Часть первая. Пульс пробуждения

      — …льше этого не вынесу!       Горло перехватывало спазмами. Дышалось неглубоко и часто, ноющие и чешущиеся рёбра сводили с ума. Хотелось просунуть пальцы между ними и поскрести.       Я повернул голову; шею тянуло с правой стороны и перед глазами всё расплывалось, словно забыл надеть линзы. Аметил выглядел не лучше: с разбитым шлемом и с блямбами от пуль на броне он вжимался в угол контейнера и обхватывал себя руками:       — Я так больше не могу!       Спазм прошёл и я лексографу что-то сказал. Слова звучали на языке, которого нет, а собственный голос казался неестественно искажённым.              Аметил посмотрел мне в глаза:       — Это всё из-за тебя!       У входа в грузовой контейнер раздались шаги. Я схватил автоган, навёл оружие на тень у порога и услышал крик.              Всё задёргалось; меня затрясло, отбросило, опрокинуло, и грохот чужих выстрелов оборвался.              Остался удаляющийся вопль, который…       …мгновенно пропал. Зато вернулись прочие чувства, обжёгшие горло сухостью и давшие понять, что я царапаю себя пальцами по нагрудным пластинам.              Руки бессильно упали и я кашляюще засмеялся.       Жить — это так ярко! Так восхитительно! И Аметил вместе со мной в ловушке складского контейнера — всего лишь мираж, и перестрелка в коридоре — кошмар, который…              «Нет, он-то как раз не кошмар. Ты там на самом деле стрелял в других и вполне успешно. Ну и как себя теперь чувствуешь?»       Живым. Этого достаточно. Пусть всё тело ныло, однако до откровенно хренового состояния не дотягивало — бывало и похуже. Хотя вот если вспомнить, с какой скоростью меня приложило о пол, и посмотреть, сколько я провёл без сознания… а сколько хроно показывали до того, как мы выехали... вроде была середина дня, а сейчас вечер… около двух часов, что ли, провалялся, пока не очнулся, причём упал лицом вниз, а в сознание пришёл, лёжа на спине… Загадочная картина, хм. Ладно, раз не умер, то травмы несущественные. А вот как себя ощущал после перестрелки…       Да как-как ощущал, так словно это был не я, а кто-то другой. Деперсонализация как она есть. А ведь в прошлый раз при отсечении эмоций до такого не доходило. Какой же неприятный побочный эффект. Но с другой стороны, как защитный механизм… Так, хватит о себе и о себе. Лифт же не только со мной провалился… куда-то. А вот кант молчит. Не то, что я беспокоюсь, вовсе нет! Наоборот, такое умиротворение, однако как раз от него и не по себе. Я же отключил Оболочку? Нет, но она сама сложилась карточным домиком, не выдержала. Так откуда умиротворение-то?..              Первое, что увидел, как только зрение прояснилось — в оттенках серого и синего искорёженный потолок.              Лампаду буквально выдавило из креплений; светильник чудом не грохнулся на меня. Смятые стены по контурам орнаментов выдавали, что торможение получилось резким. Тихо, как в крипте. Ни искр, ни звона, ни выстрелов и ни единого источника света, раз палитра ночного видения никакими другими цветами кроме базовых не окрашена.       Вздрогнув от внезапного холодка, я повернул голову и увидел рядом с собой Аметила. Долгие мгновения казалось, что он не дышит, но машинное зрение, кое-как включившись, проявило его мерцающие биотоки и медную татуировку электы со всеми включениями непроницаемых и «секретных» имплантов-благословений.       «Кажется, напарник не только жив, но даже ничего себе не сломал. А он везунчик».       В отличие от меня. Вот уж не знаю, что именно я натворил, но бинарник не отзывался. Сам бинарник, отдельные его элементы всё-таки работали.       Темнозрение — есть. Машинное — есть, но неустойчивое… мигает так неприятно: то проясняется, то пропадает. Виртуальность? Вообще всё печально, ни терминала вызвать не могу, ни файла открыть, ни модельки в поле зрения вывести. Общее физическое состояние? Как прожевали и выплюнули. Сил нет даже руку поднять. Ан нет, поднять, но еле-еле душа в теле. Не, так дело не пойдёт…       Это если не обращать внимания, всё быстро получается, а вот если заставлять себя шевелиться и выгрызать каждый миллиметр с боем, то как там читал в прошлой жизни? «Пока готовится рука для ноши кулака, снаружи год пройдёт иль два — в душе пройдут века! И на закате ужин».       Где этот гхатов батончик, куда я его засунул?.. Ах, вот ты, гадина увёртливая! Ну держись, сейчас я тебя съем… То есть, поднесу ко рту… не падать! Так, главное не столкнуть с нагрудника. Да что б Император с Трона встал, мне ж ещё шлем снимать!       Не знаю, как выглядит со стороны, но я снова засмеялся — едва-едва, вполголоса, в четверть, в мыслях, да хоть как-то! Лежать на смятом полу упавшего мануфакторумного лифта беспомощным, словно младенец в слюнявчике — отличная метафора к состоянию «заново родился»!       Вечность и три минуты спустя мне получилось оттолкнуть шлем настолько, чтобы освободить низ головы, и я поймал пищевой концентрат губами. Размокая в слюне, он принялся расплываться неприятной кашицей неестественного вкуса, чем-то напоминающего древесную пудру или, не знаю, грибной порошок? Сравнивать просто не с чем, но язык вязало только так.       Вернув руку в подсумок, нащупал там чудом как сохранившуюся фляжку с водой. Не выложил, пока бегал с катушками, слава Омниссии… Осторожно, только не пролей на себя. Ты справишься, Мельхиор, ты сможешь!       Лексограф тем временем тоже очухался. Сначала его нервная система стала мерцать характерной для пробуждения частотой, а потом Аметил, охнув, перевернулся и сел.       Завидую. Мне вот едва как удаётся руками ше…       — А-а-а-а-а!!!       От неожиданности я уронил фляжку прямо на подбородок. Закрытую, не облился, но чуть кожу не рассёк, зар-раза!       Парень снял шлем, принялся щупать лицо руками и снова заорал.       — Что. Случилось? — неуверенно и невнятно озвучил я, пока откручивал крышечку.       Приподняв голову, поймал горлышко фляги. Глотнул, смывая химический привкус.       «Ах, жить хорошо-о-о-о…»              Услышав мой вопрос, Аметил перешёл на тонкий свист, замолчал, несколько секунд глубоко подышал, а потом выпалил:              — Я ОСЛЕП!!!              — Не. Не ослеп. Здесь просто… нет света.              — А-а-а?              — Света нет. Говорю.              — А-а-а… — ещё раз выдохнул он и заткнулся.              Лексограф повертел головой, зашарил руками вокруг себя, отпихнул шлем, ругнулся сквозь зубы и пополз к нему.              Найдя элемент своей экипировки, нажал на кнопку, но что бы она ни включала, шлем не отреагировал. Понятно, почему: от удара он треснул и контакты от плат отошли. У меня с головой наверное так же.              Аметил снова глубоко задышал, очевидно готовясь к очередному воплю.              — Задолбал. Я… сейчас, подожди.              — Чего ждать?! Кого ждать?! Куда?! — почти на ультразвуке выпалил он, настолько сипло и высоко звенел его голос.              — Куда-куда… я… доску достану. Тебе фонарик нужен?              — Причём тут фонарик?! Какую доску?!!              — Не ори. Я слышу… Хорошо. Инфодеск, который… выдал мне ве… вчера. Минуту… подожди.              Или больше минуты, учитывая, что… Ах ты ж гхат твою медь.              Защёлка от флак-брони отошла с отчётливым щелчком, словно кто-то хрустнул пальцами. Следом ещё одна, и ещё.              — Что ты делаешь? — просипел парень.              — Доспех снимаю, — уже немного более связным и живым голосом ответил ему и просунул ладонь под броню.              «Хоть бы ты был жив, умоляю, хоть бы я тебя не сжёг, как в прошлый раз…»              Вздох облегчения вырвался сам собой: от нажатия на руну активации планшет заработал. На его экране появилась табличка с сохранёнными книгами, и, что самое главное, она светилась не только в машинном, но и в обычном зрении. Не сиди Аметил ко мне спиной, увидел бы.              Только было я хотел кантом пошуровать в настройках системы и заставить экран светить сплошным белым, как вновь ощутил всё крепнущее бессилие. Ничего делать не хотелось. Говорить, мыслить, дышать… нет, дышать надо. И остальное. Надо. Боже. Тяжко.              — Аметил, — на остатках воли позвал я и, о чудо, он отозвался.              — С-сейчас я Х-хазард, — то ли стуча зубами, то ли дрожа отозвался он и повернулся наконец в мою сторону… После чего не просто потянулся — пополз на четвереньках так спешно, так торопливо, словно страшась, будто этот слабый источник света пропадёт.              Он наклонился надо мной и выхватил планшет из рук. Я не возражал. Его лицо — прежде ехидное и высокомерное — сковали паника, неверие… и много что ещё.              Как же Хазард боялся.              — Я… подремлю немного, — совсем уже слабо выдохнул, роняя ладонь ему то ли на его колено, то ли на локоть; впрочем, рука всё равно соскользнула на пол. — Не бойся. Не помру. Мы выживем и выберемся. Обещаю.              Если он что-то и сказал, то нежное одеяло усталости услышать его слова мне уже не позволило.              Ох, хоть бы не натворил он делов…                     «Подъём, соня». — «А можно ещё пять минуточек?»       Недовольство на самого себя ущипнуло мелким разрядом тока, и я мысленно подняв лапы, усмехнулся: «Шучу, шучу. Раз подъём, то пора».              Разлепив веки, снова встретился с тем же покорёженным потолком в ночных цветах. Аметил сидел прям совсем рядом, касаясь инфодеска не только пальцами, но и нематериальными медными нитями.              Наверное, его электу — это всё-таки модуль беспроводного соединения, как у меня кант. Вот как я бинарником планшет перепрошил под себя, так и лексограф сейчас сидел и ковырялся в его платах и когитаторных ядрах. До канта, конечно, ему далеко, но видеть такое от почти что обычного человека — завораживает. Во всех смыслах.              Хех, от обычного человека. Это я себя задним числом в необычные записал? С пьедестала навернуться не боюсь?              К слову о падениях: в прошлый раз, когда я то ли отклонил реактивную гранату, то ли ещё какую техномантию сотворил за рамками доступного, кант пропал на несколько дней. Сейчас же… Мандат всё ещё идёт, мне бинарник нужен, как воздух. Слышишь, ты мне нужен!       А что там, кстати, по самочувствию? До сих пор как древняя развалина?              Я поднял руку и щёлкнул пальцами.              А всё нормально по самочувствию. Хоть в чём-то нормально.              Аметил не отреагировал даже на такой отчётливый звук. Либо погрузился в цифровое шаманство, либо литургию про себя справляет, одну из двух.              Сел, поморщился от того, как спина протестующе заскрипела, огляделся, снова отпил воды из фляжки — осталось меньше половины — и настойчиво сказал прямо под ухом у лексографа:              — Терра вызывает Маарат, ответьте!              Аметил подскочил, мгновенно разорвав соединение с планшетом (нити втянулись в скрытые платы у него в руках), и ошарашенно скользнул взглядом сквозь меня, после чего забегал глазами повсюду. Пришлось наклонить экран инфодеска в свою сторону и скептично приподнять бровь. И вот какая зараза, только я себя показал, Аметил сразу же атаковал вопросами:              — Что с моим вычислителем? Кому ты его передавал? Когда ты вообще успел, ты же из офиса не выходил!              — Не гони волну, парень! Давай по порядку. Что с ним не так?              — Я гоню?! — он чуть не задохнулся от неприкрытого возмущения, но совету последовал: — Откуда в нём библиотека офисных книг и где заводь с моими каденциями?!!              «Ага, а парня он проглотил».              — Где-где, да там же, где и была. Я её не удалял, а просто записал нужную мне среду поверх уже существовавшей. Было бы больше времени, разобрался бы и обошёлся тем, что ты в когитатор установил, да и вообще, после Мандата эту оболочку от читалки убрал бы. На месте старая система, не ори.              Аметил вернул мне планшет и безапелляционно потребовал:              — Показывай.              — Что?              — Показывай, как ты это сделал!!!              — Я же сказал тебе не орать! Сейчас не могу, я без рук.              — Чего?!!              — Говорю, не могу пока!! Я когда наши задницы спасал, то выложился сверх допустимого и пока что как без рук! Нет у меня доступа ни к Океану, ни к заводям, ни к чему! Только… А, к гхату, я и так тебе сказал больше, чем стоило.              На удивление Аметил если мне и не поверил, то как минимум не стал кривиться и отметать мои слова вот прям сразу же:              — Хорошо, Мелах. Вот допустим, чисто допустим, ты действительно сам обновил каденциями вычислитель. Допустим, хотя ты их не знаешь. Ну или там отдал Марку, Марк отдал кому-то из своих, и вычислитель тебе вернули до утра. Но откуда в нём офисные книги?              — А это точно то, что должно тебя сейчас волновать?              — Да, что б тебя мозаикой ударило! Ты лексограф, который не лексограф, викастер, который не викастер, рядом с тобой всегда происходит какая-то непонятная гха-то-та, которая для тебя в порядке вещей! — с непередаваемым выражением на лице и прям по слогам отчеканил он то самое слово, а после поднял взгляд к потолку и с глубокой тоской протянул: — Кто-нибудь, умоляю, кто-нибудь мне объяснит, как это всё вообще работает?              — Да если бы я сам знал, — мой вздох хотя бы частично развеял царящее напряжение. — Давай с самого начала. Что ты знаешь про Мар… Стигмата?              — А как он нас касается? — буркнул напарник, потирая глаза ладонями.              — В смысле, какое он имеет к нам отношение? Самое прямое, поверь. От того, что ты знаешь про него, зависит, что я могу тебе рассказать.              — А, тогда понял. Ты там… ну… из этих, кто на покровителя… ну ты понял.              — Не совсем.              — Директор рассказывал немного о покровителе из Купола, а я тогда самым умным был и попробовал найти про него в районных морях следы. Короче, ко мне тогда Марк пришёл и сказал, что мне лучше потратить время на защиту офиса, а не то если я продолжу лезть не в свои дела, ему будет обидно, когда со мной что-то случится.              Мы оба замолчали. Я не выдержал первым:              — Пиздец.              — Не понимаю, что ты хотел этим сказать, но так откуда книги?              — А, я их скопировал.              — Ты их сделал что?              — Перенёс их электронные копии в вычислитель, который называю планшетным когитатором. Как ещё объяснить?              Парень выдохнул сквозь зубы и покачал головой:              — Я ни гха-та не понимаю из того, что ты говоришь. Отдельно друг от друга — смысл есть, но вместе — какая-то сказка.              — А, так вот почему я сказочник.              — Наконец дошло! Но мозаику мне в сеть, ты же не выдумываешь, ты говоришь о том, что знаешь… Вот не надо теперь прикидываться! Какой ты традиции, Мелах? Викастер, интуит, когнитура, логис-вирм? Как ты работаешь? На кого? А, точно, на кого же ещё. Но как?!              Не передать, какие усилия потребовались, лишь бы сдержать язык за зубами и не зацепиться за вирмов. Остановила лишь взыгравшая паранойя.              — Я не знаю ни одной из ваших современных традиций, а то, что умею — ты этого не повторишь. Не сможешь.              Аметил завис. Его лицо озарилось по детски наивным осознанием, и я потряс его за плечи:              — Не знаю, о чём ты подумал, но это совершенно точно не то, что на самом деле!              — Ага…              «Вот так он тебе и поверил. Дерьмо, что он там себе нафантазировал?!»              — Хазард, я серьёзно. Даже не пробуй про меня ничего угадывать, сам себе хуже сделаешь!              — А… ага, — он кивнул, выдохнул, хлопнул ладонью по полу и встрепенулся: — А что вообще случилось? Последнее, что я помню, так это как ты меня толкнул. Дальше ничего.              От столь внезапной перемены темы в лёгкий ступор впал уже я. В итоге кратко, чтобы не провоцировать Аметила на очередные приступы озарений, пересказал:              — Когда ты подключился ко врезу в магистраль, на нас почти сразу напали бойцы ковена. Я и — как его звали, Бар, Бах… Бастер! — я и Бастер тебя прикрывали, но в их отряде были бойцы под наркотиками, вдобавок Бастера ранили, так что мы отступили. Я тебя попытался вытащить на поверхность, но ты был слишком глубоко, так что пришлось рвать твою связь с магистралью и тащить до лифта. Ты его вызвать не смог, это сделал я, и в этот момент по нам выстрелили из противопехотной ракетницы. Марк, может, рассказывал, что за несколько дней до прибытия в офис на нас тоже напали с точно таким же оружием, поэтому я хорошо знал, что реактивный снаряд с нами сделает. Так что я схватил тебя, закинул в лифт, ему выбило все предохранители, он рухнул на дно шахты и вот мы здесь. Спасибо электромоторам движущих приводов и вечная им память за ту жертву, что они принесли, — сложив кулаки священной шестернёй, я торжественно завершил пересказ ёмким и, надеюсь, подходящим каноном: — Славься, Омниссия, ибо деяния механизмов твоих величественны и непостижимы. Аминь.              По мере рассказа выражение лица Аметила становилось всё более и более офигевшим, а под конец он вообще уставился в потолок и пробормотал неразборчивую фразу то ли на диалекте готика, то ли на жаргоне лексографов. В любом случае понять, что за смесь выражений вырвалась из его рта, я не смог. Возможно, они вообще все были в высшей степени матерные, а, возможно, он вообще молился. Мало ли.              Закончив монолог, напарник с ничего не выражающим взглядом встал, забрал планшет, подсветил себе путь до дверей и, подойдя к ним, ударился о них головой и настолько тяжело застонал.              Бесшумно встав и забрав наши шлемы, я подошёл к нему и услышал в этот раз точно молитвенную скороговорку:              — …это всё снится, мне просто всё снится или я под сомброй. Сейчас меня прооперируют и сейчас всё закончится, я очнусь в госпитале, пожалуйста, только не этот бред, только не этот бред, бред, бред, бред…       — Чем быстрее примешь, что это реальность, тем быстрее мы вернёмся к своим, — хмыкнул я, протягивая Аметилу его экипировку.       Он безумно взглянул на меня, но свой шлем взял, повертел его в руках, и совсем подавлено уточнил:              — Дан, а как ты… то есть, ты и в темноте видишь?              — Вижу. Если хочешь знать, как у ме…              — Нет, не хочу. Просто не оставляй меня здесь! Прошу, прошу, прошу, прошу!              — Я и не собирался.       Тот, поколебавшись, надел шлем и спросил:              — Точно не оставишь?              Я кивнул головой на выход из лифта, цокнул языком, вспомнив, что напарник без фонарика, и повторил:              — Точнее только атомные часы. Нам ещё отсюда выбираться, а в одиночку я эти двери не открою.              — А потом?              — И потом! Я сказал, что мы оба вернёмся к своим, и так оно будет! Ответь откровенно, боишься темноты?              Он молчал так долго, что я уж подумал, будто Аметил не отреагирует, но он всё же сказал:              — Не темноты.              Больше я от него ничего не услышал.                     Куда может привести любопытство? Например, на запечатанный этаж мануфакторума, где единственный источник света — это тусклый экран ручного когитатора, не способного разогнать мрак даже на метр от себя.              Когда мы кое-как, используя обломки в роли рычагов, раздвинули створки, то обнаружили, что двери шахты от удара выдавило наружу. Через образовавшийся проём выбраться получилось, но кабина относительно этажа просела так, что если бы она хотя бы ещё немного сдвинулась, когда мы из неё вылезали, то превратилась бы в многотонную гильотину. Как представил себе такое, так на холодный пот пробило, однако согнутые столбы под лифтом продолжали терпеливо держать искорёженную часовню на весу.              Что бы я без «ауспекса» делал, спрашивается.              Выбрались, немного отдышались и обсудили дальнейшие планы. Напарник предложил поискать дата-порт, чтобы через него подать просьбу о помощи, но поскольку о машинном зрении я ему ничего не сказал, мой резонный вопрос «а как мы его найдём на этаже, от которого у нас карты нет» заставил лексографа крепко задуматься и отказаться от этой идеи. Вместо неё я предложил поискать другой подъёмник и покинуть закрытую зону без лишних геройств. И так от нашего отряда осталось только двое, тут не до выполнения задачи, сейчас бы эвакуироваться хотя бы.              Аметил крепко выругался. Покачался на пятках. Высказал всё, что думает о командующих других офисов Ассоциации. Обматерил Ковен, медиумов, помянул святых и сказал, что это всё из-за меня. Я в ответ тоже поднял голос; слово за слово и оказалось, что поскольку я был записан как его защитник, к тому же с рекомендацией от капитана («Марк, блять?»), поэтому нам никого из «Звёзд» не дали. А вот если бы я остался в офисе и учился у Аметила лексографии, то нам и сопровождение выдали нормальное, и в тыл не отправили, и задание мы бы успешно сделали, так что кто тут виноват? Ты виноват.              Сказать, что я обалдел — ничего не сказать. Захотелось чего-то нехорошего, но во избежание всяких проблем просто заломал Аметилу руку, прижал к стене и забрал его табельный пистолет-пулемёт вместе с планшетом. После этого парень обиделся окончательно и совсем расклеился — замолчал, сел на пол и стал сопли глотать. Я его пнул легонько, сказал: «Вставай, чем быстрее вернёмся к своим, тем лучше», — и, не дождавшись реакции, просто схватил его за руку и потащил за собой. Он заковылял и когда я попытался отпустить, сжал мою ладонь и засопел так, что даже сквозь шлем слышно было.              «Сперва меня обругал, теперь как собачий хвост прицепился, г-гончий».              Если я правильно помнил, а без доступа к виртуальности в этом не был уверен, то в главном соборе находилось двенадцать подъёмников-часовен. Пусть одну из них кант уронил, а бандиты добили, оставалось ещё одиннадцать способов выбраться с этого этажа, но я не знал, куда идти. И дело не только в том, что, как говорил раньше, не было карты, нет! Дело совсем в другом… Дело в самом мануфакторуме.              Поначалу всё казалось простым и понятным: покинуть коридор, прикинуть расположение, оставить чем угодно отметку на стене, чтобы не ходить кругами, и пойти, куда ноги выведут. Классическое решение задачи лабиринта. Но вот мы шли в полной темноте под взгляды черепов, расположенных внутри настенных углублений, проходили мимо барельефов портальных арок, ведущих в никуда, и чем дольше шли, тем более гнетущей становилась тишина. А потом коридор закончился, и я понял, что опечатанный, закрытый и законсервированный по воле машинных владык мануфакторум всё равно остаётся храмом Омниссии.              Из замешательства меня вывел голос Аметила:              — Дан, всё в порядке?              — А, конечно, — протянул я, озираясь и борясь с желанием вернуться в коридор. — Мы просто вышли куда-то не туда.              — Я это понял по эху. А куда? Что ты видишь?              — Руку отпусти.              — Нет. Нет-нет-нет. Не отпущу. Я не хочу потеряться!              Его нервный выкрик потревожил покой залы… но ничего не произошло.              — Ладно. Пошли потихоньку. Ноги только поднимай повыше, тут ступеньки и не только.              Не представляю, как мануфакторум мог вмещать в себя такое просторное и высокое помещение, о котором на верхних этажах не было и намёка.              Немного подумав, я всё же принялся вполголоса рассказывать Аметилу про то, что вокруг нас, осторожно перешагивая через крепления на полу, о которых напарник спотыкался и всякий раз шипел.              Перед нами был продолговатый цех. Прежде его освещали десятки, если не сотни люминос-панелей, но от них остались только каркасы под потолком. Рельсы для вагонеток опутывали залу; все они вели к закрытым круглым гермодверям с креплениями, чьи отступы врезались в кладку арок зубцами шестерней. На противоположной стороне стена разделялась надвое. Сквозь верхнюю часть нависали не то чаши, не то ступы, но, вероятно, ни то и ни другое. От них через всю залу пролегали платформы, внутри которых когда-то точно находились конвейерные валики. Некоторые выемки на полу выглядели шестиугольными пазами. Для чего? Не знаю.              Несмотря на оставленные в целости оболочки от механизмов, отчётливо ощущалось, как мало на самом деле в мануфакторуме осталось от прежнего производственного величия, но даже его тень давила на плечи, сковывала движения и не давала дышать полной грудью.              Я замечал очертания неких станков, которых здесь физически не было и пропадающих при прямом взгляде. Сквозь звон в ушах чудились отголоски поющих в унисон голосов, и только присутствие Аметила позволяло мне сохранять хотя бы видимое спокойствие и не реагировать на фантазмы. Но не реагировать — не значит не замечать. Кант, что же с тобой…              Мы подходили к выходу из залы, когда это случилось. Ни ветер, ни вспышка, ни шевеление — только едва ощутимое касание.       Вдохнув резко ставший стылым воздух, я остановился и повернул голову как раз для того, чтобы увидеть, как монументальная плита, закрывающая выход из зала, совершенно беззвучно и сюрреалистично приоткрывается в непроницаемую тьму. Мгновение, и она остановилась, явив проход куда-то вглубь.       Для меня? Для нас двоих? Или для кого-то или чего-то другого?              Несколько секунд я стоял соляным столпом, ожидая, что в залу сквозь щель пролезут суставчатые лапы или механодендриты, но вместо этого мрак по ту сторону стал постепенно отступать, словно приглашая.              М-да, меня так с Основания не потряхивало.              Аметил опять заволновался, но я успел занять его внимание:              — Друг, а сложи-ка два числа!              — Зачем?              — Есть такая старая игра: ты складываешь числа, я складываю, а потом мы сверяем наши результаты. Кто считает точнее, тот победил. Можно, кстати, не только складывать, но для начала помогает заземлиться. Кхм, имел в виду, тренировка хорошая. Я начинаю: четыре плюс сорок один — сорок пять.              Он озадаченно кашлянул, но принял условия:              — Сорок пять плюс сорок один — восемьдесят шесть.              — Восемьдесят шесть плюс сорок один — сто двадцать семь.              — Сто двадцать семь. Продолжать просто складывать?              — Да.              — Сто шестьдесят восемь.              — Двести девять.              — Двести с… пятьдесят.              — Двести девяносто один.              — Триста тридцать два. Некрасиво.              — Триста семьдесят три. Красиво.              — Четыреста двенадцать, — он споткнулся о железную колею и выдохнул: — Гхат, опять!              — Просто поднимай ноги выше, здесь рельсы, — хмыкнул, проведя пальцами по арке, за которой начинался обычный коридор. Вот не хотелось мне идти к приглашающе открывшейся двери, особенно когда кант не возвращался. — И ты ошибся, четыреста четырнадцать. Тоже неплохое число.              — Некрасивое. Вот была бы двойка, то оно такое чётное во всём… М-м, четыреста пятьдесят пять!              — Четыреста девяносто шесть.              — Пятьсот тридцать семь. Мы вышли из того машинария?              — Вышли, сейчас мы в переходе между залами. Надеюсь, он ведёт к другому лифту. Так, число… Пятьсот семьдесят восемь.              — Ага. Извини. Шестьсот, хм, девятнадцать.              — Шестьсот шестьдесят. За что?              — Да я всякого дерьма тебе наговорил. Оно из меня вылезло. Каждый проклятый раз так! Ненавижу темноту, ненавижу заброшенные структуры, ненавижу войны с бандами, а тут всё сразу. И ты… Я себя таким говном чувствую, знал бы, — он помолчал, устало выдохнул и снова переменил тему: — Какое число было, Шестьсот пятьдесят?              — Шестьсот шестьдесят, — повторил ему и замедлил шаг, а потом и вообще остановился.              — Тогда шесть… то есть, семьсот один. Ты ничего не скажешь?              — Сейчас нет. Поговорить обо всём можно будет потом.              — Нет, я не об этом. Почему мы стоим?              — А, хм, насчёт этого…              На самом деле, резонный вопрос. Я и сам не понял сначала, что меня смутило, но в какой-то момент этот коридор, ничем не отличающийся от того, откуда мы вышли, стал навевать некую тревогу.              Я огляделся и сосредоточился. Раз, и палитра ночного зрения дополнилась градиентами, словно глаза переключились с оптического диапазона на инфракрасный. Два, и снова спектр видимого света, но с наложенными силуэтами кабелей в стенах и труб под полом и над потолком. Засветились соединённые в одну рабочую сеть устройства и датчики, в чью область действия мы едва не вступили. Три — я оказался в полной тьме и машинально дёрнул пальцами, пытаясь отменить последнее действие. Сработало.              Перебирать каналы восприятия таким образом оказалось немного сложнее, чем то, к чему я привык. Да ладно их переключать — у меня и списка не было. На самом деле, забыл, когда в последний раз менял их сам — они менялись и комбинировались бессознательно, как и многое другое. Зато Оболочку на аутсорс бессознательному не отгрузил, сам её написал, молодец.              — Впереди охранный контур, — пробормотал напарнику, пытаясь вспомнить, как у меня получалось связываться с разными устройствами.              Физический контакт? Не вариант. Беспроводная передача? Нужен бинарник. Использовать Аметила? Так юмора не поймёт.              — Дан, у нас допуски на руках, — нежно напомнил он, — мы можем идти где угодно как послы механогоспод.              — Сомневаюсь, что он об этом знает, — усмехнулся я и только потом сообразил, что сказал.              Атмосфера резко изменилась. Хазард окаменел, даже перестал дышать. От него почудился электронный писк — панический импульс — и воцарилась тишина.              — А… ты… о ком? — прошептал лексограф и снова вцепился в руку.              В ушах запульсировала кровь, по лбу прокатилась тупая боль, и в коридоре прямо посреди засвеченных зон из потоков данных сложился силуэт гуманоида.              Бледная овальная маска с узкими щёлочками для глаз и вокализатора, гофрированные конечности с загибающимися лезвиями, шарнирное тело, позволяющее менять конфигурацию, и отсутствующий затылок, из которого торчали невесомые нити, тянущиеся в потолок и дальше сквозь стены, не разглядеть, но мне хватило.       Цифровой дух, висящий в сигнальной паутине и ждущий неосторожных адептов. Страж коридора, смертельный для всех, у кого были хоть какие-то аугментации. Куда там спиритам медиумов, это создание превосходит их всех вместе взятых! Не надо было спрашивать кант, чтобы это понять. Благо хоть внимание на нас он не обращал — не видел. Не видел же?       «А теперь представь его воплощённым в металле. Представил? Молодец. Ну как, проняло?»       Проняло. А теперь я могу ответить и Аметилу.       — Тут? Тут, кхм, охранная система мануфакторума. Она тебе не по силам. Возвращаемся.       Слава Омниссии, парню не понадобилось говорить дважды. Мне, собственно, тоже. Кто-то определённо хотел, чтобы мы здесь задержались, или, что хуже, все запечатанные уровни такие. Если это так, то что хуже — не очевидно от слова совсем.       «Брикетов и воды нам хватит ещё на сутки. Если кант не вернётся за это время или нас не спасут — мы покойники».       — В-веди, Мелах, — согласился со мной лексограф.