agape

♫Vas — Unbecome

Знойную жару неуклонно сменяет гроза. За хорошими событиями всегда наступают трагичные последствия. За созданием красивого клинка следует пролитие крови. Жизнь не состоит из исключительно хороших моментов. Она играет на контрастах. Заставляет человека пребывать на пике радости и хлебнуть горькой боли. Кавех всегда ждёт туч над своей светлой головой. Подвохи судьбы стали неотъемлемыми спутниками на жизненном пути. С самого детства он знает, что за всякую удачу жизнь спрашивает цену. У него отличные родители. Они воспитали достойного человека. По крайней мере, в это хочется верить, невзирая на ремесло и славу в узких кругах. Дали жизнь ничуть не хуже, чем в именитых семьях. Образование, друзья, поддержка, жизненные уроки на улицах поселения. Кавех обучен труду, не растеряется, оказавшись в пустынных краях, не испугается грязной работы и всегда найдёт пропитание. Родители дали всё, что в жизни так необходимо человеку, чьё слово не имеет веса, а денег не хватит оказать влияние. Плата за это своеобразная вышла. Чтобы обрести эту семью, нужно было потерять ту — родную по крови. — Тебе не было интересно, кто твои настоящие родители? — вдруг интересуется Чайлд. Капитан Айкабун уже которую ночь вызывает к себе Харума. Ху Тао не может нарадоваться. Всячески поощряет своего подчинённого, сумевшего очаровать такого заказчика. Он платит щедро, услугами пользуется с завидной периодичностью, не задаёт вопросы и соблюдает все правила. Хранит секрет о продажной действительности, где священный перестаёт быть таковым за пару сотен моры. Лишь наедине юный воин признаётся без утайки, что подобная система его злит. Не подбирает выражений, оскорбляя алчную натуру госпожи. Императору не доносит лишь по просьбе танцора. Просит оставить в секрете всё, что происходит в доме танцоров. Это накличет беду на его светлую голову. Ху Тао предательств не прощает. Особенно если это влечёт за собой потерю прибыли. Кавех же — настоящий золотой источник в её коллекции. Людям порой важна не сколько внешность, сколько факт обладания тем, кто всецело принадлежит великому императору. Чайлда тошнит и от них. Он не прикасается к Кавеху. Даже избегает контакта без надобности. Он чтит закон. Уважает чужое личное пространство. В нём нет желания обладать, скорее, оградить от участи быть проданным. И каждый раз, вызывая к себе Харума, он отсекает иных желающих вкусить молодую плоть. Чайлд находит в Кавехе родную душу. После долгих ночных встреч это становится взаимно. Они не отрицают слухи связи. Поддерживают легенду, если у кого-то появляются вопросы. Кажется, даже император Чжун Ли не имеет ничего против партнёра своего капитана. Правда, едва ли он знает, что это оплачивается и имеет под собой мотивы торговли буквально. Кавех не задаёт вопросов об императоре, если капитан сам не начинает тему. А говорит о том, кто правит их землями, всегда с восторгом и трепетом. Харума уже осведомлён о жизненном пути Чайлда. И о том, как Моракс нарочно называет своего подчинённого по имени, данному тому с рождения. У них странные взаимоотношения, в которые лезть, конечно же, Кавех никогда не станет. Если только сам капитан не спросит мнения со стороны. Очередная ночь. Харума сидит у раскрытого нараспашку окна. Ночная прохлада пробирается под одежды, мажет по затылку. В это время суток воздух наполняется запахом солёного моря, которое можно увидеть из Золотой Палаты. Он наблюдает за парой кораблей на причале, вечно работающими людьми, в число которых входил и сам Кавех. Море манит его. Иногда хочется пробраться в один из торговых фрегатов и исчезнуть. Затеряться в далёких краях среди чужих людей и культуры, стать другим человеком без имени и прошлого. Хоть рабочим вновь, лишь бы перечеркнуть написанное в его жизни к этому времени. Капитан Айкабун лежит на полу, пальцами перебирая ворс ковра. В нём ещё столько юности, думается танцору, он не против забав, шутливых бесед. С первого взгляда, в нём никакой глубины. Только болтливость по поводу и без. — Я не знаю, кто они, — отвечает на вопрос Кавех и обнимает себя за плечи. — Не знаю, почему остался один посреди того леса. Думаю, на то были веские причины. Хотелось бы на это надеяться. — Давай найдём их, — непонятно, то ли шутит, то ли всерьёз говорит капитан. Всегда с ним такая проблема. — С моими связями это будет не так трудно сделать. — Я не уверен, что хотел бы этого. — Тебе страшно? — юноша с рыжими волосами поднимается на локтях. Рассматривает профиль танцора, освещенный луной. Красивый, точно адепт перед ним. Понятно, почему Ху Тао выставляет его, как лучший товар. Тут даже слов не нужно. — Они могут оказаться плохими людьми? — Кем бы они ни оказались, это ни на что не повлияет. Своей семьёй я буду считать ту, которая меня взрастила. Присутствие людей, на совести которых исключительно моё рождение, может некстати разрушить эту стабильную часть моей жизни. — Думаю, ты прав. И всё же, — тянет Чайлд, откидывая голову назад. — Жить в неведении ещё страшнее. Я бы предпочёл знать. Хотя, вспоминая своего батеньку и свою матушку, понимаю, о чём ты. Мои родители были преданы Снежной больше, чем себе. И даже собственных детей поставили под удар, прикрываясь благом. Разве это достойный поступок родителя? — Ты зол на них? О семье они говорят не в первый раз, но Кавех снова словно прощупывает почву дозволенного. Они друг другу не друзья. Искренность в их отношениях не входит, как и обязанность выкладывать душевные терзания. Это происходит само по себе. Словно факелы, зажигают друг друга, освещают жизнь друг перед другом. И капитан, по всей видимости, совершенно не ощущает между ними барьера. Не задумывается, что перед ним простой танцор. Он одинок, понимает Кавех. И только в своём ночном госте видит шанс высказаться о чём-то сокровенном. Знает, уверен, что Харума дальше Палаты ничего не унесёт. — Да, — признаётся Чайлд. Голос его в этом ответе низкий, как у мужчины, повидавшего кровь и сражения, пережившего утрату и разочарование. Коим он и является, несмотря на яркую и молодую наружность. — Моя семья разрушила мою жизнь, как свою собственную. Я расплачивался за их грехи, которые они считали подарком свыше. Знай я, что меня ждёт, сбежал бы в глухие леса. Подальше от крови и заговоров. — И тогда ты бы не стал капитаном, не прибыл в Ли Юэ. Тебя сейчас везде ждёт слава и почёт. — Только на словах, — перебивает Чайлд танцора. — В глаза все выражают мне признательность, но я знаю, слышал не раз, что здесь меня считают чужаком по крови. Мои голубые глаза в этих краях чужие, — каждый знает, что в Снежной это в порядке вещей, отличительная черта её жителей. Здесь же у всех глаза черны, как ночь. — Я не знаю старого языка, а здесь часто любят переходить на него. Стоит людям увидеть меня, они не делают это, желая выказать признание. — Только старшее поколение говорит на языке песков старого времени, — поучает Кавех с улыбкой знающего. — Я и сам иногда перехожу на старый лад, но это больше эмоции, чем желание скрыть истину слов. Им должно быть совестно, что ребёнок из далёких земель добился больше тех, кто рос в нашей культуре. Ты — победитель Арены, заслуженный капитан. Несмотря на своё происхождение, ты доказал императору свою полезность. Он воспитал тебя не из чувства вины, а потому что увидел талант. Пусть смотрят на тебя, как угодно, но не свысока. В конце концов, всегда можно проучить заносчивых стариков. Чайлд смеётся тихо на странное предложение. За этим и зовёт в свои покои танцора. В нём протеста не меньше, чем в капитане. Они одинаково добились высот, правда, не шибко тому рады. Цена за влияние с каждого взымается высокая. Напряжение в компании Харума всегда сходит на нет. Будто прячется от его кровавых глаз где-то глубоко внутри. — Хватит разговоров, — капитан поднимается на ноги рывком. Отходит к стене, где висит пара клинков. Не те, которые известны всей империи. Тренировочные, с незначительными сколами на лезвиях, чуть неровные, но родные во всех смыслах. Они короче тех, к которым он привык, но так проще тренировать ближний бой. Кавех тенью встаёт со своего места, тихо передвигается по комнате. Проявляет себя способным учеником. Оказывается в пару движений за спиной капитана. Тот на голову выше, в плечах чуть шире, но оба юны для всего, что их окружает. Когда дневная суматоха стихает, небо окрашивается оттенками ночи, стихает гул людей на улицах и яркий свет солнца сменяется лунным приглушённым сиянием, обнажаются тайны. Те, о которых никто никогда не должен узнать. Их делят два человека со схожими судьбами. Друг друга спасают, но не оберегают. Каждый свою тропу должен пройти собственными ходами без помощи другого. Чайлд даёт лишь другу, так хочется назвать танцора за спиной, оружие и навыки не потерять себя в терниях, дать отпор тем, кто посмеет мешать. Злые языки судачат о влюблённости капитана в Харума. Луна же знает, что он воспитывает в танцоре убийцу.

***

♫Irfan — The Eternal Return

На кухне гостевой башни этим утром настоящий хаос. Главная повариха раздаёт указания, за ошибки бьёт по рукам. Всё пробует, до идеала довести старается. Разговаривать попусту запрещает. Каждый из подчинённых должен думать только о еде. Как-никак этим утром они чествуют императорских братьев. Ей не впервой кормить таких знатных особ. Не раз подавала блюда ко столу Чжун Ли. Только вот незадача: здесь предпочтения иные, продукты вкусом отличаются. Всё нужно продумать и не накликать беду плохим столом. Бай Чжу чётко дал понять, что всё должно быть в лучшем виде. Не каждый день им приходится радовать гостей своей кухней. И всё бы ничего, но на кухне сидит один незваный гость, чьё лицо старшую, которую подчинённые в страхе называют Маналь, откровенно раздражает. Но срывать свою злость на госте, не имеющем к кухне никакого отношения, кроме как съедать один за одним орешки из тарелки, права не имеет. Перед ней не слуга даже, а личный воин господина Аято. Развалился на стуле в стороне от суматохи, запрокинув одну ногу на стол, и держит в руке выпрошенное угощение. Маналь не ругается за такое поведение, но взглядом старается прожечь дыру в Аресе. Призрак ещё ранним утром отправился на кухню, чтобы проверить следы встречи, навести порядок. А позже остался проследить да подслушать. По родине знает, что вся правда — в устах слуг. Они всегда видят больше, чем положено, как бы хозяева ни желали этого скрыть. На кухне так вообще рассадник молвы, пусть лживой и глупой порой. Арес занимает место в первом ряду, стараясь как можно больше привлекать к себе внимание. И ему стоит отдать должное главной Маналь, чьё терпение поражает его ожидания. Давно пора в него топором для мяса запустить, а она держится. — Разве это узвар? — на пол летит деревянная ложка. Никто из девушек, готовящих на кухне, на этот раз не содрогается. Успели привыкнуть. — Вода цветная. Ты что, совсем глупая? — обращается к одной из них главная повариха. — Столько фруктов, а вода водой. Ты только тратишь запасы, будешь своей морой за это отвечать! — Всё исправлю, госпожа, — слышится тихое, почти бесстрашное. — Налей мне воды цветной, женщина, — вдруг слышит главная в этой комнате мужской голос из другого конца. Он и молчаливой фигурой её раздражает, а тут решил голос подать так некстати. — Я не привередлив. — Негоже Вам такое подавать, — она вкладывает в свой тон как можно больше уважения, но выходит с трудом и почти неправдоподобно. Женщина цедит нарочитое почтение сквозь стиснутые зубы. — Это я уж сам решу, — Арес подкидывает в воздух орешек большим пальцем и ловит ртом. Маналь думает, что перед ним просто большое избалованное дитя. Она злостно смотрит на свою подчиненную, мол, налей, если так хочет травить себя этой гадостью. Девушка поменьше, вся в испарине от жара огня и котлов вокруг, наполняет чашу своими дрожащими руками, с мелкими ожогами тут и там на пальцах и ладони. — Ваш узвар, — Маналь ставит странный заказ перед воином. Чудом не вырывается из уст угроза быть отравленным этим ужасом. А, может, оно и к лучшему. Почувствует себя неважно и сбежит наконец с глаз долой. Но она всё ещё не знает, с кем связалась. Защитник Паука — достойная ему партия, когда дело касается интриг. Иначе бы не прислушивался к местным разговорам. Не наблюдал за движением каждого здесь. Мелочи в поведении всегда выдают людей. Даже когда сами они не придают им значений. Арес пробует напиток и не подаёт виду, что на вкус отвратно так же, как и на словах. Не даст Маналь повода злорадствовать. Как ни в чем не бывало мужчина делает пару больших глотков и, громко выдохнув, ставит чашу на стол. Весь сияет довольной улыбкой, которую за годы своей службы уже успел заучить. Ни у кого во всём Тейвате не найдётся повода усомниться в её искренности. — Не забудьте приготовить отдельно для нашего артиста, — громко напоминает старшая повариха, не отрывая взгляда от воина. Арес же сразу понимает, о ком речь, ради чего он, собственно, и варится в этой духоте буквально, но виду не подаёт. Всё так же беззаботно истребляет запасы орехов. — Я ему не понесу, — раздаётся то ли обидчивое, то ли злое у стола, где разделывают рыбу. Невысокого роста женщина оборачивается к своей начальнице. На её одежде зацепились остатки потрохов и рыбья шелуха. У неё большие черные глаза, крупные черты лица и губы в какой-то замершей эмоции недовольства. Арес вскользь на неё смотрит, видит впервые. — И с чего бы это? — Маналь вскидывает руками. — Я, может, тоже много чего делать не хочу, но кому какое дело? Подавать еду это не самое худшее, чем такие, как мы, могли бы заниматься. Тот, кого в народе величают Призраком, замечает, что небольшая стычка двух служанок обращает к себе слух всех на кухне. Действия их замедляются, шёпот стихает. Они бросают аккуратные взгляды за плечо, совсем вскользь, дабы не разгневать главную по готовке ещё больше. Складывается ощущение, что они знают причину неповиновения. — Да не в этом дело, — женщина потирает руки о грязный фартук. — Вчера нервный он был. Украшения швырял, — Маналь никак не реагирует. Для неё это не велика проблема — замашки того, кто по статусу выше. Оправдания она выслушивает с долей осуждения. — Ему господин Бай Чжу нагрубил, так он на мне сорвался. Несносный мальчишка, — шикает женщина, опираясь на стол. — Ничем не лучше нас, а строит из себя невесть кого. Великое дело — под мужиков и женщин ложиться. И вот тут Маналь весьма красноречиво бросает взгляд в сторону Ареса. Оба понимают через переглядывания, что это воин слышать не должен был. А если уж так получилось, то неосторожные слова не должны покинуть пределы этой комнаты. И так-то оно и будет. Арес хранить секреты умеет, он здесь, чтобы бережно собрать их в охапку и унести. Но в нужный час они сыграют свою роль. — Закрой свой рот, женщина, — главная по кухне снова возвращает внимание к подчинённой. — Возьми тарелку и накорми. Совсем спятила говорить так про Харума. Твои слова да во дворец императора нашего! Посмотрела бы я, сколько ещё минут ты сносила бы головы. Оскверняешь его — бросаешь тень на нашего правителя. В очередной раз Арес отмечает, как сильна власть императора Ли Юэ над своими людьми, даже будучи вдалеке от них. В их речах нет страха, лишь трепет и благоговение. Если посчитает нужным наказать, то будет, за что. И всякое слово его — закон. Увы, второй из Махайра в стране песка и камня никогда не был. А народ у них вон какой чудной. Всякая рыба гниёт с головы, но народ тех земель, наоборот, процветает, что уж говорить о её правителе. Маналь хлопает в огрубевшие ладони, призывая всех вернуться к работе. Вновь не замечает незваного гостя. Служанка, кажется, внемлет словам и снова возвращается к рыбе, лишь поджав в бессилии губы. Не она здесь решает, а слова её и впрямь были хлесткими. Никто не смеет оскорблять того, кого сам император наградил именем. Через пару минут тишины Арес покидает кухню. Как и предполагал его хозяин, Бай Чжу не такой благосклонный, каким хочет казаться. Вчерашние отговорки его были лживы. Ни Арес, ни тем более Аято не любят, когда им приписывают те грехи, совершить которые они ещё не успели.

***

— Ты говоришь мне об этом только сейчас? Покинув гостевую крепость, императорские братья направляются прямо в кабинет старшего. Следом за ними те, кому по собственному желанию доверили прикрывать спины. И в столь неформальной обстановке Арес позволяет себе присесть на один из низких диванов и поставить на колени тарелку с вишней. Орест стоит прямо за его спиной. Варвар из Мондштадта мысленно улыбается перспективе шустро перерезать горло своему напарнику, если тот сделает одно неверное движение. Может, хотя бы так умолкнет. Хайтам и Аято начинают спорить, только переступив порог. — Не хотелось портить твой романтический вечер этими новостями. В любом случае, с такими проблемами моя обязанность справляться, — Аято снимает верхнюю одежду и сбрасывает её на пол по пути к своему столу. Ощущает спиной суровый взгляд младшего братца. — В моей империи разгуливают наёмники из Снежной, а я должен по-твоему на ужины ходить как ни в чем не бывало? — Узнай ты эту новость, всё равно бы пошёл. Желание увидеть танцора сильнее всего для тебя сейчас. — Империя для меня превыше всего, — чеканит действующий её правитель. Оскорблён, пусть внутри себя отдаёт отчет в том, что всё его внимание полностью зациклено на рубиновых глазах и возможности видеть их без пряток. — Наш человек погиб от рук заморских людей. Как я могу узнавать это последним? — Всего лишь четвертым, — издевается с улыбкой Аято. — Ничего глобального не случилось же, — говорит с искренней беззаботностью и занимает своё место за столом. — Люди умирают каждый день. — Не у стен дворца. Орест, — обращается император к своему охраннику. — Какого дьявола ты не проследил? Вы ведь вместе были. — Признаю свою вину, — мужчина с красными волосами чуть склоняет голову. Голос его — сталь, никакого сожаления. Но дело не в том, что жизнь для него уже давно ничего не значит. Он сам по себе такой. Неповоротливый в эмоциях, спокоен абсолютно всегда и сдержан. — Мы были вместе довольно долго, наблюдали. Но не было никаких намёков на присутствие хоть кого-то. — Снежная никогда не вставляла нам палки в колёса, — уже задумчиво выдаёт Аль-Хайтам, отбросив недовольство на старшего брата. У Сумеру как таковых врагов никогда не было. При отце были небольшие стычки, но в основном с кочевниками. Да и бывший правитель любил во всём идти на уступки. Мягок был чересчур, не придерживался стратегий. Его проблема была в чрезмерном доверии совета. А это сборище толстяков готовы были продать даже собственных детей за мешок золота, хоть и не были никогда обделены богатством. О Снежной Аль-Хайтам всегда слышит вскользь. Об их тихой войне с Ли Юэ, о властной правительнице и, конечно же, о Фатуи, чьё влияние раскинулось на весь Тейват. Но ни разу рука из далёкого царства не касалась его владений. Казалось, всё это время им попросту нечего было делить. — Странно это всё, — прожевав ягоду, к беседе присоединяется Арес. — Никогда не было и вот! Заявились к нам гости с одной империи, и вдруг — убийства прямо в столице. Совпадение? — И на что ты намекаешь? — спрашивает Аято, желая деталей. Его охранник силён не только физически, но и пораскинуть мозгами умеет не хуже своего хозяина. — Не хочу бросаться громкими обвинениями, но, может, всё это очень даже связано? — О сговоре Ли Юэ и Снежной не может быть и речи, — Орест тут же откидывает возможный ход мыслей своего напарника. — Они друг друга на дух не переносят. Тем более, Ли Юэ жаждет с нами союза, а не войны. — Может, просто скрывают истинные мотивы? А вдруг они всех обманывают? Захватят государство одно за другим под масками вечных врагов... — Но у власти всегда будет кто-то один. Уверен, манер и этики Чжун Ли не хватит, чтобы уступить трон царице. — Он не уступит той, кто поднял меч на его империю. И союз заключать не будет, — поддерживает мысль старшего Аль-Хайтам. Запоминает на будущее выяснить, почему царица так упорно нападает на страну песка и камня. Может, это даст ответ, как и почему под ударом стала Сумеру. Всё это нелогично, размышляет про себя император, свалившись на диван напротив Махайра. Наверняка, Снежная в курсе их возможного союза. Те же Фатуи могли разнести слух о женитьбе. Две империи станут ещё сильнее, оказывая друг другу помощь в силе, ресурсах и связях. Нападать сейчас совсем некстати. Нападать на государство того, кто станет вхож в семью Чжун Ли, тоже нет смысла. Узнай император об угрозе его племянницы, он бросит в чужую столицу свою военную мощь, обеспечив защиту и подробное расследование угрозы. Странный ход. Странные дела творятся прямо под носом. Задержись они с Кавехом в стенах храма, кто-то бы совершил попытку нападения? Фатуи это были или просто засланные наёмники? Что именно кружит у стен и с какими целями? Аято разберётся, в этом сомнений нет. Но император должен быть в курсе всех дел, особенно столь опасных. Мирное правление не могло длиться вечно. И, в отличие от своего отца, Аль-Хайтам не намерен идти на уступки тем, кто проливает на его земле кровь его же людей. За Кадмоса отомстит. Не он лично, так Махайра. Такое спускать с рук нельзя. Слабость непозволительна для империи, которая стоит по силе и могуществу вблизи Ли Юэ. — А что, если и не было людей Снежной? — все трое внимают услышанному от Ореста внимательно. Арес запрокидывает голову, дабы рассмотреть чужое лицо. — Клинки можно было раздобыть уже у побежденных людей. Что, если нападающие хотят, чтобы мы винили во всём Снежную? — Ли Юэ играет за маской общего врага? — Хайтам хмурится на сказанное братом. Не может он допустить подобного разворота событий. — На кухне обсуждали странное, — говорит Арес медленно. — Кажется, Бай Чжу не такой уж миролюбивый, каким хочет казаться. — Он манипулятор, это и без того понятно, — в голосе Аято слышится веселье. — Я бы назвал его своим учеником в деле дворцовых интриг. — Кавех сказал, что посол относится и всегда относился к нему лучше всех в империи после, разумеется, императора, — Хайтам напряжен. Больше всего ему не хочется сомневаться в искренности танцора. И едва ли он мог так хорошо лгать в их искренних разговорах. Да и зачем ему умалчивать о плохом отношении? — Бай Чжу заботится о Кавехе, и о принцессе тем более. Он хочет свадьбы, но никак не ссоры между нашими империями. — На кухне обсуждали, что посол вчера взбесил Харума. И тот был не в настроении от такой выходки. Возможно, у них, как и у всех, бывают недопонимания. Я говорю лишь о том, что господин посол не такой уж безобидный. И раз он любит игры не меньше моего господина, очень умно дать своим людям оружие, которое может стать безоговорочным доказательством вины Снежной. Хайтам никогда не считал Ареса глупцом. Такого человека Аято поблизости держать не будет. Говорят, по воину Махайра можно определить, кому он служит, ибо человек за спиной — прямое отражение того, кто идёт впереди. В словах воина есть логика, голый факт, но разум государя противится. Ему просто неприятно допустить мысль, что Кавех врёт. Неважно, какие у него мотивы и страхи. Казалось ему, и хочется верить в это до сих пор, что они выстраивают взаимоотношения на ноте доверия и честности. Кавех мог промолчать, не говорить в подробностях о после, будь там что-то нечисто, дабы не тревожить Аль-Хайтама, но врать в лицо — исключено. Хочется исключить эту мнимую возможность, даже если ради этого придётся сомневаться в тех, кто защищает спину. Хочется выйти из комнаты и отправиться в гостевую крепость прямо сейчас. Задать один простой вопрос, убедиться, успокоить свои дурные мысли, что уже травят голову домыслами. Но что, если Кавеха спугнёт этот вопрос? Заставит самого танцора усомниться во взаимном доверии? У императора Сумеру идёт голова кругом. Он не замечает, как пальцы нервно перебирают пояс глубокого синего цвета. Взгляд его упрямо смотрит в ноги, даже не моргает. Как стремительно всё в его жизни меняется из-за рубиновых глаз. Меняется он сам, его ход мыслей, приверженность собственным принципам. На первое место ставит не себя и свой народ, а возможность самому быть обманутым, задеть чужие чувства, причинить боль тому, кто в его жизни появился не так давно, но успел занять всё пространство вокруг. — Я думаю, — после переговоров Аято и Ареса слышится сдержанный тон Ореста. — Стоит отложить праздник Солнцестояния. — В этом есть логика, но есть много причин, по которым мы этого не допустим. Едва заметно, как Орест играет желваками. Ему не нужно смотреть на говорящего Аято, чтобы испытывать неприязнь. Хайтама это извечное противостояние отвлекает от собственных мыслей. Опаловые глаза бегают с одного на другого. — Этот праздник — многолетняя традиция. Ключевое событие империи. Отменить его значит признать нашу неспособность. Когда империя отменяет то, о чем говорят весь год, народ невольно задумывается о причинах. Люди склонны строить в первую очередь трагичные домыслы: болезнь, недостаток моры, приближающаяся война. Да и наши соседи подумают о чём-то неладном, ведь на праздник принято звать всех. Сейчас самое время вести себя как ни в чем не бывало. Сохранять спокойствие, будто ничего не произошло. Хранить в секрете оружие Снежной на территории столицы Сумеру, умалчивать об убийстве одного из лучших воинов. Только за закрытыми дверьми обсуждать планы и проблемы империи. Прятаться в закутках большого города, чтобы просто встретиться. Тайн в жизни государя Сумеру становится всё больше. И казалось раньше, всё его детство было на них построено. Ещё мальчиками братья постоянно общались взглядами в людных местах, передавая секреты и задерживая их в головах друг друга. Складывалось впечатление, что они знают больше остальных, видят шире и четче старших, слышат острее тех, кому приказано было учить. Когда пришло понимание, что детский голос ничего не значит, всё добытое в уголках империи они докладывали только друг другу. Хайтам узнал об отказе брата от трона гораздо раньше остальных. Когда речь о престоле даже не заходила и отец был в абсолютном здравии. Аято словно с юношеских лет даже не допускал мысли, что может взять власть правителя в свои руки. Будто ещё тогда, только обучаясь верховой езде, изучая этикет, делая первые удары тренировочным клинком, готовил к трону не себя, а брата. И тайны были неотъемлемой частью их детства. Как их собственные, так и чужие. Потому что довольно рано они осознали простую мудрость, что слушать и слышать гораздо важнее и полезнее, чем говорить. Сейчас Аято намекает на тот же ход. Аль-Хайтам видит в этом их детские игры. Только время другое, и у каждого за плечами своя ответственность. Орест эту мысль не поддерживает. Своё недовольство он высказывает в коридорах дворца, когда вместе с императором они покидают кабинет. Они проходят в тишине пару лестничных пролетов, прежде чем он начинает говорить. — Вы ни о чём не хотите меня попросить? — они одни в длинном коридоре с выходом на улицу. Внутренний двор пуст, в небе ни единой птицы. Солнце светит, как всегда, ярко, только две фигуры остаются в тени. — А тебе есть, что предложить? — оборачивается к воину император. Он невесело ухмыляется, скорее, по привычке, чем в ответ на завуалированное предложение. — Вам будет неприятно это слышать. Говорить ещё хуже. Но я скажу сам, избавлю Вас от этой участи, как и от многих других неприятных ситуаций, — Орест, как и всегда, стоит по струнке. Хайтам рассматривает его и думает, насколько отличительный от него самого ему достался Махайра. Но за этот выбор ему самому нести крест. — Могу проследить за Харума. Назначить для этого людей. — Отказываю, — отвечает Хайтам раньше, чем воин успеет закончить говорить. Ему даже мерзко представить, что он будет наблюдать за тем, кому старается доверять. Кому пытается достать свободу и подарить право выбора. Достаточно с Кавеха клеток. Он не станет очередным хозяином, даже если всё на этой земле принадлежит ему. — Нам нужно убедиться, что с послом всё чисто. С Харума тем более. Его никто не подозревает, это меры предосторожности. — Никто не будет следить за Кавехом, — говорит император холодным тоном и шаг делает к Оресту. Воин Махайра узнаёт эти властные ноты в чужой интонации. То, как меняется человек перед ним, обретая острые черты. Одно неверное слово, и можно пораниться. Ощутить, как острое слово ранит сильнее стали. Аль-Хайтам слишком хорош в словесных баталиях. И дело не только во власти и статусе, которые делают его выше других изначально. Он всегда знает, куда давить и когда. Знает, какой тон подобрать и какие слова будут более звучны, чтобы донести его желание или порицание. Аль-Хайтам может создать впечатление легкого на подъём человека, который по сей день переживает беззаботные юношеские времена, но это будет одной из множества уловок. Иногда Орест раздумывает над тем, что истинное лицо императора всё ещё ему неизвестно. Оно скрыто за десятком масок, и он меняет одну за другой. Где истина этого человека? Остаётся честным, при этом доверять ему — себе дороже. Словно попадаешь в капкан по собственной воле, собственными руками установленный. — Это было просто предложением. Возможно, я ошибся, — по-прежнему холодно отвечает Орест, чуть склонив голову. — Я понимаю твоё беспокойство, — никакого снисхождения в голосе. Император всё ещё держится строго, отстранённо. — В наблюдении за танцором нет никакого смысла. Если мне потребуется что-то, я смогу у него просто спросить. — Верно, — чеканит воин, не поднимая головы. — И всё же, не позволяйте юнцу заблаговременно забивать Вам голову. Вы уже совершаете опасные для своего статуса поступки. Пустить во двор предателя... — Орест, он просто танцор. Не убийца, не засланный человек Снежной или Ли Юэ. Будь его цели губительны для меня или империи, он бы уже что-то предпринял. Но доверься мне, если не можешь ему, он не представляет опасности. Я в этом уверен. Орест постарается довериться. Но если Кавех даст повод, клянется себе, рассматривая спину императора, то танцору грозит смерть от его меча. Без промедлений и выяснений обстоятельств. Многие годы он защищал и будет защищать государя, который положил в жертву престола собственную жизнь.

***

♫ Hans Zimmer — Ripples in the Sand

До прохода Линдзю Чайлд добирается за пару дней. Передвигается на сменных лошадях, чтобы не привлечь лишнего внимания. Торгуется за старую клячу, будто отдаёт последнее. Не вытаскивает своих клинков из потертого мешка за спиной. Волочит за собой только палку, найденную в улицах одного поселения, дабы в случае чего было чем дать отпор. Прячет голубые глаза в разговорах. Даже в свою речь вставляет пару слов на древнем языке, которым когда-то обучил его Кавех. Всё ради того, чтобы не привлекать излишнего внимания. Прознай кто-то, что по империи без своих людей разгуливает капитан Айкабун — не оберёшься проблем. Это спугнет фиолетовый паланкин, подобраться к которому так близко удаётся впервые. Это разгневает императора, которому изначально не изложили дело во всех красках. Он будет откровенно зол и малость в ярости, потому что нельзя на такие дела отправляться без сопровождения. Нельзя Предвестнику Фатуи разгуливать по империи втайне от её государя. Скрывать сей факт тоже недопустимо. Чайлд идёт на все эти ухищрения без удовольствия. Во время одного своего привала под высоким дубом, укрываясь от дождя, он думает о том? как некстати объявился старый знакомый. Только всё стало налаживаться, отношения с императором обрели черты, перестали быть мутным пятом в его жизни. Он впервые после того разговора почувствовал это неведомое ощущение дома, где его будут ждать, где ему всегда будут рады. И какие бы тайны он ни волочил за собой в своём юном возрасте, каждую может доверить как минимум одному человеку. Чжун Ли ясно дал понять, что примет любой факт из биографии, выслушает, даст совет, если он потребуется. Не пристыдит и укажет на ошибки прошлого, а поможет превратить пережитое в урок и направит, куда двигаться дальше. С Чайлдом такое впервые. И ввиду этого уезжать из дворца, из столицы вдвойне тяжело. Пришлось покинуть домашний очаг, где пламя только начало согревать, и вернуться в реальность серую, дождливую и опасную. Он не соврал. Аякс повторяет это себе каждый раз, когда собственные мысли ополчаются против него. Не предал своего императора — спорит в голове с самим собой, не уподобился царице и её пристрастию к играм в тылу. Он не такой, каким его хотели сделать. Не такой, каким видел учитель Димитрий, и не стал таким, каким желал воспитать отец. Пусть Снежная разрушила детство, сыграла с его восприятием злую шутку, выработала неверные представления о мире за её границами, Чайлд ведь сумел обратить этот процесс вспять. Стать другим человеком. Стать лучше, честнее, справедливее. И всё, что он сейчас делает, это только ответная благодарность за то, что когда-то сделали для него. Он вернётся и обо всем расскажет императору. Во всех красках, не теряя крупицы подробностей. Сделает всё достойно, как и подобает новому званию. Он снова проявит верность и преданность империи, которая для него давно уже выступает в одном лице. Как и говорила Розария, деревушка в проходе Линдзю — не самое радушное место. Обветшалые дома, сломанные водяные мельницы. Ни одной здоровой лошади на пути, они вот-вот свалятся, запряжённые в повозки. Дорога местами покрыта ужасными ямами и каждый второй через них спотыкается и громко ругается. Здесь не смеются, слышны только брань и недовольства. В самом воздухе витает бедность и некая заброшенность этой части империи. По пути сюда Чайлд заходил в пару поселений. Там тоже не было богатства, яркого убранства или столичной роскоши, но всё же там было по-своему уютно. Здесь же все казалось холодным и серым. Неприветливое место встречает путника очередным дождём и дракой у одного кабака. Чайлд проходит к первому попавшемуся постоялому двору. Тишина смущает его, как только он открывает дверь. Владелец заведения протирает посуду за длинным столом и не подаёт виду, что услышал чужое присутствие. Внутри всё оказывается не так плохо, как снаружи. Здесь на первом этаже заведения, где есть небольшая гостевая комната с диванами, совмещённая со столовой, даже полыхает огонёк в камине. Затёртые ковры на полу, картины на каменных стенах развешены невпопад. Пахнет варёной капустой и чем-то рыбным. Чайлд задумывается о том, что, кроме хлеба и сушёного мяса, ничего не ел за время пути. — Добрый день, — с улыбкой обращается к мужчине Чайлд. Тот не отвлекается от своих рутинных дел. — Я хотел бы комнату снять на пару дней. — Если есть деньги — снимай. За два дня возьму с тебя двести моры. — А цены у вас будь здоров, — Чайлд тянется к своему мешку. Деньги у него есть, но расплачиваться он не спешит. Никто в здравом уме легко не согласится на такую сумму. Условия здесь максимум на пятьдесят за те же два дня. Он показывает всем видом тяжесть решения, ослабляя верёвку на своём багаже. — Нет чего подешевле? Мне бы просто поспать и поужинать хоть чем-то. Тем более, у вас тут вкусно пахнет. — Малец, — мужчина поднимает свои большие чёрные глаза на гостя. Он отставляет посуду в сторону и вытирает руки и без того грязным фартуком. — Если найдёшь поблизости хоть что-то, где можно поспать и не заразиться чем-либо, то вперёд. Я тебя задерживать не стану. Моё дело лишь дать тебе койку после оплаты. — И много у вас комнат занято с такими ценами? — Не сезон для путешественников. Но парочка, да, уже с неделю живут. Побогаче тебя ребята будут. Чайлд спрашивает не из любопытства. Проверяет, может ли человек из паланкина оказаться прямо за стеной. И если это так, то осторожным нужно быть вдвойне. Но при всей опасности соседство разрешило бы проблему с тяжёлым поиском. — Давайте сто пятьдесят моры, и я могу сделать что-то по дому в течение дня. Отремонтировать, приготовить, долги с кого стрясти — неважно, какую работёнку. — Долги? — мужик низко хохочет. Теперь он не кажется таким злым и холодным, как место, в котором проживает. — Хлипкий ты для того, кто умеет применять силу. Грубая сила, всегда удивлялся этому заблуждению сам капитан Айкабун, кажется разумной и естественной только при такой же грубой, массивной наружности. Словно только тот, кто устрашает своим видом, может применять свои способности. Однако жизнь редко подсовывала ему кого-то похожего на этот образ в соответствии со способностями. Половина капитанов Айкабун — мужчины больше похожие на аристократов, на тех, кто ни дня не трудился на тяжелой работе и не поднимал что-то тяжелее золотого слитка. Да и сам император Чжун Ли внушает одним своим видом страх только ввиду прежних заслуг. В остальном его можно было бы тоже посчитать государем, который умеет только бумаги подписывать да руководить балом из своего кабинета, не высовываясь на настоящее поле боя. Но, к счастью, государь Ли Юэ был тем, кто способен не только выковать меч для своей армии, но и поднять его лично наряду с остальными воинами. — Зато у меня палка есть, — со смехом отвечает Чайлд. В этот раз мужик только улыбается снисходительно. Видимо, уверенный в себе юноша только забавляет его. Хоть кто-то смог разбавить однообразные будни владельца постоялого двора. В конце концов, в их краях редко бывают гости. А к тем, кто гуляет с ним рука об руку каждый день по одним и тем же угрюмым улицам, он, к сожалению, привык. Новое лицо всегда добавляет красок. И лицо этого путешественника было даже приятным. — Хорошо, — не ожидает такого согласия даже Чайлд. Точнее, что так быстро его получит. — Сто пятьдесят моры за два дня и поможешь приготовить ужин женщинам на кухне. У нас одна заболела, рук не хватает. — Без проблем. Надеюсь, в эту стоимость уже включена еда? — Конечно. Не считай меня совсем скупердяем. На том они и расходятся. Чайлд на второй этаж, владелец — порадовать своих кухарок, что у них будут лишние руки на сегодняшний вечер. Овощи почистить новый гость точно сможет. Комната не расстраивает капитана Айкабун, привыкшего к роскоши жизни в Золотой Палате. Он ожидал увидеть низкую деревянную кровать в углу с промятым матрасом из сена, скамью под окном, шторы с дырками, маленький столик у другой стены с чашкой, покрытой трещинами. Удобств достаточно для того, кто несколько дней менял седло только на землю. Окно выходит на стену соседнего здания и слегка подрагивает при сильном ветре, дверь закрывается на щеколду. Чайлд проверяет половицы, но, кроме противного скрипа, секрета в них нет. Он остаётся доволен выбранным местом. Спокойно засыпает в этой комнате до вечера. Снова вспоминает Чжун Ли. Переживает ли он? Пытается выяснить, какие дела могут быть у капитана за столицей? Скучает ли? Последнее особенно его тревожит, потому что хочется ему быть причиной таких чувств. Чтобы император эту разлуку ощутил и тем самым радость от встречи была усилена в несколько раз.

***

♫Hans Zimmer — Bene Gesserit (можно прям до конца главы)

На кухне новобранца сильно не запрягают работой. Он очаровывает двух пожилых поварих, которые только и обращаются к нему, как "сынок". Он помогает принести продукты, передвинуть тяжёлую посуду, чистит овощи. Рассказывает небылицы в прямом смысле о своём придуманном путешествии и отпускает комплименты женщинам. Ему удается даже в плату за обаяние получить зелёное яблоко от одной из них. Они тоже не молчуньи. По большей части говорят о своей деревушке. О том, как раньше они были куда богаче, а народ не бежал с этих земель в поисках лучшей жизни. Когда-то в этих местах активно промышляли работой с деревом. Разные изделия творили здешние мастера: мебель и игрушки, сооружения для дворов даже из соседних поселений, здесь велась торговля сырьём. Была и огромная мастерская с железной вывеской, в которую работать съезжались со всей империи, казалось. Но вот однажды в эти земли прибыл император со своей свитой. Не тот молодой, который восседает на престоле сейчас, поспешили уточнить женщины, потому что не хотели бросать на невиновного тень старых обид. Его отец тогда совершал гостевой разъезд по местам в компании своей жены и небольшой армии. В первый же день здесь закатили праздник. Вынесли столы прямо на улицы, музыканты играли на инструментах, девушки вырядились в лучшие платья, мужчины не пренебрегали упомянуть свои заслуги и показать, что нового смогли изобрести из дерева. Праздник был на славу. Император поставил на стол даже вино из столицы и угощал всех и каждого, старался уделить внимание любому нуждающемуся. Пусть охрана и была выставлена вокруг, общался он так, словно её не было. Всё было хорошо, даже отлично. Велись разговоры о расширении деревни и об обучении такому полезному ремеслу в будущем. Императрица даже поддержала решение мужа открыть место для взращивания будущих талантливых мастеров, чтобы прививать детям любовь к труду со школьных лет. И тут тон рассказчиц меняется. Женщины вскользь переглядываются, рассыпая еду по блюдам. Чайлд слышит их тяжелые вздохи, словно история именно здесь переживает свой переломный момент. Всё не могло хорошо кончиться, раз ныне деревушка их пребывает в таком плачевном состоянии. На том празднике один из мужчин перебрал явно или адепты злобно подшутили над ним. Теперь уже никто не скажет. Но он вырвался вперёд, налетел на императрицу с нападками. Обвинил её в дурной крови. Во всей империи знали, как сильно император ненавидит тех, кто не принимает его супругу. Пусть недовольные и были, неважно в каких количествах, все понимали, казалось, по крайней мере, что при императоре уж точно нельзя выказывать критической оценки. Но этот мужик вместе со своими единомышленниками, которые просто подхватили его храбрость, были расслаблены расположением императора к непринужденной и честной беседе, позволили себе бурно и громко оскорблять избранницу императора. Они называли чернью её дитя. Тут женщины словно намеренно не называют по имени того, кто через пару десятков лет стал восседать на троне. Лишь безликое "дитя" с некой скорбью. Дитя это нарекли убийцей империи, детищем Инадзумы, чужаком. И вдруг вообще допустили, что не император его отец, потому что не мог ребёнок выжить от такого кровосмешения. Посеялся хаос, говорящих эти непристойности становилось больше. Женщины пытались их заткнуть, но было бесполезно. А когда противников стала вязать армия, один из них плюнул на императрицу и громко рассмеялся. Людская молва быстро разнесла это событие по окраине, а затем дошло и до столицы. Через пару недель в город заявились десять воинов. Они сожгли мастерскую и близлежащие леса. Вывезли добрую половину инструментов, изъяли право торговли на многие вещи. Тех мужиков-зачинщиков вывезли из деревни. Они были переданы суду, и мало шансов, что остались в живых. Чайлд тяжело выдыхает, выслушав всю историю. Кусок в горло уже не лезет, как и само веселье покидает его после такой истории. Он много слышал о том, какой сильной была любовь императора к избраннице и чем тот жертвовал, добиваясь для неё справедливости. И сейчас впервые становится чуть ли не свидетелем одного из таких ярких примеров. Женщины, судя по тому, как они упоминают те или иные лица, как тише становятся их голоса и как они поджимают губы, осуждают по сей день недальновидный поступок тех мужчин. Неуважение разрушило их жизнь, которой они даже гордились. Императрица им нравилась, несмотря на чужую кровь. В рассказе они выражают ей сочувствие, как и её ребёнку. Уж малыш, который тогда дожидался родителей во дворце, точно не заслуживал скверных слов. И как сами поварихи добавляют, он точно сын своего отца. Империя процветает, его воспитали, как человека достойного, а большего от государя требовать нечего. Аякс задумывает о том, осведомлён ли сам Чжун Ли о том, что не только его мать отказались принимать на этих землях, но и ему самому были не рады? Что кто-то осмеливался даже вообразить его бастардом, недостойным честного имени своего отца? Император старается на благо земель, для которых был чужаком. Защищает людей, часть из которых до конца не уверены в чистоте его происхождения. Он догадывается об этом всём, наверняка, не настолько слеп, не так глуп, чтобы доверять фальшивым улыбкам и сладким речам, но это всё равно не мешает ему возносить империю в число важнейших вещей в его жизни. Дороже Ли Юэ ему только родной сын. И, может, когда-нибудь Чайлд окажется третьим в этом списке, что его нисколько не обидит, а наоборот, окажет честь. Остаток вечера Чайлд помогает выносить еду и чуть позже его самого отпускают уже в столовую, отсыпав еды чуть больше, чем другим. В зале оказывается одна компания мужчин и одиноко сидящая женщина. Чайлд занимает место через один стул от неё. Обдумывает ситуацию в деревне, свои следующие шаги, куда ему двигаться и как вывести фиолетовый паланкин на свет. Тот, кто им обладает, имеет неосторожность в своих действиях. Молод и амбициозен. Если узнает, что где-то здесь рыскает его бывший брат по оружию, тут же покажет голову. И не только голову, а ещё свой меч, яд, ненависть, желание уничтожить одним только взглядом. Чайлд думает, что их обоих ожидает красивая встреча, полная взаимной неприязни и желания умертвить друг друга. В них обоих возьмёт верх та забытая, юношеская конкуренция, зависть к успехам друг друга. Только сейчас Чайлд не завидует положению этого человека. Отнюдь не подарок —быть частью системы, которая нацелена исключительно на разрушение. Быть везде чужим, почти что врагом, внушать страх и при этом не иметь своего собственного места в этом мире. А то, которое он безусловно заимел подле царицы, в списках первых её слуг, нужно выгрызать снова и снова, проливая чужую кровь. Предвестники не всемогущие воины, лишь важные детали одного механизма. Выйдет из строя один из них — ему найдут замену и через пару дней не вспомнят даже имени и заслуг прошлого. Аякс не сразу замечает, что фоновые разговоры других посетителей значительно стихают, но перешёптывания не прекращаются. Он видит у стола владельца четверых людей в серой одежде. Не местные, одеты по форме других краёв. Узнаёт он узоры снежинок, едва уловимые взгляду, на воротниках. Бледные нити видны лишь тому, что намеренно их ищет. И Чайлд находит эту важную для себя улику. Он сильнее сжимает в руке нож, но не подаёт вида, что что-то его смущает. Услышать, о чем беседуют в пяти шагах от него, не удаётся. Лицо владельца тоже не выдаёт переживаний. Он рукой приглашает мужчин ко столу, затем кивает в сторону кухни, по всей видимости, просит ещё дополнительные порции. Фатуи здесь. Совсем близко. Протяни руку и сорви этот лживый наряд путешественника. Вытащи на свет проклятые снежинки и распусти нити, потому что от одного их вида начинает неприятно тошнить. Чайлд уже не вспомнит, когда видел их в последний раз, но прямо сейчас удивляется тому, как заурядный узор пробуждает в нём животную ненависть. Он продолжает как ни в чем не бывало закусывать овощи хлебом, отпивает воды и лишь вскользь проходится по чужакам взглядом. Безоружны лишь с виду, под одеждой по два клинка, он в этом уверен. Никто не носит оружие на виду, только если не воины императора. Мужчины негромко переговариваются между собой, занимают места напротив Аякса, только на два стула левее. Их разговоры оказываются ни о чем. Безуспешные поиски хорошей лошади, скверная еда в трактирах, дождь, который преследует, словно проклятье на их голову, ни одного достойного кузнеца за дни пути. Ничего важного, но Чайлд продолжает вслушиваться, ожидая одно единственное имя. Будто, услышав его, он сорвет с себя маску и покончит с ними в один миг. Половицы ступеней на второй этаж мерзко скрипят. Никто, кроме капитана Айкабун, уже давно не обращает на это внимания. И зря. Потому что из полумрака коридорных огней, выходит невысокая фигура в фиолетовых одеждах. При каждом шаге был слышен звон украшений на одежде, неподвижна была подвеска на шее из золота, которая оттеняла бледную юношескую кожу. Что, кстати, выдавало его чужеродность этому месту. Почти белый, с темными волосами, узким разрезом глаз. Он смотрит, как и в детстве, на всё с недовольством, определенной долей честолюбия. Будто каждый человек в этом мире — грязь и может его замарать. Будто особенный, единственный достойный, которого неоправданно отвергает этот прогнивший мир. Скарамучча ребёнком был брезглив. В своём юношеском возрасте он вкусил новое чувство — отвращение. Чайлд поднимает глаза и видит ответный взгляд на себе. В нём и удивление, и преждевременное поражение, и ярость во всей своей красе. Скарамучча одёргивает фиолетовые одежды, чтобы продемонстрировать под тканью кованный клинок с металлом черного цвета. Его подчинённые со снежинками на воротниках, которые к тому же выше и больше своего начальства в два раза, тут же подскакивают, словно кто-то застал их за чем-то непристойным. — Аякс, — змеёй шипит Скарамучча. Продолжает стоять на месте как вкопанный. Он ещё не знает, ликовать ему или угрожать в данный момент. Найти того, кто сбежал так давно, что вспоминать стыдно, это уверенная победа. Найти того, кто восхищал отца Димитрия, и победить в схватке с ним — перспектива не самая благоприятная. — Давно не виделись. — Столько времени прошло, а ты так и не смог хоть малость подрасти. Даже ботиночки с каблуками не носишь, друг, — говорит Чайлд и одновременно жует. Скарамучча — в этом имени Аякс особенно любил протягивать "р" назло товарищу — ныне известный, как шестой Предвестник Фатуи. Пусть знает, что перед ним дрожать никто не собирается. Пусть догадывается, развивает свой разум для вывода ужасного в своей простоте — его пришли убить. Аякс костьми ляжет, но Предвестник не покинет эту деревню на своих двоих. — Твои шутки со временем стали только хуже. Скарамучча садится напротив Чайлда. Его раздражает так мало внимания от поедающего свой ужин капитана Айкабун. Он рукой швыряет посуду со стола. Слышно, как возмущается хозяин. И слышно, как быстро его недовольство стихает под звук вытянутых из ножен клинков Фатуи. — Тебя в детстве не учили, что гадить там, где едят, это дурной тон? — Аякс отставляет от себя кружку воды. — Это у тебя был папаша. Хотя, стой. Он тоже тебя ничему не учил, кроме как подчинению армии и царице. А мамаша вообще была женщина пропащая. Говорят, кто с ней только не кувыркался, пока муж был на полях сражения. Братец, кстати, твой кровный или только наполовину? Аякс видит в своей голове, как протягивает руку, хватается за отросшие черные волосы старого друга и плашмя бьёт его лицом по столу. Как одного за другим он потрошит его людей, но последнего оставляет в живых. Пусть бежит. Пусть донесёт своей юродивой царице, что в Ли Юэ лучше не соваться. Пусть всем расскажет, что тот, кого они так упорно воспитывали, стал сильнее и без их помощи. Ему хочется мучить Скарамуччу долго и весело. Оставляя рану за раной, вынуждая оставаться в сознании. Скорая смерть для него — щедрый подарок. Ничего за свою жизнь этот человек не сделал, чтобы заслужить поблажку хоть в чем-то. — Выглядишь бледно, — не останавливается Скарамучча. Он по себе знает — оба юны и пылки в своих эмоциях. У каждого найдётся что-то болезненное внутри. То, что их почти роднит, но вместе с тем заставляет держаться друг от друга как можно дальше. — Удивительно, что с таким солнцем ты всё ещё не загорел. Ну хоть веснушки свои не растерял. Почти. Я очень рад тебя видеть, скажу честно. Знакомое лицо — всегда повод расслабиться на чужбине. Но если бы твоя голова украшала скалу казни в Снежной, я бы ходил с улыбкой на лице всю жизнь. — Не найдётся того палача, кто возьмёт на себя грех открутить мою прекрасную светлую голову. Я слишком гениален, чтобы быть убитым. — Твоя гениальность это твой порок. Ты и во время обучения был проблематичным. Слишком быстро все схватывал... — Да, — весело протягивает Аякс, словно вспоминает забавную историю из прошлого. Только в его прошлом не была повода для улыбки долгие годы. От самого рождения до того, как его привезли в столицу. — Я быстро понял весь идиотизм идеологии царицы. Ну надо же, мировое господство, подчинение государей, единая власть. Нет, ты только вслушайся! Она такая забавная, если думает, что способна подчинить себе Ли Юэ или ту же Инадзуму. Она идиотка! За всю свою жизнь не видел женщины тупее! Скарамучча находится во власти своих негативных эмоций с рождения. Все его поступки продиктованы завистью, местью, ревностью. Он рождён воплощением этих черт. И сейчас, как и много лет назад, идёт на их поводу. Лишь движется, согласно верёвкам, натянутым на его ощущения, которыми управляет Аякс. То, что представлял себе ещё мгновение назад капитан Айкабун, пытается воплотить в реальность шестой Предвестник Фатуи. Но терпит поражение. Прямо как во время их спаррингов в далёком детстве. Аякс перехватывает занесенную через стол руку и выворачивает её, ударяя о ветхий стол. И тут непонятно, трещит ли он или кости в руке. Слышно, как сквозь сжатые зубы мычит Скарамучча. — Ты недалеко ушёл. Зачем ты здесь? — Повидать захотел названного брата. Ты ведь тоже этого хотел. — Почему именно здесь? Сколько ещё Фатуи находятся в Ли Юэ? — А ты смешной, — кряхтит Скарамучча. Тут же хватается свободной рукой за стол, когда кисть Аякса начинает сильнее выворачивать вторую конечность. — Мы всегда здесь были. Просто сейчас нужно действовать. — Здесь есть ещё Предвестники? — уже со злостью интересуется Аякс. Второй рукой он хватает Скару за щёки грубо, до очередного болезненного стона со стороны второго. Давит на скулы пальцами, желая размозжить лицо. Фатуи дергаются в сторону своего начальника, но тот коротко кивает, просит не вмешиваться. Гордыня мешает ему принять помощь даже в столь щекотливый момент. — Убьёшь меня, и они обязательно будут. Ты ещё не понял, Аякс? Ты принадлежишь Снежной. Сколько себя не обманывай, сколько ни примеряй фальшивые имя и звание, ты всегда будешь Фатуи. Ты должен был стать Предвестником, и ты убил достаточно, чтобы это произошло. Подумай только, кем бы ты был, останься с учителем Димитрием?! Настоящий пожиратель врагов Снежной, безупречный убийца. Купался бы в золоте, имел уважение и внушал страх. А сейчас ты кто? Собачонка этого гордеца? Защищаешь того, кто намеревается нанести вред твоей родине. Того, кто спит и видит, как нас уничтожает. — Да ему дела нет до вас, — устало вздыхает Аякс. Как ему наскучили за все эти годы постоянные подозрения, игры, манипуляции, кто кому палки в колеса удачнее вставит. Осознаёт, что всё сказанное Скарой — это не больше, чем промывка мозгов, жертвой которой и он был когда-то. Тогда ему внушали, что долг царице превыше всего: семьи, земли, собственной жизни. Что все свои мысли и деяния нужно направлять на благо Снежной. И все, кто хоть немного проявляют инакомыслие, едва ли не бесы, и их нужно уничтожить. — Чжун Ли плевать хотел на Снежную. Его волнует только собственная империя. А остальные — как повернётся жизнь. Если кто-то тронет его людей, то он заступится, но первый не обнажит клинок. — Тронет? — Скарамучча скалится. Аякс неприязненно морщится от этой гримасы. — Мы тронем. — Кто именно? — Все мы, — Предвестник взглядом указывает на своих людей позади себя. — Знаешь, я рад, что ты здесь. Ты должен быть здесь. Не в койке своего императора, выстанывая его имя, как дева из дома блаженств, — внутри Чайлда всё вмиг леденеет. Словно он проглотил пригоршню снега из своей так называемой родины. И он внутри не тает, как положено, а покрывает льдом всё, до чего может коснуться. Страшные догадки в его голове появляются из тех дальних уголков, в которых он похоронил учителя Димитрия, своё детство, своих родителей. И образ Чжун Ли настойчиво пытается сквозь них протиснуться, но другие лица, другие слова ему мешают. — Не знал, что быть капитаном Айкабун значит спать с императором. А ты молодец, Аякс. Дать себя отыметь за свободу. В этот раз точно удивил. Учитель Димитрий должен знать, кого воспитал. Аякс наотмашь бьёт кулаком. Скарамучча падает с лавки прямо на пол. Четверо мужчин в серой форме бросаются к Предвестнику, но Аякс шустрее выхватывает чужой клинок из стали Снежной и вскидывает. Они останавливаются, потому что осознают собственную бесполезность перед тем, кого ставят в пример. Одновременно хороший — Аякс талантлив к убийству с рождения — и одновременно плохой, потому что предатель, который растратил талант на прислуживание другим. Чайлд поворачивается назад, где остальные посетители благоразумно спрятались под столы, и просит каждого, в том числе владельца, покинуть постоялый двор. Они один за одним выбегают, даже не оглядываются. И когда дверь закрывается, Аякс возвращает своё внимание к Предвестнику. Ставит ногу в сапогах прямо на горло, чуть ощущая движение кадыка под ней. — Почему я должен быть здесь? — строго спрашивает капитан Айкабун и смотрит сверху вниз. Скарамучча цепляется за ногу одной рукой, вторая, по всей видимости, сломана. Безжизненно лежит рядом с телом. — Ты думал, я настолько тупой, что буду светить паланкином и не подумаю о том, что это привлечёт внимание? — Именно так я и думаю, потому что среди всей группы ты всегда был недоразвитым. Не только физически. — Шути, Аякс. Если это держит твои инстинкты убийцы под контролем, то шути, не переставая. Обманывай себя, но не того, кто рос вместе с тобой. — Почему ты хотел, чтобы я сюда пришёл, — Аякс чеканит каждое слово, делая паузы между ними, чтобы затем замахнуться второй ногой и ударить прямо в живот. Он делает шаг в сторону, не отводя взгляда от скорчившейся от боли фигуры Скары. — Мой милый друг. — Ты сам сказал. Чжун Ли, — Скарамучча сплевывает сгусток крови и прижимает руку к боку. Говорить ему сложно. — Не сделает первого шага, пока мы не тронем что-то, что принадлежит ему всецело. Мы тронули. — Ты хотел убить меня? — Аякс хохочет в голос. Громко, долго, с покашливанием в конце. Он начинает расхаживать по комнате, раскинув руками, словно даёт зрителям здесь представление. — Ты думал, за меня Чжун Ли вступится и развернёт войну? — Вы слишком высокого о себе мнения, — подаёт голос один из серых костюмов довольно неожиданно. Скарамучча пытается заткнуть его, но мужчина, в чьем лице страх мешается с попытками выглядеть уверенно и даже угрожающе, не думает останавливаться. — Сяо. — Что с Сяо? — страх проникает в тело капитана Айкабун через ноги. Добирается до колен, поднимается по бедрам, переходит на тело и руки. И вот он видит малыша Сяо на большом коне. Слышит смех, как тот зовёт отца, чтобы показать ему свои успехи в езде. Или вот. Малыш Сяо сбегает с уроков, держа за руку Чайлда. Они огибают пару улиц, останавливаются у одной из палаток, смотрят друг на друга и начинают злорадно хихикать, словно обманули весь мир. Только сейчас Чайлд словно впервые осознаёт, как много ценит в жизни императорской семьи. Не только того человека, которого он безусловно любит, но и этого малыша, похожего волосами на свою мать, а характером — всецело на отца. И мысль потерять его отдаётся личной болью. — Что с Сяо? — повторяет свой вопрос уже криком. Быстрым шагом, приближаясь, оказывается прямо перед лицом говорящего. — Мы знали, что почти каждую ночь вы проверяете окна детской. Знали, что оберегаете ребёнка. Сегодня вас нет в столице. А наши люди есть. Сяо будет убит. — Жаль, не увижу его дохлое тело у дверей дворца, — Скарамучча позади пытается как раз подняться на локтях. Снова скалится, словно победа у него в кармане. Снова испытывает судьбу, которая никогда ещё ему не благоволила. И в этот раз не станет. — Фатуи совсем отупели за время моего отсутствия? — спрашивает Чайлд будто в пустоту, вскинув голову к потолку. Серые костюмы не успеют спохватиться. Чайлд проводит лезвием по горлу одного из них и прикрывается вторым, схватив за ворот, дабы не замараться в чужой крови. Она хлынула в разные стороны. Сослуживцы жертвы пытаются прикрыть собственные лица, а за спиной одного из них оказывается Тарталья. Он медленно поворачивает голову к Скарамучче. Тот явно не ожидал увидеть настолько легкое кровопролитие. Скара, тот маленький забитый мальчик с неутолимым желанием сделать хоть что-то лучше рыжего мальчишки, никогда не видел, как именно Аякс убивает. И сейчас впервые видит, как выглядит человек, рождённый убийцей, у которого кровь застилает глаза. — Вы правда подумали, что, убрав меня из столицы, сможете убить сына самого прославленного нашего воина? — Тарталья проводит рукой в крови по рыжим волосам, размазывает крохотные капли по лицу и глубоко вдыхает аромат алой жизни. — Я так давно не убивал. Вот так. Грязно, безнаказанно. Без цели. Жаль, я не увижу, как Чжун Ли проявит и свою кровожадность во всей красе. Уверен, ваши ребята, которым поручили это дело, расскажут вам, как именно он вскрыл их тела, но уже в мире адептов.

***

На дворе уже глубокая ночь, когда Тарталья заходит в полупустую таверну. Все присутствующие оглядывают его сначала без внимания, просто иметь в виду, кому ещё не спится в такой час, а потом их взгляды задерживаются. Они видят кровавые пятна на всей одежде, слепленные от крови волосы, изрезанные руки, шаткую походку и пустой взгляд голубых глаз. Он проходит между столов, как призрак, мстительный дух прохода Линдзю. У людей от шока не хватает сил даже спросить, что с ним случилось и чья это кровь. Они только наблюдают или прячут глаза в стол, когда юноша оказывается близко. Чайлд присаживается у знакомой мужской спины — владелец постоялого двора. Скидывает на стол мешок с тысячей моры в качестве извинений. — Я так понимаю, никто не выжил, — говорит мужик и отпивает пиво. Мешочек он, конечно, пододвигает к себе. Уже по весу понимает, какой урон причинён его заведению. — Я выжил, — со слабой улыбкой отвечает Чайлд. — Денег хватит на ремонт. — Хватит отстроить ещё один постоялый двор. Мужчина подзывает к себе девушку с деревянным подносом и просит принести ещё пива. Она застывает на пару минут, разглядывая привлекательного, если откинуть следы бойни на его руках и одежде, юношу. И лишь злобное шиканье посетителя отвлекает её и обрывает попытку задать вопрос. — Одна из наших кухарок залечит это дело, — владелец заведения кивает на руки капитана. Дело и впрямь выглядит не очень. Очередное пополнение в коллекции шрамов. Их столько, что уже и не счесть. О каждом не вспомнишь, но это, думает Чайлд, он точно не забудет. Этими руками, в глубоких и мелких порезах, на которых завтра будут фиолетовые пятна от ударов, он смог убить Скарамуччу. Очередное звено, которое связывало его с жизнью в Снежной. И он с удовольствием смог его уничтожить. Он не примеряет образ спасателя мирного населения от невыносимого Предвестника. Нет, Чайлд упивался в момент убийства. Ему нравился визг Скарамуччи, кожу которого свежевали в течение часа, пока он ещё мог что-то соображать. Тарталья никогда не забудет, как подвешивал, резал, душил, избивал и ощущал при этом лёгкость. Словно груз всех этих лет был наконец сброшен. Он бы повторил это всё и не раз. С не меньшим, чем уже есть, удовольствием. За Сяо он больше не переживает. Лучшая защита сына это его отец. Можно хоть армию отправить к детской комнате, Чжун Ли будет бороться до последнего вздоха за свою кровь. Сочувствовать в данной ситуации можно лишь тем, кто посчитал возможным покушение на принца. — Посиди здесь, — хлопает его по-дружески мужик и встаёт со скамьи. Тело ломит невыносимо, но эта боль кажется ему сейчас наградой. — Принесу тебе одежду. А то распугаешь весь город. И надо будет от тел избавиться, сам понимаешь. Понимает. Он со всем разберётся. Со своими руками, со своим кровопролитием, со странной тишиной в своей голове, которую давно желал ощутить. И, наконец, смог, путём жестокого кровопролития, выпустив всех бесов разом. Они вгрызались в чужую плоть, выли от радости и просили больше. А теперь, насытившись, уснули и оставили в покое его голову. Это блаженство, думает Чайлд. Ему хочется вернуться во дворец, поцеловать Чжун Ли, услышать, как он критикует его за такой ужасный внешний вид, а потом уснуть в его покоях. — Вы уже вернулись? — спрашивает Аякс, когда ощущает чужую руку на своём плече. Он думает, это владелец с одеждой. Но ответа не следует и ему приходится оглянуться. Его демоны просыпаются в испуге. Они прячутся друг за другом. Их тошнит от сегодняшней крови, они скулят не то от боли, не то в качестве извинений. Ему снова пятнадцать. Перед его глазами убийца его юности, разрушитель разума, учитель той части себя, которую он обязался похоронить. Перед ним учитель Димитрий. Перед ним Капитано. — Я соскучился по тебе, Аякс. Мы не виделись так долго, что я уже не знал, как представить тебя такого взрослого. Реальность лучше всяких моих ожиданий. Учитель Димитрий в чёрном длинном плаще, глубокий капюшон лишь слегка даёт рассмотреть лицо, но Аякс успевает рассмотреть лёгкую щетину, шрам на нижней губе, странную улыбку. Он, как и раньше, орудует в белых перчатках. На указательном пальце сверкает украшение в виде когтя из стали Снежной. Аякс вздрагивает, вспоминая вдруг, что на его собственном горле имеется шрам от этого странного оружия. Тогда его учили не поддаваться эмоциям. Отречься от страха. Быть клинком без мыслей и вопросов. Он должен только действовать: быстро, в самую цель, убивая с первого раза. — Что вы здесь... Чайлд затыкает себе рот рукой. Он слышит себя, свой хнычущий голос. Уверен был столько лет, что никогда и ни за что жизнь не сведёт его с тем, кто сломил его, убил в нём всё светлое и детское. Тот, кто взрастил монстра. От кого он прятался в Ли Юэ в первую очередь. — Я пришёл за тобой, мой ученик. Разве не пришло время вернуться? Капитано садится рядом, откинув низ длинного пальто. Он смотрит прямо на Аякса. Не капитана Айкабун, не прославленного при дворе империи человека, а на маленького мальчика, которому страшно до слёз. — Ни за что, — машет головой Аякс, словно в бреду. — Никогда не вернусь. — Подумай ещё раз. Я не ожидал, но приятно удивлён тем, что ты сделал. Скарамучча был хорошей заменой тебя. И я рад, что ваше соперничество пришло к логичному итогу. Теперь шестым Предвестником можешь, нет, достоин стать именно ты. — Вы знали, что он умрёт, и никак не уберегли его? — Он не был важен. Никогда не был. Я с ваших малых лет знал, что когда-нибудь ты его выпотрошишь. Я всегда верил в тебя. — Он был Вашим учеником, ровно как и я. Как десятки других. — И после вашего поколения, у меня была еще сотня других таких, как вы. Понимаешь, люди приходят и уходят. Рождаются, умирают, болеют, исчезают. Люди совсем ненадежные сами по себе существа. Поэтому я давно не переживаю, когда они ломаются. Главное вовремя узреть этот дефект и устранить, пока это не помешало итоговому результату. Вернись, Аякс, я тебя прошу. Ты — деталь, которой мне не хватало все эти годы. Капитано касается рукой в перчатке чужого лица и поворачивает к себе. Чайлд запрещает себе плакать, старается не дрожать. Смотреть так, будто перед ним ничего нет. Не часть его жизни и его становления, не ночной кошмар. Просто пустое пространство. У него почти получается, но он чувствует, как Димитрий поглаживает его лицо, и тут же уворачивается грубо. — Человек, а не деталь. Я не собираюсь возвращаться. — Я дам тебе время подумать. — Можете забрать своё время, как и тело своего глупого ученика, которое я выкинул на задний двор того заведения. Мой ответ не изменится. Я верен империи Ли Юэ. Верен императору Чжун Ли — сыну Ваккаса и Коу, наследника силы адептов. — Как же меня раздражает эта твоя фанатичная преданность, — голос Димитрия теряет контроль. Он выплёвывает эти слова и хватает Аякса за руку. Капитан пытается одернуть ее, но то самое украшение, которое умелыми движениями обращается в оружие, давит на кожу, выпуская ещё больше крови, чем уже есть из-за порезов, и Чайлд ослабляет сопротивление. Капитано кладёт руку на стол ладонью на поверхность, хватает что-то, озираясь вокруг, и только в последний миг, ощущая жгучую боль, Аякс понимает, что это был небольшой нож. Учитель буквально пригвоздил его к столу, проткнув руку. — У тебя есть два варианта, капитан Айкабун. Первое: ты возвращаешься со мной в Снежную, передаёшь все знания Предвестникам и обретаешь славу героя. Второе, — Капитано выдёргивает нож. Аякс даже не вскрикивает. Он не хочет давать своему учителю такую поблажку, как собственный крик поражения. Знает, что тот любит страх своих жертв. Поэтому, сцепив зубы, только терпит жгучую боль в руке. Пытается бороться с неспособность согнуть пальцы. — Ты предстанешь перед судом Снежной и будешь казнён за предательство. А теперь думай. Потому что во втором случае я удостоверюсь в том, чтобы твой любимый император смотрел собственными глазами на то, как я, твой учитель, отсеку тебе голову на главной площади. Аякс теряет сознание от боли. Дальнейшие слова учителя Димитрия уходят на дно вместе с его разумом. Он хотел бы упасть телом на императорские подушки, но ощущает, как глубже уходит в темноту собственного сознания.