внушая иллюзию доброго здравия его правления. Аль-Хайтам умнее отца, сильнее, потому тыл смело отдаёт старшему. Пусть льётся кровь, а ботинки правящей семьи марает грязь слухов и пересудов — неважно. Нити каждого, кто попадёт в эту сеть, давно натянуты одним кукловодом. Аято рад, что отказался от трона. Лишь тогда начал жить. Тогда в совете почуяли страх. Взгляд его, казавшийся им недобрым в былые года, оказался просто проницательнее, чем они могли себе представить. — Господин Аято? Дверь в кабинет приоткрывается. В алых одеждах — их узнает каждый житель империи за долгие мили — кат собственной персоной. Тома — самый молодой палач империи и по совместительству генерал стражи. Тут могло быть пошлое упоминание о его близких связях с одним из членов правительственной семьи. Но, к счастью, молодой воин всего добивается сам. Скорее отвергает стороннюю помощь, чем пользуется высокими чинами других. Ему присущи обострённое чувство справедливости, смелость, умение держать под контролем не только себя, но и подчинённых. Палач, который много лет подавал Аято стрелы на охоте, а затем... — Проходи, Тома, — выходит очень лениво. Пасмурная погода за окном убавляет пыл, который был ещё на рынке. И вся встреча приобретает слишком драматичные краски. Из яркого здесь только юный генерал со своей смущённой улыбкой, но уверенным шагом к столу уважаемого человека. — Присаживайся. И Тома садится, словно действительно необходимо дозволение. Ему тоже странно ощущать себя здесь. В месте, где он проводил сутки напролёт, странно ощущать себя гостем. Здесь он слушал легенды Сумеру, головой лёжа на коленях господина Аято, разливал чернила по этому самому столу ввиду разных причин, мыл полы, когда, казалось, у старшего хворь на пыль. Здесь было слишком много их личных моментов. А теперь всё будто и не с ними было. Лишь сюжет из книжек, любовь к которым привил человек, напротив сидящий. — Что у нас имеется по делу Кадмоса? — без долгих отступлений вопрошает первый советник императора. Волнения он отбрасывает в сторону, как ненужное наваждение. Дело об убийстве воина Махайра ведёт за собой довольно много проблем, начиная обязательным расследованием лично генерала и заканчивая поиском нового воина. Это дело точно стоит возложить на Ореста, потому что новобранцев опасно для здравия знакомить с порога с Аресом. — Тело Кадмоса из Махайры нашли жители сегодня утром неподалёку от заброшенного храма. При нём был только один клинок. Со слов Ореста, это его не основное оружие, а значит, капитан был в том месте по личным причинам. Ну, или делал обычный осмотр территории. Никаких заданий в данный период у него не было. Его застали врасплох, можно сделать вывод, — Тома делает доклад согласно уставу. Глаза в глаза смотрит Аято, спину держит ровно и старается выкладывать сухие факты. Молодой возраст из раза в раз ставит его должность под вопросом в глазах других членов алых костюмов. По этой причине давно выработал самодисциплину. И даже родное лицо, с которым тон генерала держать кажется лишним, не провоцирует его на слабину. — Смею сказать, что дело странное. В теле Кадмоса с десяток ножевых ранений. Его не только протыкали ножами, но и резали. Значит, пытали. Он и погиб от кровопотери. — У кого хватит смелости нападать кого-то из отряда Махайры? — У того, кто не из этих краёв. — Ты хочешь сказать, что по нашей империи ходит шпион другого государства? — губы Аято на жалкую секунду содрогаются в подобии усмешки. Это его излюбленная игра — ловить крыс у себя под носом. Любит давать иллюзию безнаказанности, создавать себе образ слепца, дабы потом напасть со спины, когда до победы останется пара жалких шагов. Слишком много Паук Сумеру возложил на алтарь этой империи. Много голов было снесено и захоронено с его подачи. Добрым делом будет пополнить коллекцию ещё одной бестолковой. Неясно становится, кто из двоих в кабинете первого советника — палач. Тома неуютно ведёт плечами, прикрываясь потребностью размять плечи ввиду постоянных нагрузок. Дурная усмешка напоминает и о других вещах, от которых генерал когда-то поклялся сбежать. — В теле Кадмоса был найден клинок. Благодаря ему мы можем смело выдвинуть обвинения только одному государству. — И кому же ты готов приставить нож к горлу? — Аято подаётся вперёд и подставляет под подбородок левую руку. Удивительное наслаждение — наблюдать за решительностью бывшего подчинённого, в чьих руках сейчас власть чуть ли не судьи. — Клинок из двух металлов: железо и серебро. Наполовину черный. Сами знаете. — Ха! — громко вскрикивает Аято и заставляет генерала чуть отшатнуться назад от этого выплеска эмоций. Паук чует, как паутина содрогается. Натянутые нити уже знают, где искать врага. — Ты уверен? — Только в их краях пользуются такой ковкой оружия. В других империях это даже запрещено. И в качестве подарка они не раз преподносили клинки двух цветов. — А это интересно. Аято поднимается с кресла, обходит по дуге стол и останавливается аккурат напротив палача. Тома смотрит сверху вниз и пытается распознать, доверяют его суждениям или пытаются высмеять. По одному клинку обвинить такую империю всё равно, что подписать себе самому смертный приговор. Но генерал стоять в стороне не собирается. Его обязанностью является вести расследования и докапываться до истин. Даже если там его ждёт риск собственной жизни. — Я правильно понимаю, — наклоняется к чужому лицу советник. — Ты обвиняешь жителей Снежной в нападении на Кадмоса из Махайра? — Готов выслать им письмо с обвинением и приложить к нему клинок. Пусть хоть сама Царица занесла его, она должна предстать перед судом, как и все остальные. — Было бы занятно, окажись в одном из домов Сумеру спрятана правительница Снежной. Я бы с радостью отсёк ей голову. Тома слышать этого не желает. Он за многое благодарен человеку перед собой. За многое уважал и продолжает уважать. Но взгляды его и жажда к разрушению идут вразрез с благими целями генерала. Даже думать о таком ему самому кажется противозаконным. Паук же не стесняется вслух озвучивать свою открытую неприязнь к правителю, что уже можно посчитать преступлением в качестве угрозы. Закрыть бы уши и стереть себе память. Не только об услышанном сейчас. Забыть бы всё, что когда-либо слышал или видел в этом же кабинете. Здесь было так много хорошего, но плохого не меньше. Здесь рождались интриги масштабом с весь Тейват. Здесь решались жизни одна за одной. Были отброшены в сторону, как битые фигуры на шахматной доске, столь излюбленной братом императора. Тем, кто должен был править, а не устраивать личный суд в своём кабинете. — У меня есть дела, — не выдерживает генерал. Его дело — только доложить о случившемся. Оставаться здесь — навлечь беду на обе головы. — Мы не до конца обсудили это дело, — чуть отходит Аято и, опираясь на стол позади себя, складывает руки на груди. — Я попрошу тебя не заявлять о найденном клинке. — Что? — рыжие волосы генерала вот-вот полыхнут от злости. — Скрыть важнейшее доказательство вины людей Снежной? Извините, но на это даже Вы повлиять не в силе. Генерал встаёт со своего места, поправляет на себе алый наряд. Всем видом демонстрирует окончание разговора, но он, как и все в Тейвате, лишь заплутавшая в нитях паутины жертва. — Мне отдать приказ, генерал? — палач ощущает, как слова Аято костью в горле застревают у него самого. В расслабленной своей позе, с извечной беззаботной усмешкой на тонких губах, советник всегда целится раздавить тех, кто ему отказывает в подчинении. — Пока это только просьба. Мне нужно проследить, что люди Снежной сделают дальше. Странно, что был убит не Орест, приближенный к самому императору. Значит, их цель в чем-то другом. — Какая цель? — возмущается генерал и шаг навстречу делает. — Сокрытие факта это тоже преступление. — Ты слишком много рассуждаешь о законе. Иногда нужно выждать, дабы схватить рыбу покрупнее. — Для тебя это всё — игра, как было всегда. Только вот человек умер. И народ начнёт задавать вопросы о наказании. Или о том, почему такая великая империя не может привести к ответственности повинных. — Плевать на людей и пересуды, — Аято хватает руками узорчатые края алого плаща и на себя тянет, почти не применяя силы. Эффект неожиданности не даёт Томе время выстроить нужную преграду, и он подаётся безвольной куклой навстречу. Лишь взгляд метает молнии. А тот, на кого они направлены, без особых усилий отталкивает их ладонью, будто это ничего не стоит. — Ты подчиняешься мне и императору. И моё слово важнее слухов на улице. Я твой закон, генерал Тома. Господин Аято, Вы — разрушающая сила. И на своём пути Вы сметаете не только поселения и надежды, но и живых людей. Укреплявшиеся веками законы для Вас всё равно, что случайно исписанные чернилами страницы. Для Вас они силы никогда не имели, потому что у Вас ещё в юношестве хватило ума найти в каждом из них лазейку и трактовать согласно своей выгоде. Какая ирония, что один из тех, ради кого трон был отброшен в сторону, придерживается совершенно других истин. Потому смотрит на Паука с открытой враждебностью. Тот, кого когда-то принялся воспитывать, показывает клыки и несогласия с каждым словом. — Я не пойду на поводу, — чеканит каждое слово, словно приговор, генерал. — И потакать этим играм не собираюсь. Всё будет сделано согласно уставу. — Устав работает для людей глупых, лишённых своего разума и своей воли. — Значит, я глупец. Может, стоит разжалобить меня? Буду вновь подавать тебе стрелы на охоте? — наступает в ответ палач. Иначе нельзя. Иначе не получится. С хищниками нужно вести борьбу лоб в лоб. У них дурная привычка нападать исключительно со спины. — Алый цвет подходит к твоей нарочитой ненависти. Но оба мы знаем, что ты никогда не сможешь судить меня беспристрастно. По той самой причине, что я не прикладывал руку к твоему становлению. Ты эту дорогу сам себе проложил. Но я, мой милый мальчик, — Аято вперёд подаётся, чтобы оставить на острых скулах поцелуй. Ощущается он палачу ядовитым оружием. — Разрушу её и всё, что может тебе навредить. Снежная, — продолжает говорить, не отстраняясь от чужого лица и сильнее сжимая руки на чужой одежде. — Отсечёт тебе голову во сне, если ты открыто пойдёшь на них с обвинениями. А у других не хватит смелости провести логическую цепочку и уличить их в нападении уже на тебя. Думай наперёд, потому что там всегда стоят капканы. — Хуже тебя нет человека во всём Тейвате. Зачем же мне тогда бояться кого-то из Снежной? Тома наступает. Заставляет уже первого советника императора вжаться в стол. Края его больно давят на поясницу. Странная игра. Тома ведь был когда-то совсем безобидным, до глупого добрым, не решающимся сказать слово вне устава. И кто же теперь перед Пауком? Настоящий палач, который знает силу своего слова. Силу над старшим братом императора. Ему не нужно взывать к совести, обращаться к былым временам и давить на больные темы. Пока Тома жив, он будет подлинным напоминаем, что одной из причин отказа от трона является он же. Потому он когда-то ушёл. Потому прекратились встречи. Для генерала Аль-Хайтам во главе империи является напоминанием о собственной вине перед Аято, который стал для палача всем. Играющий на чувствах других однажды проиграл собственным. Матушка была не самой умной женщиной, но весьма проницательной. Оттого быстро сообразила что-то неправильное в частых похождениях слуги в покои старшего сына. Во взгляде начала наблюдать чуждое наследнику желание отнюдь не власти, а человека чином ниже. Глупа была матушка императорских братьев, но, увы, власти у неё было достаточно. — Едва ты боишься меня, — отвечает спустя мгновения Аято. Задумывается долго о делах прошлых. Забыть бы всё, что было во времена смены власти. Родиться бы младшим братом, и тогда вообще проблем никаких не было бы. Аято отстраняется лицом, чтобы руками обвить шею палача, словно плющ с ядовитыми шипами. Поглаживает пальцами нежную кожу. Давно не касался вот так, давно не разговаривал без лишних глаз. С того самого вечера перед коронацией младшего брата. — Если Снежная причинит тебе вред, мне придётся пойти войной. Ни одного живого дома не оставлю во власти этой женщины, — собственным словам улыбается, словно говорит нечто забавное. Но в этом и кроется его опасность — делать больно с улыбкой. Разрушать с наслаждением, вот в чем преуспел второй человек империи Сумеру. — Это слишком много за гибель генерала, — Тома пытается противостоять этой магии, но сдаётся. Кладёт руки, привыкшие держать дадао для казни, на чужую талию. Забирается руками под ткани верхних одежд голубого цвета. — Я говорил тебе не раз, что ты второй человек после моего брата, за которого я готов перевернуть Тейват с ног на голову. — Он и так неспокоен, пока ты здравствуешь. — Если я буду в гневе, всё полыхнёт диким пламенем, — не сомневается генерал и в этом. Тот, кто вселяет страх одной лишь улыбкой, в порыве ярости способен стать кошмаром. — Оставь клинок подле себя. Когда придёт время, я сообщу тебе. И ты совершишь суд над виновными. Аято благосклонно, с нежностью, что ранит его самого в этот момент, целует генерала в лоб и освобождает себя от чужих рук. На этом разговор окончен. Растерянный взгляд некогда возлюбленного жжёт спину не хуже удара плетью. Не в первой ему отталкивать. Не впервой отказываться от того, ради кого на карту продолжает ставить многое в своей жизни. Генералу же остаётся лишь склонить голову в поклоне. Обещает послушаться. Пока обвинения останутся в закрытом ящике и будут ждать удобного момента. Не хочет быть причиной бури, которая последует за его непослушанием.

***

🎵mor karbasi — fuerame a bañar a orillas del rio

— Ты слишком хорошо выглядишь, братец, — отмечает Аято по пути в гостевую башню. За императорскими братьями молчаливыми тенями ступают два воина Махайры. С виду даже безоружны. Широкий в плечах Арес скалится, держа руку на синем поясе, возвышается над своим первым хозяином, за чью жизнь давно поклялся положить свою. Орест — само воплощение невозмутимости, и лишь приближенные не знают, что всякая вылазка в этом партнерстве обходится слишком дорого его душе. У них с Аресом взгляды на жизнь абсолютно разные, потому общего мнения они никогда не имеют. Ступая за своими государем и первым советником, мужчины даже не переглядываются, словно устали друг от друга за века совместной жизни. Императорские же братья светятся от некоего воодушевления. Старший слишком доволен своими внутренними выходками. Так сладко — ощущать превосходство над людьми. Так прекрасен был момент его выступления перед послом Ли Юэ. И пусть утром он выказал мало энтузиазма сыграть роль мишени, полученный эффект того стоил. Идея странных ухаживаний за Харума его по-прежнему не прельщает. Но всему этому даёт время на отсрочку. Лично хочет убедиться в том, что чувства брата имеют под собой что-то монументальное, а не эгоистичное желание овладеть чем-то за гранью его возможностей. Даже догадаться сложно, куда может завести любовь императора, невластного над законами чужих земель. Аль-Хайтам не скрывает радости. Почти что юношеской, полной ожидания и предвкушения. Ему не терпится сесть за общий стол с Кавехом. Посмотреть, что он любит есть, что пить изволит. Как проявит себя в беседе и во что одет будет. Как молодой юноша, совсем теряет голову от перспективы провести ужин с танцором. Жаль не вдвоём будут, но и этого более, чем достаточно. Император наглядно понаблюдает за поведением парня, привыкшего скалиться на правящие замашки. Каков Харума в послушании? Насколько образован? Сможет ли контролировать себя, восседая напротив? Аль-Хайтам весь день мучился в ожидании, отсчитывая солнечные тени до встречи. Словно никого другого за столом не будет. Только их ужин — один на один. — Думаешь, он мало очарован великим императором Сумеру? — издевается старший брат рядом идущий. — Хотя конкуренции у тебя достаточно. Не первый великий муж ты в его жизни. — А нам обязательно это обсуждать? — старается не обращать внимания на очевидный намёк о запретных связях танцора с другими. Не позволяет дурному чувству затмить всё прекрасное, что весь день в нём созревало. — Как вы поговорили с Томой? — Ты стараешься перевести тему на мои отношения с палачом, но это заранее провальная тактика. Я давно спокоен и равнодушен. — Настолько равнодушен, что взгляда от него отвести не можешь, — на словах этих позади ухмыляется Арес. Аль-Хайтам не стесняется затевать такие разговоры с присутствии Махайры. Эти воины заберут в могилу всё, что услышат или увидят. В их преданности ещё ни разу не было сомнений. Прада, одному Оресту куда спокойнее спалось бы, будь он в полном неведении. — Удалось уединиться в кабинете? Он всё так же привлекателен для тебя? — Не сравнивай Тому и Кавеха, — парирует нападки советник. — Эти ситуации не схожи между собой. Мы с Томой почти росли вместе, я знал его долгие годы. Пожертвовать чем-то ради него не составило труда ввиду столь долгих отношений. — Пожертвовать троном это серьёзная плата. — Во-первых, трон не был мне по душе с малых лет. Во-вторых, я отказался от правления не ради того, чтобы спать с палачом. Сказанное является правдой. Ведь даже отказавшись от лавров государя, Аято не обзавёлся отношениями. По-прежнему одинок. Полностью погряз в государственных интригах. В его жизни нет места привязанностям такого толка, иначе Тома не проживёт и дня. Пока он палач империи, никто не посягнёт на его прикосновенность. По крайней мере сделать подобное куда сложнее. — Разве я о многом просил тебя, старший братец? — спрашивает вдруг Аль-Хайтам и останавливает рядом идущего за руку. До двери в крепость рукой подать. Разговор стоит оставить здесь. За дверьми, подальше от ушей Ли Юэ. Пусть здание принадлежит императору, не дурак он и понимает, что всё услышанное в этих стенах будет принадлежать временным хозяевам. Аято телом поворачивается к брату, руку не выдёргивает. Выжидает, что предложит в этот раз император, что так глупо очарован каким-то танцором. — Просто скажи мне, есть ли возможность избавить его от груза своего звания. — Избавить? — на лице советника странное недоумение от чужих слов. — Ты уверен, что сделать Кавеха обычным танцором это правильно? — Как Харума, он многим обязан императору. Это непохоже на вольную жизнь, которую я для него хочу. — Хайтам, а чего хочет сам Кавех? Думаешь, он будет счастлив лишиться того, что делает его особенным? Ты вообще уверен, что ради тебя он отречётся от своей империи? — первому советнику нужно уметь рубить правду с плеча. Вести себя порой жестоко и совсем бестактно. Как старший брат, Аято озвучивает те мрачные мысли, на которые младший, ввиду этой магии любви, не обращает внимания. Старший не хочет обидеть, скорее, дать пищу для размышлений. Подумать лишний раз перед тем, как первые фигуры двинутся на шахматной доске. Когда Аято сделает шаг, пути назад не будет. — У тебя есть время оставить всё, как есть. Но в случае, если тебя это не устраивает, я найду обходные пути. Только сам убедись, что выбранный тобою план поддерживает и Кавех. Если он так хорош, что смог привлечь твоё внимание, то к его мнению стоит прислушаться. — Он боится решительных действий. Боится за мой трон, а не за себя. — Его страхи оправданы. Неужели ты думаешь, что, окажись он на свободе, припадёт к твоим ногам и присягнёт на верность? Неужели император Сумеру может приставить ко двору избранника и остаться при этом уважаемым человеком? — Аято чувствует, как хватка брата на руке становится уже болезненной. Не от злобы делает, скорее, от мыслей, что из мрака выходят, пугая картину будущего. Будь он простым человеком, никому не было бы дела до его чувств и выбора. А сейчас от его слова зависит жизнь целой империи. — Ты правда думаешь, что однажды он облачится в чёрный и встанет рядом с тобой? Звучит, как мечта, о которой Хайтам ранее думать себе запрещал. Чёрный цвет остаётся исключительно государевым. На всех важных праздниках и событиях только глава империи может одеваться в чёрные одежды. И как предполагают правила — его спутница, избранница, императрица. — Вам о многом стоит поговорить, — старший братец снисходительно хлопает младшего по плечу и отходит к ожидающим Махайра.

***

Кавех, обвешанный золотом с головы до пят, кружится у зеркала в своей комнате. Слуги колдуют над ним по приказу Бай Чжу. Красный шёлк к глазам рубиновым тут как тут. Открытая спина, белые камни в волосах. Цветочные масла с усердием втёрты в шею и запястья. Несколько служанок кропотливо натирают широкие браслеты, одна из них цепляет украшение на щиколотку. Словно не танцор, а принц настоящий. Кавеху спокойно после короткого разговора с послом. Совестно, откровенно говоря, но радует, что император остаётся в тени, а его репутация не страдает от перспективы возможных связей. Вечер обещает быть хорошим. Харума желает, дабы император на ночь в крепости остался. Глупо конечно, ведь до своих покоев ему рукой подать, а здесь им едва ли удастся уединиться. Но ощущение близости хотя бы такой греет душу. Добавляет ощущение игры в их сложные взаимоотношения. Перед Аль-Хайтамом сегодня хочется сверкать. Пусть, как в первую встречу, со стороны только смотрит и по рукам себя мысленно бьёт. Харума тешит мысль оставаться неприкасаемым для государя. Особенно в кругу других людей. Выдаст ли взглядом свои желания и волнения? Постарается ли уединиться? Кавех замечает в зеркале, как лицо заливается румянцем, и отворачивается к окну. Отгоняет странное наваждение и рвущуюся наружу улыбку. Слова, сказанные в храме, снова рвутся к разуму, заполняют собой все мысли. Ласковое обращение на древнем языке Сумеру, нежность в голосе, нагие в своей искренности признания. Удивительно, как открыт государь в своих чувствах. И смешно, как много страха в Кавехе, которому терять в разы меньше. Вот бы так же открыто говорить о чувствах, а не бежать от них по осколкам из собственных переживаний. Только сейчас старается доверять, не думать лишнего, не перечить внутреннему зову и ступать, пусть по шаткой, но желанной тропе. Будь что будет. От уготованного адептами всё равно не убежишь. Если гнев их силён, то Кавеху уже не скрыться. Слуги оповещают, что императорская семья уже подходит к башне, когда Кавеху подводят глаза сурьмой. Танцор напоследок бросает взгляд в отражение. Отмечает, насколько всё идеально. Тут же бросается в зал, где будет ожидать гостей. Однако на ступенях ниже этажом его окликает посол. В сопровождении принцессы они как раз спускаются встречать гостей. Юная госпожа выглядит по-настоящему волшебно в объёмном синем платье с длинным шлейфом. На её шее блестят камни, а с головы до пояса стекает прозрачная ткань. Кавех с внутренним волнением и неприятным осадком находит это украшение похожим на свадебное. — Харума? — удивляется посол и останавливается за руку с принцессой. — Куда направляешься? — В зал, господин. Буду ждать императора и его брата уже там. Не хочу доставлять неудобств при встрече, — танцор руками цепляется за перила лестницы. Ладони неприятно потеют и скользят по дереву. — Зал? — не нравится этот тон танцору. В нём странное снисхождение. Подобные интонации присущи Ху Тао. После подобного она всегда твердит неприятные вещи. Мягко стелет, перед тем как опрокинуть на камни. Бай Чжу, однако, во многом лучше хозяйки. Потому Кавех не сразу понимает и не хочет принимать дурные предчувствия за истину. Старается успокоиться, держать лицо и стать согласно тому, как величественно выглядит в своих красных одеждах под цвет рубиновых глаз. Посол поднимается к танцору и, оказавшись на одной ступеньке, с улыбкой отмечает превосходный внешний вид. Просит несколько раз обернуться и голову наклонить, украшения показать. — Всё прекрасно, Кавех. Ты радуешь мои глаза, как и всегда. — Благодарю, господин посол, — танцор сгибается в коротком поклоне. — Но, — которое, знает Кавех, исходя из своей жизни, не таит в себе ничего хорошего. — В зал тебе ещё рано. Я прикажу слугам момент, когда ты и музыканты сможете присоединиться. — Музыканты? — и тут Харума уже глупо моргает, словно слова звучат на чужом языке и ему нужен перевод. — Не совсем понимаю. — Ну как же? Харума должен танцевать на праздниках. Радовать гостей. Это твоя обязанность. Губы Кавеха трогает едва заметная скорбная улыбка. Словно что-то внутри мигом треснуло. Наверное, его надежды сесть за общий стол с Аль-Хайтамом. Побыть на пару минут равным с тем, за кем хочется следовать. Или, может, сломался стержень, недавно отточенный рукой государя? Что-то из этого точно вышло из строя. То, как осторожно и без грубости посол ставит на место танцора, выше всяких похвал. Харума готов аплодировать этому мастерству. А потом было бы кстати сбежать подальше. Потому что сейчас чувствует себя униженным, как никогда. Даже связи с мужами из разных государств так не били по самолюбию, как простое указание на его прямые обязанности. — Разгрузи верх, слишком много одежды, — Бай Чжу поддевает пальцем рукав красной рубашки. — Соблазнение никто не отменял, — ком тошноты подступает к горлу. Глаза застилает влага оттого, что танцор забывает даже моргать. — Порадуй императора и его брата. Постарайся сделать этот вечер ярким. Мы же хотим угодить нашим гостям. И поверь мне, — посол касается рукой щеки Кавеха. Сил найти не может, чтобы уйти от жеста. Перед глазами сейчас даже не посол, а первые дни в доме танцоров. Голос Ху Тао откуда-то из глубины воспоминаний отдаёт приказы, что участь Кавеха — просто дарить наслаждение и не доставлять проблем. — Я обо всём позабочусь. Тебя никто не обидит. Даже господин Аято не посмеет. Подобных обещаний чересчур много в жизни Харума. Прежде никому не был нужен, не представлял особой важности. А теперь изо дня в день слышит это обещание. Довериться одному из них значит предать второго. Оказаться под защитой первого значит отречься от покровительства второго. Выбор встает между двумя империями, и Кавех с каждым новым обещанием, нацеленным на успокоение его нервов, устаёт всё больше. Обижаться на слова посла кажется делом и вовсе дурным. Он грубости себе не позволил. Только напомнил услужливо, в чем заключается труд Харума, чем славится этот статус и ради чего создан. Это проблемы Кавеха — в его домыслах и мечтах. Никто не обещал ему вино из кубков и беседы с императором у всех на виду. Сам создал сказку, поверил в неё, обустроился, как в реальности. А сейчас просто спустился вниз, где ему и место, в реальность. Разве способен он на что-то, кроме танцев излюбленных? — Буду ждать твоё выступление, милый Кавех. И на этих словах посол отступает вниз к принцессе. Им стоит встретить императорских братьев. Кавех застывает в пролёте, прислушивается к шагам внизу. И когда двери открываются, что-то в нём ломается до конца. Харума со злобой срывает с пальцев украшение и швыряет в стену. На звон драгоценностей прибегает служанка. Словно всё это время за стенкой и ждала чего-то подобного. — Не поранился? — Хаскут, — злобно шипит танцор, поднимаясь по ступеням. — Отправь ко мне одну из служанок. Нужно переодеться. — Неужто послу не понравился наряд? — чуть не завывает в своих тревожных интонациях женщина. Странное раздражение в танцоре только подпитывается этим. — Мне нечего с тобой обсуждать. Делай, что велено. Или мне послу передать, что выступление задержится из-за твоих вопросов? — смеряет взглядом недобрым служанку Харума, будучи чуть выше неё. Нет у него терпения строить из себя страдальца. Не на виду у всех уж точно. — Слушаюсь, Харума.

***

Мучительное ожидание не сможет сравниться с разочарованием. Всё, чего жаждал весь день император, неожиданно не сбылось. И пустой стул на месте, где быть должен Харума, навязчиво притягивал взгляды братьев поочередно. Аято не мог смириться тем, что утренняя победа обратилась ничьёй. Хайтам же с трудом скрывает досаду. Вино из Ли Юэ теперь вкусом не обладает. Он пьёт его, как воду, пытаясь придать разуму и обстановке вокруг хоть какие-то краски. Яства из края песка и камня теперь кажутся несъедобными. Куски еды словно застревают в горле. Витающий в зале вопрос давит на плечи грузом неудовлетворения. Этот вечер больше не сулит ничего хорошего. И ждать его, кажется, было вовсе зря. Аято активнее беседует с послом. Пытается раскусить любопытный образец. Теперь он всерьёз возьмётся за дело. Сомнений в этом нет. Бай Чжу, ослушавшись, просто наточил клинок советника для своей же спины. Теперь это вопрос времени и чужой фантазии, какую партию тот разыграет дальше. Принцесса бросает короткие взгляды, сдержанно улыбается. Выказывает свою благодарность за приглашение присоединиться к ужину. Она с вдохновением рассказывает о нефритовых мешочках на столе, об известном мясе "таньшоу" и нахваливает кристальные баоцзы. Ей невдомёк, что вся пустая болтовня никак не завлекает опечаленного государя. На неё срабатывает его обманка заинтересованности. Аято же слышит в каждой фразу формальность, которую вырабатывали в них ещё в детстве. Даже самый унылый диалог не должен терять красок. По крайней мере, по причине скуки правителя. — Кстати, у меня есть странное предложение, — вдруг заявляет Аято, отпив вина. — Не желаете отправиться с нами на охоту? Конечно, в само действо принцессу звать не будет. Но там будет разбит лагерь, Вам наверняка будет интересно прогуляться к водопадам, знакомство с природой Сумеру произойдет, так сказать, изнутри. Обещаю, охраны будет достаточно для обеспечения безопасности юной госпожи. — Какое интересное предложение, — отвечает посол медленно. Кубок Сумеру в его тонких пальцах выглядит огромным. Золото оттеняет бледную кожу. — Я думаю, это хорошая идея. Только принцессе нельзя ехать верхом по нашим обычаям. — Разумеется. Для вещей и принцессы отдельно мы подготовим достойный экипаж. Не стоит переживать на этот счет, — добавляет Аль-Хайтам. Ежегодную охоту ничем не испортить. Даже присутствием принцессы, от которой будет мало толку. Возможно, это расслабит бдительность посла, мысленно приблизит к помолвке. Может, там и стоит признать, что союза у них не будет. Стоит продумать, как это сделать, не причинив вреда юному сердцу. Гань Юй даже за ужином, несмотря на всю внешнюю пышность, на императора смотрит влюблённо, а ему другие вовсе глаза мерещатся. — По вечерам будут танцы, песни. Говорят, охота сближает. Император не вкладывает в свои последние слова смысл, но их находит посол. Об этом говорит его улыбка и короткий взгляд на принцессу по правую руку от себя. Пусть думает, что план его действует. Пусть верит, что всё идёт по его сценарию. Аято только внутри злобно ухмыляется, предвкушая очередную победу. Сближение планируется явно не в том виде, о котором подумали гости Ли Юэ. — И Харума, конечно же, — будто случайно вспомнив, Аято оглядывается. — Его обязательно нужно позвать. Наши танцоры гляди чему новому научатся. И, кстати, почему его нет здесь? Мне казалось, он согласился с нами трапезничать. — Вы были настойчивы, господин Аято, — и от улыбки напротив у первого советника Сумеру сводит скулы, как от кислого винограда. — Кавех переволновался и решил порадовать на ужине гостей тем, что умеет лучше всего. Вопросов император не задаёт, а хочется. Верь он каждой улыбке на пути его правления, то остался бы в дураках ещё в детстве. Он даже милости Аято не доверяет. Опыт имеется. Бай Чжу рассуждает о странных вещах, и чудится очевидный обман во всём этом. Слишком довольным он выглядит, озвучивая вину советника в отсутствии Харума за столом. Не мог Кавех ощущать неладное с Аято. Знает прекрасно, что императорские братья всегда по одну сторону. И если старший выкинул что-то из ряда вон выходящее, то младший даёт одобрение. Никогда и ни за что в этой жизни они не подставят друг друга. Аято тоже не верит, но не выказывает сомнений сейчас. Это стоит обсудить с братом позже. Поделиться не самыми приятными мыслями. Посол не просто мастер дипломатичных дел, а явно человек, знающий толк в капканах. И всё это усложняет игру, от которой Паук, конечно же, теперь точно не откажется. Благо увидеть Кавеха шанс удаётся. Иначе император надумал бы чего жестокого по отношению к танцору. Если рука посла поднимется на Харума, государь Сумеру перестанет играть в радушного хозяина земель. И даже гнев Моракса не успокоит его собственный. Разговор уходит в иную степь. Что-то о музыке и театре. Хайтам вновь не слушает, ждёт только танца. Как в первую встречу. Только тогда он ещё не догадывался, куда заведут его рубиновые очи. А теперь и доволен быть зависимым от них.

***

Слуги убирают стол, выносят больше десертов. Бай Чжу предлагает попробовать чай из собственноручно собранных трав. Императорские братья на всё соглашаются. Арес и Орест, стоящие у стены всё это время, устало переглядываются. Первый и вовсе не прочь схватить с подноса уходящей служанки бутылку вина для хоть какого-нибудь веселья. Хмель едва заметно бьёт в голову императора. Это даже к лучшему, ему так проще разыгрывать радость от пребывания в гостевой крепости. Но искренне он радуется, когда по хлопку посла пространство перед столом начинают занимать музыканты. Служанки плотно закрывают окна шторами, зажигают свечи. Знакомая подготовка отдаёт сладким дежавю. Снова жить император начинает, понимая, что его стихия совсем скоро будет рядом во всей красе. Кавех ведь любит танцевать, отдаётся этому делу всецело. Мгновения под ритм мелодии для него — истинная свобода души и тела. Он в зале появляется под первые удары дафа. Уверенно выходит в самый центр, словно хозяин этой обители. Каждый шаг его вторит ударам музыкальных инструментов. На нём красные шаровары с прорезями по бокам, верх снова полностью обнажен. Дополнен образ украшением с широкими золотыми пластинами на шее и тонкими браслетами на предплечье. Половина лица скрыта за темной тканью. Снова она. Вновь таинство прошивает отношения между ними. В руках Харума в этот раз веера. Черные с красным узоры на них. Они чуть больше обычных, поэтому, когда танцор раскрывает в первый раз, они закрывают половину его тела. Взгляд рубиновых глаз снова заставляет повиноваться. И государь, не отрывая ответного, поворачивается всем телом. Не желает упустить ни одного поворота, ни одной детали в новом танце. Всегда Харума добавляет что-то своё, что-то близкое его внутреннему состоянию. В движениях больше резкости, совсем нет нежности или соблазнения. Он будто воин, двигается юрко, отрывисто. Дай ему меч и ничего не изменится. Аль-Хайтам не знает, что стихия его личная изнывает бурей в этот самый момент. Как некомфортно ему выступать сейчас. Потому что в центр поставили, указав на место по своему признанию. Харума рад видеть самого важного ему человека, но не так он себе представлял их вечер. Танцует, отдаётся полностью, но не наслаждается. Ему впервые хочется спрятать обнажённое тело от взгляда двух опалов. И ткань отлично с этим помогает. Не видно, как танцор кусает губы, нервничает, смущается. Хочет поскорее сбежать к себе в покои и не выходить в ближайшие дни. Твой свет, император, обязан светить для всех, а не для тебя одного. Таких, как ты, зрителей всегда будет полно, иначе Кавех недостоин своего звания. Аято мало заинтересован в выступлении. Привычным образом наблюдает за остальными. За поджатыми губами принцессы. Она явно завидует, хочет так же плясать и манить взгляд императора. Едва ей удастся это когда-нибудь. Бай Чжу смотрит выступление и почти не моргает, его лицо сосредоточено и выглядит строго. Словно учитель наблюдает за выполненным заданием своего ученика. О чем он ещё врал за время пребывания в Сумеру, остаётся только догадываться. Но Аято обещает себе обязательно в этом разобраться. Никому не позволит строить козни за спиной брата. А ещё Аято видит, что танец тому, кто его исполняет, вовсе не по душе. Это уже любопытно. Райская птица из Ли Юэ пляшет в оковах. Музыка стихает. Резким поворотом спиной к зрителям Кавех покидает зал, не обронив ни слова и не дождавшись похвалы. Спиной ощущает, что взгляд императора прожигает. Но оглянись он на миг, точно не сдержится. — Захватывающе, не правда ли? — издёвка в вопросе меняет оттенок на исключительную любезность. — Как и всегда, господин посол, — кивает Аято и тут же подзывает к себе Ареса. Воин, будто проснувшись от длительного сна, послушно подходит. — Мы с императором заночуем в башне. Слишком устал я идти к себе. Брат компанию составит. Вы ведь не против? — ответа советник не дожидается и обращается уже к своему подчинённому. — Узнай о свободных комнатах для нас и вас с Орестом. На другом этаже, дабы не смущать гостей Ли Юэ. Тот, кого в народе величают Призраком, откланивается и покидает зал. Доволен мыслью избавить себя от лицезрения этого маскарада лицемерия. Они планировали остаться изначально, но озвучить договорились только в конце ужина, дабы у посла не было шансов на отказ. И ожидаемо, что Бай Чжу не говорит ничего против, а чтит за честь такое внимание. Всё идёт согласно сценарию, и каждый уповает на свой.

***

🎵glass animals — gooey

Кавех только начинает спать, когда в комнату раздаётся едва уловимый стук по двери. Слава адептам, танцор не имеет привычки спать крепким сном, а потому слышит его с первого раза. Тут же поднимается с постели и открывает, рассматривая в полумраке коридора знакомый силуэт. — Спускайся на кухню. Орест входит в комнату без спроса. Отталкивает танцора, ещё сонного ко всему прочему, к центру комнаты и закрывает за собой дверь. И снова его лицо и интонации не прочесть и не разгадать. — Аль-Хайтам просит? — Кавех пытается поймать взгляд воина на себе, но тот смотрит куда-то в центр комнаты, будто не живой человек вовсе. И в ответ только кивает, не удосужившись двух букв произнести. Уточнять всё равно дело гиблое. Кавех молча отходит к сундуку с одеждой. Оглядываясь, с улыбкой отмечает, как капитан Махайра отворачивается к стене, дабы не смущать. Интересно всё же, в каких землях Хайтам нашел себе такого слугу — во всём противоположного себе. Орест куда больше похож на строгого правителя. Интересно, насколько сложно ему уживаться с государем, который, напротив, желает пробежать по законам галопом, насмехаясь над ними. Задерживать личного воина императора нет желания. Кавех наспех накидывает на себя штаны с рубашкой, а поверх всего халат серый, перевязывая его поясом. — Сопровождать тебя не стану. Слишком много внимания будет, — словно мысли читает Орест. Он оборачивается на готового к очередному ночному приключению танцора. — Иди на кухню. Не торопись, не оглядывайся. Спокойно ступай. Ни о чем не думай. Арес в случае чего прикроет. Главное, не подавай виду, что что-то не так. — Он уже там? — словно есть надежда на развёрнутый ответ. Но Орест продолжает игнорировать вопросы с гордым видом. Кавех следует указаниям. Сложно не оглядываться и прислушиваться к дремлющей башне. Вот-вот ожидает посла из-за угла или кого-то из слуг. Но все давно уже дремлют. Тем более, если император остался на ночь, вряд ли кто-то посмеет выбраться в страхе наткнуться на государя. Правда, вопрос большой, боится ли народ его. Уважает — безусловно. Точно гордится. Но бояться Аль-Хайтам повода не давал. Его политика довольно мягкая, ратует за свободу слова и выбора, потому в других странах называют его слишком мягкосердечным. Харума спускается на нижние этажи. В полной темноте коридора только полоска света от прикрытой двери на кухню. Дышать перестаёт. Странное волнение внутри берёт верх над разумом. Словно впервые на встречу с императором идёт. Их игры постоянно ведут обоих участников по грани. И сейчас танцору малость неловко, что втянуто становится в это всё больше людей. Тот же Орест едва ли испытывает удовольствие, наблюдая, как грубо и неосмотрительно ведёт себя его государь под носом посла. Дверь открывается. Картина странная перед взором Харума. Он застывает в проходе, опираясь на дверь. Первый человек Сумеру, чьё имя внушает трепет и страх во всём Тейвате, в одних штанах и распахнутом полупрозрачном халате на голое тело, рыщет по полкам кухонным. Перебирает банки, читая написанное на них чернилами. Что-то нюхает и кривится недовольно. Слишком обычным он выглядит, слишком человечным. Всегда интересно было танцору, как выглядят правители в обыденных вещах. Когда не решают судьбу народа и своих земель. — Подглядывать некрасиво, — подшучивает над танцором, не оборачиваясь ко входу, император. Берёт с верхней полки тарелку со сдобой разной и выставляет на стол, словно хозяин в своём доме. В каком-то смысле, каждое здание здесь это его дом и ему принадлежит. Харума плотно дверь за собой прикрывает. Отмечает, что замка никакого нет, и это немного волнует его. Но где-то по замку тенью ходит Арес. И в этот щекотливый момент остаётся довериться только его пронырливости. — Ты не ужинал, — не спрашивает Аль-Хайтам. Констатирует лишь факт, который его совсем не радует. Следом за едой он ставит на стол кувшин и пару чашек. Поднос с остатками фруктов в самый центр. — Составлю тебе компанию. — Жаль, император не имеет возможности что-то приготовить своими руками, — Кавех мягко ступает к круглому столу, проводя пальцем по его краям. Только сейчас ощущает голод. Кусок в горло не лез. Еду нетронутой отдал слугам перед сном. — Убивать тебя в мои планы не входит, — отвечает с улыбкой и присаживается на стул. Кавех следом занимает место. Берёт одну из булок, уже не теплую и душистую, как могло быть на ужине. Снова думает о том, как жестоко обратилась к нему жизнь, расставив по местам положение каждого. Однако хорошего тоже хватает. Он сидит теперь напротив императора наедине. Можно говорить, о чем заблагорассудится и как. Никто мешать им не будет и не нужно скрываться, почти что не от кого. Жизнь снова отобрала одну возможность и тут же подарила другую. Или Аль-Хайтам дарит сейчас, не желая мириться с судьбой, которая вновь предпринимает попытки их разлучить. Любая из этих мыслей по душе Харума. — Как тебе вечер? — первый интересуется танцор, откусывая сладкое тесто. Внутри оказывается изюм, что заставляет его скривиться в неодобрении. Теперь он тонкими пальцами пытается вытащить нежеланную сладость. Не видит, с какой тёплой улыбкой император наблюдает за этим простым действием. — Из хорошего — твой танец. Всё остальное было неважно, — не скрывает неприязни ко всему происходящему император. — Почему тебя не было за столом? — Потому что Харума должен развлекать народ, а не распивать с ним вино, — сушёные ягоды в сдобе складываются в маленькую горку на столе. — Разве ты этого не знаешь? — Аято утром дал понять, в качестве кого мы приглашаем тебя на ужин. — Это была твоя идея? — Мой ответ на что-то повлияет? Лишь на то, император, что Вы такой же интриган, как и Ваш старший брат. Но Кавех сию мысль не озвучивает. Только лукаво ухмыляется, откусывая выпечку. — Послу не нравится господин Аято. Его настойчивость отталкивает. — Значит, она не тебя спугнула, а его? Занятное дело, — государь разливает вино по чашам и делает глоток. Теперь только ощущает пряный вкус Ли Юэ и терпкость на языке. Алкоголь в их краях покрепче будет. Не такой медовый, как в Сумеру. — У тебя хорошие отношения с послом? — Отличные. Он мне ближе, чем моя прямая хозяйка леди Ху Тао, — признаётся честно Кавех и ни капли не врёт. Это радует его собеседника. — Бай Чжу много раз спасал меня от позора и ненужного внимания. И еще столько же раз спасёт. Единственный, после императора Чжун Ли, на кого я могу положиться на своей родине. Уточняет, дабы не исключать из списка другого правителя, которого данное уточнение может задеть. Но мало власти у Хайтама над танцором. Претендовать ни на что не сможет. Защитить — только от своих людей, а наперекор чужому народу не пойдёт. Не такой он глупец, каким может казаться. — Надеюсь, это и правда так, — тихо заключает император, делая ещё глоток. Верить чужим словам хочется. В них искренность очевидная, откровение. Но что-то в сегодняшнем поведении посла смутило не только правителя. Стоит присмотреться к послу, о чем говорит и что делает. Какие цели преследует помимо замужества принцессы. Благо, в Сумеру достаточно глаз и ушей, чтобы донести императору картину целиком. Неуловимыми на этой территории могут быть только императорские братья. Они каждый уголок знают, каждую тень, в которой бесследно можно скрыться. Другим таких вольностей не позволено. Если Бай Чжу даст неоднозначные знаки, люди императора принесут эту весточку тут же. — Как тебе мой танец? — не хочется говорить о сложных вещах, о страхах и волнениях. Хочется простой беседы человеческой. Словно за дверью нет опасности быть пойманными. Нет закона, запрещающего им делать то, что они делают снова и снова. Разрешает Кавех себе эту глупость, потому что такие моменты заставляют его ожить буквально. — Прекрасен, как и всегда, — Кавех поднимает глаза и первой видит улыбку на императорских губах. Выше взгляда не поднимает. Потеряется под двумя опалами, что всегда в душу забираются и всегда достают нужное их обладателю. — Моим танцорам нужно поучиться у тебя. — Я дорого беру за такие уроки, — характер проявляет. Императору это нравится. — И всё равно никто в Тейвате со мной не сравнится, государь. Знать себе цену важно в их мире. Особенно когда ты разменная монета в политических делах. Даже Ху Тао любит приговаривать, что Кавех — её лучшее вложение, которое подавно окупилось. Аль-Хайтаму нравится чужая открытость. Снова манит к себе и отталкивает. Сам очаровывает и тут же запрещает императору быть под воздействием этой магии. Бесконечная игра, где они друг друга то догоняют, то отталкивают. Игра, которая разбавила серые будни правителя Сумеру. Теперь он ежедневно ждёт встречи и взглядов. Угадывает: колкости он заслужил сегодня или честности, от которой глупо улыбаться охота. От Кавеха ожидает всего и сразу и ничуть не теряется в переменах. Пусть убегает, если ему так проще живётся, потому что пойман будет обязательно. Пусть прячется, пытается сделать это, потому что Аль-Хайтам отыщет его, кажется, хоть в самых тёмных уголках Тейвата. Император хватается за стул, на котором восседает танцор, и поближе к себе тянет, под недовольное мычание. Вплотную к себе, чтобы любоваться было удобнее. — Вкусно? — кивает на остатки сдобы в пальцах. — Не мясо, конечно, и даже не сыр, но сойдёт, — заканчивает Кавех и запивает вином. Знакомые вкусы приятно теплят что-то внутри, скучающее по родине. По её сухим пескам и запаху специй. — Первый раз я выпил в двенадцать лет, — начинает внезапно танцор, покачивая в руках чашу с напитком и разглядывая его колыхания. — Кажется, я обжог себе горло в тот день. Это было даже не вино, а какой-то яд. Но людям вокруг так было весело, выпивая его, что я тоже решил попробовать. Потом я не спал всю ночь, мне было дурно. — И теперь ты вырос пьяницей, — открыто насмехается император. — Отказываться — дурной тон, если чашу уже наполнили, — выпивает залпом Кавех. — Так учил отец. Весёлый он у меня. Любил устраивать праздники в нашей деревушке. Мы не особо богаты, но всегда ради гостей он выставлял на стол всё, что есть. Ему нравилось общаться с людьми, дарить им радость и собираться всем вместе. — А мама? — Во всём его поддерживает, — оттенок печали в чужом голосе не скрывается от императора. Кажется, юноша не видел родных с тех самых пор, как переступил порог дома танцоров. И теперь тёплые воспоминания травят душу. Вот поэтому хочется сделать его свободным. Иначе не живёт он, а существует. — Ты бы им понравился, — поздно до него доходит вслух сказанное. Кавех прячет лицо в ладонях, отставляя в сторону чашу, и смеётся на грани истерики. — Это было мило, — император любуется этой яркой эмоциональностью. Пусть всегда Харума будет таким открытым, без ограничений, самим же выстроенных, без страха и оглядки на реакцию других людей. В нём мало послушания для слуги. Недостаточно силы для того, чтобы отстаивать свой громкий статус. Кавех словно сам в себе таит хаос, с которым в одиночку справиться не может. Каждый ставит его на путь, который выгоден кому-то, но не самому танцору. Потому до сих пор не понимает, куда двигаться правильно и чего от жизни ему в действительности нужно. — Почему я? — внезапно спрашивает Кавех. Кладёт руки на чужие плечи. Почти не смотрит на обнаженную грудь императора. Ниже плеч взгляд опускать запрещает. Кто ему вообще позволил разгуливать так в гостевой башне. — Что ты? — изображает недоумение император. Он берёт с подноса персик и вертит в руках, выжидая ответ. — Почему ты со мной здесь на кухне? Ну, я мог бы позвать кого более нежного, согласен. И послушного. — Ну вот нужно тебе сказать что-то такое, — нарочито злится танцор и легонько пинает императора в плечо кулаком. — Где твоя серьёзность, государь? Ведёшь себя порой, как шут. — Это плохо? Мой народ любит меня и таким. Только ты отчитываешь изо дня в день. — Не отчитываю, а стараюсь достучаться. Ты когда-нибудь общался лично с Чжун Ли? — Нет. А мне есть, чему научиться? — Поведению. И это как минимум. — Проблема в моих шутках или в моём поведении? — Одно с другим пляшет на терпении окружающих. Тот, кого в народе величают Голосом Разума, выдаёт мысли чуждые своей природе. Может, в этом секрет его успеха. Возможно, другие ненавидят его, потому что никогда не смогут повторить эту манеру вести дела и разговоры? Он шутит, говорит, что на уме, не подбирает выражений, но при этом удачлив в переговорах. Его боятся, о речах складывают легенды, мол, очаровывает правитель Сумеру своих недругов. Такие открытые миру люди долго не живут. Наверняка покушений на жизнь государя, да ещё и такого, который встал в очередь на трон не самым честным путём, было предостаточно. Но сейчас он жив, по-прежнему доверяет людям, даёт второй шанс, готов жертвовать собой ради других, дарить им свободу. Кавех пытается разгадать секрет успеха, но пока он находит ответ в том, за что обычно сносят голову с плеч. И потому Аль-Хайтам остаётся сплошной несостыковкой правил и обычаев. Император кусает мясистый фрукт. Сок его стекает по руке, капля теряется за прозрачной черной тканью халата. Кавех пристально следит. Завораживает почему-то. В императоре одновременно и спокойствие, и хаос. Упорядоченность и импульсивность действий. Залезть бы к нему в голову всего на минуту и найти ответы на то, что сам не выдаёт. — Ты приглашён на охоту. Вместе с послом и принцессой, — говорит вдруг император. Сам радуется этому повороту событий. Вдали от столицы, в самом центре природы ему дышится куда проще. Есть намерения показать Харума места, куда редко ступает нога человека. Это тебе не голая степь с камнем и песком. Леса и реки куда лучше. — Я против убийств животных, — юноша выхватывает персик из чужих рук и кусает с другой стороны. Сладко. Таких в Ли Юэ нет. — Белки будут в безопасности. Ни одной не обижу. — Просто завалите с братом кабана или кого вы там любите ловить, — закатывает глаза Харума. — Не люблю такие мероприятия, в них много жестокости и крови. — Говорит человек, на чьей родине одна из забав это буквально смертельная арена. Аль-Хайтам тянется вернуть украденный фрукт, но его руку тут же перехватывают. Кавех откидывает персик, он приземляется с глухим звуком где-то у двери. Затем наклоняется в чужой руке, чтобы языком попробовать следы от сока на чужой кисти. Не дышит император, только глаза щурит, наблюдая как недобро рубины напротив начинают сверкать. — Не страшно в ночи быть с тем, у кого одна из забав это наблюдать за ареной? — и от фразы, брошенной с вызовом и шуточной угрозой, танцору почему-то легко. Нравится ему без правил общаться с одним из великих мужей Тейвата. Аль-Хайтам понимает, что нет. Он Кавеху вполне может доверить жизнь. Мало времени прошло для таких признаний, но вдруг осознаёт, что так тому и быть. Кавех может не принимать чувств вслух, но внутри себя давно осознал — под нож кинется, если опасность будет грозить императору даже не его империи. Станет разрушительной для других стихией, если того потребуют обстоятельства. Полезно подле себя держать такого человека. Страшно только потерять из-за таких необдуманных поступков. Будь на руках императора яд, он бы и его попробовал, желая убедиться в чужой безопасности. — Смотри, государь, кого подпускаешь к себе. Ты слишком открыт для людей, а они так и норовят подобраться к тебе поближе. У таких, как ты, с рождения мишень на спине, — приговаривает Кавех. Тревожится искренне. Так близко императора к себе уже подпустил и страшно подумать, что дальше будет. Потому хочет всякую беду от него подальше увести. Сохранить его идиллию в империи и в личных покоях. Аль-Хайтам находит эти предречения малость пугающими. Не в первый раз слышит, но интонации Харума странные. Не то скорбные, не то предостерегающие. Будто знает чуть больше, чем рассказывает. Но стал бы он врать, будь на горизонте приближение опасности? — Не на себя ли ты намекаешь? — пусть будет честен, а даже если соврёт, император не найдёт в себе сил от него отвернуться. Не сейчас. Даже у убийц, что втираются в доверие и совершают зло, порой серьёзные мотивы сделать это. — Думаешь, я способен убить? — от этого разговора хочется сбежать подальше. Но не дают ему этого чужие руки, что бережно на талии сжимаются вдруг. Аль-Хайтам приподнимает тело танцора и на стол усаживает перед собой. Гладит бёдра, пробираясь под складки халата, смотрит снизу вверх. Это входит в привычку. — Это не ответ. — Думаю, убить может каждый. Просто у каждого свой порог, когда это действие становится допустимым, — говорит тихо Хайтам. Вновь странные речи, уже трагичные по своей природе. Но бежать опять-таки некуда. Особенно когда так нежно касаются. Проявляют доверие в шаге от клинка в спину. — Если у тебя есть причины убить меня, ты можешь рассказать о них. — Глупости, — невесело ухмыляется Харума и запускает руку в серебряные волосы. Перебирает пальцами пряди, гладит по голове. Императора хочется касаться, чтобы не упасть в пучину переживаний из-за этой темы. Снизу вверх на Харума смотрят с заботой и нежностью. Это обезоруживает. Ночью хочется насладиться. В чужой симпатии утонуть с головой. Не покидать эту кухню уже никогда. Остаться в моменте, где только они вдвоем. — Я нравлюсь тебе? — вопрос императора звучит странно. Только обсуждали убийства, теперь о чувствах. Кавех вдруг смеётся, запрокидывая голову назад. Сплошное безумие с этим государем цветущей Сумеру. Хохот заставляет и самого императора улыбаться широко. — Нравишься, — отвечает с улыбкой. Да и разве не очевидно это? Или, о адепты, он просто хочет это услышать, удостовериться. Себе доказать и Харума напомнить, почему они оба рискуют снова и снова. — Был бы я здесь, не будь у меня к тебе чувств? — Ну, не по своей воле, так по приказу явился бы, — как ни в чем не бывало выдаёт Хайтам. Только Кавех начинает возмущаться, как император встаёт со своего места. Вновь возвышается. Не перестаёт касаться. Костяшками по овалу лица проводит, вновь любуется. Красивый Харума перед правителем настолько, что сводит живот. Здравые мысли заканчиваются. Приходится себя останавливать в шаге от мыслей, как хорошо этим всем владеть. Не хочет стать частью истории, где юношей только пользуются без права выбора. Аль-Хайтам в первую очередь желает удовлетворить все прихоти юноши. Не будет эгоистом, повелителем в простых человеческих отношениях. Они должны быть партнёрами, во всем равными друг другу, несмотря на статус в глазах других. Кавех смелеет. Кладёт одну руку на шею императора, второй водит по ключицам, спускается к груди, рисует узоры по торсу. Сбегать, наконец, нет желания. Остаться, прикасаться, слушать и быть им услышанным. Так мало для спокойствия вдруг становится надобно. Не нужно искать объяснений в чужой ласке, когда у самого желание отдавать её вновь и вновь. Взаимная жажда прошибает Харума. Дурманит разум, расставляет по местам некоторые вещи. Танцор притягивает к себе за шею Хайтама. Целует ключицы, мажет языком по холодной коже. От государя пахнет вином с земель песка и камня. Удивительное дело, как подходит его стати этот аромат. Кавех кусает шею. Хочет оставить след. Чтобы поутру император мучился, одним видом вызывал вопросы у окружающих. Мысль присвоить себе правителя Сумеру вызывает восторг. — Ты становишься всё напористее, — из уст императора вырывается мягкий выдох после сказанного. А Кавеху словно того и нужно. Обхватывает ногами чужую талию, ближе прижимая к себе. Скидывает вечернее напряжение, страх не увидеть этого человека и лишиться шанса с ним поговорить. Не знает, когда вновь увидятся, потому сейчас оторваться не может, наслаждается. Прекрасно осознаёт что делает и зачем. Впервые не стыдно, а, наоборот, приятно до одури. Императорская рука на правом боке сильнее сжимается, а вторая за колено придерживает. Ощущает, каким мягким в его руках становится один норовистый танцор. — Ты слишком много мне позволяешь. Не могу остановиться, — улыбается куда-то в шею танцор и выдыхает на чужую кожу жаром. — Убил бы, да красивый ты слишком. И говоришь складно. — Разве моё поведение не раздражает тебя? — вспоминает разговор император. Тут же Кавех вспоминает, почему этому человеку порой хочется закрыть рот первым, что под руку попадётся. — Я готов мириться с этим. Главное, что народ тебя признаёт и уважает. И тут Кавех неожиданно сталкивается с холодной стеной. Император быстро отступает, скидывая с себя чужие ноги и наваждение. Смотрит, не скрывая самодовольства, в рубиновые глаза, в которых пропал ещё в первую встречу. — Вот это, — выдаёт с насмешкой государь, обводя рукой самого себя. — Ты получишь, когда сам полностью примешь меня и начнёшь уважать. И мой характер, и речи мои несерьёзные. Кавех ощущает, как его рот размыкается, чтобы выкрикнуть какое-нибудь оскорбление, а руки сжимаются в кулаках. Аль-Хайтам с удовольствием наблюдает, как свирепеет перед ним Харума, и выжидает лишь, во что выльется эта буря. Впервые танцору так хочется ударить человека у власти. Не успевает и слова молвить, как с поклоном Хайтам покидает кухню. Шипит Кавех в ответ на императорские напевы, звучащие из коридора.