Часть первая. Пульс пробуждения

      И только ожидая перед найденной в сервисном коридоре подъёмной часовней, с которой пытался договориться Аметил, я хорошо так задумался, чем для нас может закончиться взлом закрывающей её печати.       Ситуация не из простых: да, мы идём на этот шаг только затем, чтобы вернуться к исполнению Мандата, и не стали бы вскрывать блок без веской причины, тем более, что техножрецы сами разрешили нам некоторые вольности, но посчитают ли этот аргумент основательным? Единственный довод в нашу пользу — бандитов Ассоциация карает за другие «заслуги», значит, и для нас шансы есть на оправдательный приговор, но волновало всё равно, з-зараза. А вот что более интересно — должен ли был меня волновать факт консервации мануфакторума? Хор-р-роший вопрос, жалко, что не вовремя. Я просто воспринял это как должное и не стал ни допытываться у коллег-товарищей-связного, ни искать информации где-либо ещё, и именно поэтому реальность, когда лифт рухнул, опять повозила лицом по феррокриту.       Шлем выдержал. Качественные у «Гончих» доспехи, что ни говори.       Припоминаю, в моей квартире на улице Семидесяти пяти гвардейцев тоже находились пломбы. Зачем? Чтобы я розетками не пользовался. Технические ограничения для горожанина, попавшего под понижение со Второго уровня, и вот я здесь. Но что же могло… слов не подберу… привести к опечатыванию целого промышленного комплекса? Техногенные причины точно отметаем. Не техногенные… нет, тоже отметаем. Мануфакторум очевидно не на карантине, иначе бы еретики передохли сами бы собой. Оборудования нет, реликвий нет, просто голые корпуса с минимальной инфраструктурой, да с самой простой, не требующей ежемесячных молебнов за здравие. И при всём при этом — мануфакторум! Настоящий! Который ввести в эксплуатацию — вопрос не года и не двух, и уж тем более не десятков лет, если говорить о строительстве с нуля! И он бездействует. Кто-нибудь что-нибудь понимает? Я не очень.       Если перечислять отличия Маарата от типичного города-улья, то ситуация с Суб-Мануфакторумным районом будет даже не самой вопиющей. Ну закрыт технохрам и закрыт, может такова воля Омниссии была, или за последние сотни лет население города сократилось, что, вольно цитирую архивариуса Садока в его хрониках, «сказалось на нормах выработки и привело к необходимости держать промышленные мощности в резерве». Чем не рабочая версия? Однако узнать настоящую причину, побудившую Механикус это сотворить… К слову о Механикус — к нам на Мандат уж точно не рядовой техножрец прилетел. Зачем он здесь, проконтролировать исполнение кары? Только лишь ради этого? Как бы ни хотела моя паранойя заявить, что всё, конец, приплыли, по мою душу явились, однако опять же — целый магос?! Да даже если б я сочился Варпом, не перебор ли? Впору думать, что и правда здесь произошло что-то нехорошее, отчего когда-то живое сердце целого пограничного округа заморозили, чем весь остальной район погрузили в летаргию. Сам видел, в каком он состоянии.              Мрачные мысли, тяжёлые размышления, фантазмы ночного зрения. Я и Аметил — одни единственные на целом этаже. Во всяком случае, единственные живые. Спириты не в счёт.              Кроме того виртуального призрака, что нам путь в коридоре преградил, я заметил ещё двух, и каждый раз они себя показывали, когда появлялась возможность свернуть с маршрута куда-то не туда. Сложно было считать иначе при виде многотонных гермодверей, которые бесшумно, будто на обратной перемотке, закрываются, стоит обратить на них внимание и уж тем более — подойти. Что находится в помещениях за ними, я бы сказать всё равно не смог: всё затягивал мрак, отчего открытые двери ощущались дырами в реальности. Аж радуешься, что твой взгляд так на них влияет, а то ходить мимо порталов в черноту — неприятно, не описать. И жрать охота. Некультурно и плотно жрать.              «Кто-то вспомнил про страх и голод? А изнурение и ужас не хотите?»              Второй спирит сидел на потолке. Он непрерывно сканировал блок впереди себя, в котором находилась вентиляционная решётка. Выгнутые в обратную сторону механические конечности и безликая маска вместе с гофрированными манипуляторами — он определённо поджидал кого-то в технических трубах. Людей, надеюсь. Почему он там находился? Потому что из стен торчали скобы, по которым можно взобраться наверх. Они напомнили лестницу в той трубе для проходников, ведущую в «Радость Фахреви».              Не просто так об этом сказал, мне здесь всё напоминало о переходе с Буратом через подземный город.              Коридор, начавшийся сразу за, наверное, прокатным цехом, немного напоминал станцию метро — туннельный свод, округлый переход к стенам. В них встречались вырезанные широкие ниши с призрачными тенями от когда-то существовавших алтарей. По обеим сторонам тоннеля пролегали рельсы, не хватало только рюкзака за спиной и встречных поездов для полноты картины. Вместо рюкзака я нёс автоган и подсумки… а ведь так и не знаю, что такого ценного мы оба через Основание тащили, жизнь свою на кон ставя, или не помню уже, после Основания столько разного дерьма случилось. Батарейки, что ли? Ай, не важно. Там ведь рабочее метро было, если не считать закрытой станции. Бурат ещё так ругался, когда известный ему проход перекрыли… вот с того момента всё не по плану и пошло. Но тот переход сам по себе ненормальным был, на мозги давил, а здесь ничего такого, только сами собой движущиеся двери и мгла. И фонариков, чтобы её развеять, нет ни у меня, ни у Аметила. И напарник мой на меня совсем не похож, и я не похож на Бурата, и мануфакторум — на катакомбы под городом, где так легко сойти с ума. А там и третий дух себя показал: сидящий в скорбной позе такой же когтистый страж, что и самый первый из встреченных, невесть что ожидающий в абсолютном безвременье нижних этажей. Благо смотрел опять же куда угодно, только не в нашу сторону.              Других спиритов в «Вандории» для нас не было.              «Ну и пожалуйста, всё равно в тот коридор, где я ничего не вижу, идти не собирался».              Отчаянно не хватало карты, радара, канта. Пустота встречных пространств тяготила, не говоря уже об играх разума. Мне и звуки слышаться начали потихоньку, так что когда после поворота показалась кованая решётка, за которой находились раздвижные двери подъёмника, я сразу же потянул Аметила за собой. Он, выслушав мои объяснения и посветив себе планшетом, который я ему вернул в отличие от пистолета-пулемёта, «нащупал» за приваренной к стене пломбой терминал и занялся делом.              Медные контакты между лексографом и когитаторной пластиной приятно мерцали, и чем пристальнее я всматривался в то, как Аметил работает, тем лучше я слышал их мелодию.              Что такое музыка? В конечном счёте, это математика. Закономерности, способ передачи информации и не только. Её вполне возможно свести к алгоритмам и потом тасовать, однако такое отношение к музыке не учитывает её нормальное субъективное восприятие. Человеческое восприятие.              Аметил писал каденции, наверняка сам не зная, сам не слыша, что у него получается, но для меня его «код» звучал как песня, как стих, как ритм. Красиво звучал, в конце концов! Не поверю, что авторы того языка программирования были простыми людьми, потому что создать такое наобум… очень вряд ли.              Тем временем мелодия угасла, виртуальные нити снова втянулись в импланты Хазарда и напарник, прислонившись головой к пломбе, выдохнул:              — Извини, не получается. В порт пускает, но выйти из него ни в заводь, ни в море не могу. Он как сухой до… кхм, он физически отсечён от доступа, понимаешь?              — Понимаю. Значит, идём дальше и надеемся, что будет другой лифт или что мы иной способ покинуть этаж найдём.              — Или что другой способ найдём, да-да-да, — он отстранился от стены и навёл экран планшета на меня, чтобы видеть: — Я всё перепробовал, что умею, не получается. Нам только чудо поможет или у тебя, как там их, руки отрастут.              Я улыбнулся:              — А у тебя мелодичные каденции, приятель. Гармонично ты их складываешь, я оценил.              — Пх-х, что, откуда ты зна… Ты даже не удивляешься, что я их без доски пишу.              — Не удивляюсь. Для того, чтобы мне их видеть, мне руки не нужны.              Аметил вздрогнул. Жаль, лицо шлем закрывал, а то я бы посмотрел.              «А не всё ли уже равно?»              И правда.              Если бы на этаже был бы свет, то проделанный нами путь мог бы сократиться по времени вдвое, но так как спутник ничего не видел и шагал осторожно, приходилось подстраиваться.              Когда показалось, что мы прошли мануфакторум насквозь, коридор расширился и вывел нас в круглое помещение, на противоположной стороне которого виделась плита с орнаментом из печатных плат, при моём приближении неслышимо разделившаяся на несколько частей и начавшая открываться. Тот узор, что был на ней, пролегал и по стенам, и даже касался купола, сочетаясь с фресками, нажимными панелями, поворотными механизмами и трубами. В сравнении с почти голыми помещениями позади впечатление они производили убойное.              За спиной осталась развилка — стена с проходами в туннели и с рельсовыми путями, здесь сливающиеся в кольцо, от которого были съезды, упирающееся в многотонные гермо-шестерни. Почти наверняка за ними депо. А вот за «электронными» вратами… Любопытненько. Очень любопытненько.              Ночное зрение рассеяло тьму в пространстве за плитами и показало нечто просторное, но нечёткое, как если бы камере не хватало разрешения или на меня близорукость напала. Стоило немного подождать, прежде чем идти вперёд, чтобы… нет, лучше обойтись без игровых аналогий с прогрузкой текстур.       ...Не обошёлся.              Покусав губы, я привлёк внимание напарника хмыком и озвучил кажущийся логичный вывод:              — Похоже, мы почти пришли. Правда, куда конкретно, не знаю.              — О, наконец-то! А что ты видишь?              — Немного, на самом деле. Здесь, скорее всего, находится транспортная развязка, а за ней две плиты, покрытые рисунком интегральных схем.              — Чем-чем?              — Внутренностями когитаторов.              — Гхат! Не говори так! Это же ужасно!              — Да там не сами платы, процессоры и прочая электронная начинка, а просто рисунок, похожий на них. Довольно приятный, кстати… сейчас подойдём и сможешь сам на него посмотреть.              — Не хочу! Не предлагай, мне рано глаза менять!              — Ты боишься смотреть на эти схемы, но тебя не смущает, что мы идём в помещение, которое определённо имеет к ним отношение…              Его вздох прозвучал под стать голосу — устало и подавленно:              — Мелах, просто молчи. Если я не пойду с тобой, то сдохну. А я жить хочу. Но жить и хорошо спать, а не вспоминать, что тут было, но, гхат, я ж вспоминать буду… Поэтому чем меньше увижу всяких таинств, тем лучше для меня, для тебя, для всех. Я всё сказал.              — Справедливо. Повтори потом свои слова перед жрецом из Механикус, тебе зачтётся.              Аметил застонал, как будто я его по животу ударил, ну а я такой спокойный, как айсберг в океане, а мне на всё так пофиг…              Вру. Не пофиг. Даже шаг ускорил, чтобы быстрее те искусно украшенные двери пройти. Как раз видеть стал нормально.              Все прошлые залы меркли перед той, в которую мы вступили. Прямоугольные выступы вдоль стен, ровные геометрические углы, простирающийся треугольником высокий потолок до декоративной арки, созданной двумя колоннами. Они белели даже в ночном зрении, где были только оттенки серого и синего. Витражи друг напротив друга, чьим изображениям недоставало красок и контраста, отчего разобрать сюжеты на них не удавалось, но грех жаловаться. Перекрытия под потолком — многоуровневые шестиугольные ячейки, за которыми лопасти вентиляторов.              По обеим сторонам, начинаясь от входа и немного не достигая арки, из стен выступали ограждённые балконы, проходы к ним внутри стен. Над самой же аркой находилась полукруглая обзорная площадка с чёрными матовыми стёклами. Из неё параллельно колоннам спускались трубы, совсем как у церковного органа. Только больше, гораздо больше.              Промелькнуло желание уступить возникшему в душе трепету и снять шлем, но я только крепче сжал кулаки и услышал шипение Аметила, которому пальцы сдавил.              Справившись с оторопью, я зашагал вперёд, попутно говоря ему, что вижу, и когда закончил описывать окружение, он осторожно спросил:              — Мелах, а ты уверен, что мы не в Литургической?              Я многозначительно хмыкнул.              И правда, зала напоминала что-то молитвенное, не было только скамей и статуй святых, но в остальном… да? Словно я знал, какими в Империуме молельные залы бывают.              Ладно, Аметил скорее всего прав. Так и буду её называть.              Я замер, и в оглушающей тишине, воцарившейся после того, как эхо шагов стихло, стал слышаться тихий шорох.              — Хазард, ты что-нибудь слышишь?              — А-а? Ничего. А что?              — Тогда помолчи. Мне надо понять, что тут у нас такое…              Сказав это, я шагнул в сторону арки и шорох изменился. В нём на долю секунды прозвучали чьи-то голоса.              Ой-ой.              — Хазард, нам нельзя идти напрямик.              — Да ладно, опять охранные духи?              — Не знаю. Я с таким раньше не сталкивался.              — И что теперь?              — Думаю. М-м-м… Обойти надо. Вдоль стены попробуем пробраться. Ты главное руку не отпускай.              — И не собираюсь! Но Дан, куда мы идём?              Я поглядел на выступающий полукруг обзорной площадки:              — Самому интересно.              — Тс-с! Лучше вообще не отвечай, чем так!              Мой смешок вызвал у него очередное недоумённое восклицание:              — Что?              — Да слышу, что ты в порядке. Старый добрый Аметил, который даже перед директором показывает, какой он взрослый и независимый. Простите, Хазард.              — Пф-ф, а сам?              — А сам я достаточно взрослый, чтобы не доказывать это всем вокруг каждый, сука, раз.              Судя по ворчанию под шлемом, напарнику ответ не слишком понравился, но тем временем мы прошли больше половины молитвенной залы и впереди перед аркой показалось ступенчатое углубление с пьедесталом по центру.              Догадка, что с пьедесталом перед аркой действительно что-то не так, подтвердилась: чем ближе к нему, тем сильнее раздражали фантомные звуки и отчего-то начинали болеть глаза.              Хорошо Аметилу, он-то ничего не видит и не слышит.              Наконец мы добрались до края молитвенной залы и мы перевели дух.              Вверху нависал полукруглый монумент, а отполированные с машинной точностью и покрытые ребристой текстурой колонны молчаливо и безучастно белели. А капелла мерещилась в шорохе помех и я понятия не имел, что она такое.              Так, что показывает мне «ауспекс» сквозь стены… Хм, занимательно!              — Теперь дошли? — поинтересовался Хазард.              — Не совсем. В молитвенной зале нам делать нечего, а вот наверху есть что-то интригующее. Может быть, даже рабочий когитатор, трудно сказать.              — Ладно-о-о… А стоим мы…              — Потому что пока не нашёл, как туда подняться.              Похоже, что в этот раз Бог-Машина вместе с Императором на Терре были к нам благосклонны, поскольку нащупать контуры винтовой лестницы, а следом и скрытый проём получилось за какие-то десять минут. Эхо шагов многократно возвращалось, не позволяя понять, одни ли мы здесь или нет. Разум подсказывал, что одни, но лишь подсказывал, твёрдой уверенности не было. В конце концов, на выходе вполне мог оказаться не просто спирит, а самый настоящий боевой автоматон, причём не какой-то там сервитор, чей срок службы ограничен деградацией биологических компонентов, а что-то созданное самыми зловещими магосами Легио Кибернетики.              Не оказалось. Нас встретила только приоткрытая дверь с винтом, как на корабле или в бункере.              Аметил увеличил яркость планшета настолько, насколько экран позволял, и посветил перед собой. Чёрные с наружной стороны стёкла в обратную сторону свет пропускали, давая хороший обзор на литургическую. Там даже ступеньки были к пюпитру для ведущего богослужение жреца.              Посреди комнаты стоял трон; он был повёрнут к нам спинкой и тихо гудел, окружённый стоячими электромагнитными волнами. Именно от него исходили те трубы, которые потом множились, разветвлялись и спускались вниз в молитвенной зале.              Не только трон подавал признаки активности. Кроме него прямо под окнами и вокруг стен находились приборные панели, совсем как в центрах управления базиликами. Целые массивы приборных панелей и соединённых с ними когитаторных стоек. И череп, погружённый в обрамление шестерни, от которой по обе стороны расходились широко распахнутые металлические крылья, смотрел на нас многоглазыми окулярами, будто оценивая, достойны ли мы пребывать в святая святых. Но я правильно сказал, что «будто» — эмблема Механикус, как и подавляющее большинство механизмов и устройств мануфакторума, пребывала в глубокой гибернации и к нашему появлению осталась равнодушной, как и пение внутри статического шума данных, циркулирующих по трону.              «Как бы нас обоих потом за святотатство не сервиторизовали», — промелькнула мысль, от которой волоски на руках встали дыбом.              — Мелах, — с почтительной хрипотцой в голосе прошептал Аметил, — мы же именно там, где я думаю?..              — Санктуарий.              — Самый главный, — невпопад поддакнул лексограф и охнув, не удержал планшет в руках.              Я едва успел поймать его перед самим полом и, скривившись от стрельнувшей боли, вручил когитатор обратно. На этот раз он его не выронил, но всем своим видом показал, что ему… тяжело, скажем так. Во всех смыслах.              Какого гхата с ним творится?              Пока Аметил молчал, я закрыл входную бронированную дверь. Её электромотор не работал, поэтому потребовалось вручную закрутить вентиль и задвинуть тем самым штифты в пазы до упора.              «Меня не смущает, что она была открыта, меня не смущает, что она была открыта…»              Обойдя так и не отмершего от потрясения или чего-то похожего Аметила, я встал рядом с троном. Сделать хотя бы ещё шаг и посмотреть наконец, как он выглядит спереди… Воображение рисовало опутанного нейрошунтами механического полутрупа, вживлённого в металл как на карте Имперского Таро (не зря же мне выпала именно она?), но передо мной оказалось лишённое обивки обычное сиденье. Ни серва, ни человека, ни спирита. Пустой электрический стул, отполированный разве что до зеркального блеска. Вот даже ремни для фиксации есть. Кожа? Нет, вряд ли, материал плотный, синтетический. Обод? Да, выдвигается не то короной, не то нимбом.              За этими мыслями не заметил, как напарник оказался рядом. Его скованная поза, отрывистые движения, неровное дыхание…              — Хазард, что-то не так?       Он сорвался на крик:              — Мелах, зачем ты меня привёл именно сюда?!              — Начну с того, что я сам не знал, куда мы идём… Ой, да в жопу всё, скажу как есть. Хорошо, вот ты лексограф и тебе задали обрушить сетевые бастионы цифровых медиумов. Тебе дали координаты доступного порта, я тебя прикрывал, но чем закончилось, напоминать не надо. И вот мы на опечатанном этаже, где нет вообще ничего, во имя Омниссии Присносущего. Нет ничего, кроме санктуария. И вот подумай, Хазард, хорошо подумай, откуда атаковать удобнее — из простреливаемого со всех сторон вреза в инфомагистраль или отсюда, где в теории можно управлять всем мануфакторумом? Так что я привёл тебя именно сюда, потому что только здесь мы можем сделать то, ради чего явились в «Вандорий». Это весь ответ.              Я перевёл дыхание и усмехнулся про себя: «Убедит ли его это или нет, убедит или нет?»              — Подожди, подож-жди, — Аметил тряхнул головой, постучал костяшками по своему шлему и кивнул на трон: — то есть, мне надо занять священное место?!!              — Нет!!! — рявкнул я и сплёл пальцы; рявкнул почти машинально, необдуманно. — И не заикайся об этом! Есть другой путь! Мы же в санктуариях базилик иначе делали!              — Как? Так?! Мне усилитель нужен!              — Тебе не хватит офисного планшета?              — Не хватит! Он не сотворён для трансляции машинного языка! А даже если и да, то его голос будет во много раз слабее, чем у моего фольд-рекодера! — он прекратил на меня кричать, выдохся, потёр горло и махнул рукой: — Гхат с тобой, это же наш способ выйти отсюда?              — Ну… да, скорее всего, — я подошёл к напарнику и стукнул его по груди. — Может ты и прав, может моя идея безумная, но не попробуем — не узнаем. И позволь тебе напомнить: я вообще-то тоже вроде как лексограф.              — Ага, дважды да, мозаику тебе в порт, — с неприкрытой злостью выплюнул он и забубнил, подходя к приборной панели под механическим черепом: — Не попробуем и не узнаем, говорил он. Не попробуем — не сожжём мозги, говорю я. Ай, да к белоночи всё! Ассистент без рук, викастер без фольдера — мы с тобой команда мечты! Ищи открытые дата-порты и молись, чтобы они тут были!              — А ты чего хотел? В легенды без труда не попасть.              — В легенду? — он замер, а потом захохотал и выдавил, когда попустило: — Я не хочу становиться легендой! Мне ещё рано!              — А кто тебя спрашивает, золотая рыбка… — пробормотал я и вздохнул: — И меня тоже никто. Но между нами — даже не думай говорить о том, что мы здесь были. Либо не поверят, либо закончишь так, что и покровитель офиса ничем не поможет.              Товарищ повернулся щитком шлема в мою сторону, хмыкнул и уже без лишних эмоций произнёс:              — Я не идиот.              — Все так говорят, а потом за ними чёрный фургон приезжает.              — Ой да иди ты.              Хмыкнув, я усилием воли сосредоточился на машинной картине мира.              В окружающей темноте отчётливо проступили платы и провода внутри механического трона, замелькали импульсы с пакетами данных, проявились связи между электронными устройствами. Словом, всё как обычно.              Паутина контактов мерцала под панелями, на девяносто девять и девять десятых без канта оставаясь непонятной штукой, но по прошлому санктуарию я знал, что надо искать, и совсем скоро обнаружил разъёмы для подключений.              «Находит как-то магос археотек с USB-портом, думает: "Хм, мне определённо не стоит совать туда свой электрографт. И тем не менее…", — а потом у него механодендриты коротит и вокс дымится».              — Иди сюда. Подойдёт?              Коллега перешёл через всю комнату, ощупал контакты виртуальными нитями и согласно кивнул:              — Попробовать можно, док открыт, только какие из порта заводи здесь есть… А чтобы ещё бастион обрушить и выход с этажа найти… Если через несколько часов не вернусь, рви связь, как умеешь.              — А чего так долго?              — Мгла, ты ещё спрашиваешь?! Я тут один викастер, а не с хором, и усилителя как бы нет! А даже будь ты из нашей традиции, то что по одиночке, что вдвоём о лёд бились бы одногхатово. Это же не какой-то там гражданский когитатор, это сан-кту-а-рий! Ладно, раньше начну, раньше за…              — Стой.              Аметил вздрогнул, втянул медные нити и недовольно буркнул:              — Что на этот раз?              — Меняемся. Поисками займусь я, помощью — ты.              — Н-дэ? А чего это ты вдруг вызвался, руки вернулись?       Я заторможено кивнул, глядя на золотые нити виртуальных каналов, послушно движущиеся по воле моей:       — Угу. Похоже на то.              Аметил медленно, постукивая по броне пальцем секунд десять, выдыхал, а потом сел на пол и приглашающе провёл ладонью:              — Ладно, действуй. Если ты в Море, то я за тобой. Только мы разных традиций, в Океане друг друга не поймём.              — Я бы не был в этом категорично уверен.       Но кант по-прежнему молчал.             

***

             Виртуальное пространство — мой золотой трёхмерный куб понятий и гиперссылок, связей между узлами и защитными нодами гексаграмматических цветов. И одновременно — калька с рабочего стола совершенно обычного персонального компьютера, каким я его помнил.              Все эти программные окна, с которыми мне так просто взаимодействовать, все эти вложенные папки, иерархии, таблицы… Оно — это то, что понятно мне, с чем мне привычно и легко. Как комната, в которой всё лежит на своих местах, как отражение реальности, дополняющее её слоями, фильтрами, данными… Способное её заменить.              Мне бы раньше стоило бы задуматься, сколько эта виртуальная модель требует вычислительных мощностей. Раз Оболочка, будучи предельно упрощённым конструктом, использующим от силы несколько процентов Модели, так нагружала мозг, что в качестве не бага, а фичи вытесняла эмоции и влияла на поведение, то что насчёт самой виртуальности? Посему не удивительно, что когда бинарник ушёл на перезагрузку, она схлопнулась вслед за ним, оставив доступными только самые базовые фильтры. Ночное зрение там, машинное, ауспекс… Без видеокарты ни поиграть, ни помоделировать. Процессор сам по себе не справится. Он для другого нужен.              Но вот о чём мне на самом деле надо было спросить себя в первую очередь, так это об актуальном: если кант берёт на себя львиную долю всех вычислений и переводит мои запросы на понятный для машин язык… и если обмен данными осуществляется бессознательно, а мне удаётся разве что замечать, что он происходит… То ЧТО случится, если вместо канта на связь с машиной выйду Я?              Но я не подумал. И узнал.       

***

             Стоило коснуться золотыми нитями дата-порта, как меня словно вырвало из тела. Словно — потому что остался в нём и продолжал смотреть на виртуальное окошко рабочего терминала со строкой «установка соединения, ждите…», но сквозь него же видел мозаичную гладь с отражённым в ней солнцем. Я падал в неё с не поддающейся осмыслению высоты и чувствовал и ветер, и подкатывающий к горлу желудок, и непонимание, где я и что случилось.              Время раздробилось и сложилось заново в разные потоки. В одном из них воздух неторопливо прокатывался по носоглотке, медленно встречая стремящийся наружу выдох, а в другом — я кричал и дышал полной грудью чем-то, что воздухом никогда и не было.              В одном мире медные нити Аметила, подбираясь к соседней точке доступа, пульсировали с настолько ошеломляющей частотой, что я едва успевал считать тики, и мысль, с которой «нырнул», по инерции всё тянулась и тянулась, не способная сменится другой, а в другом — я наконец рухнул на плоскость, что вогнулась и сразу же спружинила, вытолкнув на волны всех оттенков океана.              Во внешнем времяисчислении я всё ещё смотрел на рабочий терминал, что прежде мне выводил кант, а в субъективном… Волны холодили ничем не прикрытую кожу и простирались на мириады световых лет вокруг. Я смотрел на них, на эту зыбь, которая невесть как держала меня на ногах, но не видел ни себя, ни солнца — только волны, мозаика из волн, бесконечное движение и неопределённость.              Бурлящая пена менялась полным штилем. Я что казался себе гигантом, что с ужасом смотрел на девятый вал, замирающий прямо перед тем, как пропасть без следа, словно я, карлик, разрушил его взглядом. Внутренние часы скакали то вперёд, то назад, и только якорь — связь с самим собой, запертом в разбитом параличом теле — не давала потеряться.              «И это виртуальное Море, куда попадают лексографы? Да бред, быть не может! Это что угодно, только не сеть!»              [Аметил?] — позвал я, но вместо звука от меня разошлась всесторонняя рябь.              Субъективные секунды сменились субъективными минутами, а там и часами. Время, которое я попробовал отсчитывать с момента, как позвал напарника, довольно быстро лишилось смысла. Зато смысл оставался «наверху», где я смотрел на «голограмму».              Не зная, что мне делать и чего искать, я бесцельно ожидал в Океане. Бездействие — вот что мне оставалось. Бездействие и счёт про себя, чтобы не потеряться в забвении.              Секунда — это время, за которое ты скажешь «раз Миссисипи». Минута — шестьдесят секунд. Три тысячи шестьсот секунд — час. Умножай на двадцать четыре, и восемьдесят шесть тысяч четыреста тиков станут сутками. Триста шестьдесят пять дней, за которые во внешнем мире пройдёт только половина минуты, ведь теперь для тебя субъективная секунда равна нескольким тактам когитаторных ядер, с которыми связался — когда у тебя столько свободного времени, чем ты займёшься? А если ты ничего не можешь, ведь это Океан, где от тебя только голое сознание?              И есть только один способ выдержать эту бездну — не думать. Не считать. Позволить квантовой ряби нести тебя и растворить разницу между «тогда» и «сейчас». Вот что такое Океан. Вот что я сделаю прямо сейчас…              …И на меня накатила волна: [Мелах, ты где?]              Солёные брызги освежили лицо и я закашлялся, ощущая, как условная материя начинает уплотняться, позволяя мне и Хазарду быть в одном потоке.              Следуя желанию, перед глазами «внешнего» меня появился циферблат хроно. Часы, минуты, секунды — они не менялись. Да даже миллисекунды…              «Я точно хочу рассчитывать точный коэффициент замедления времени?»              [Хазард, я в локальном Море. Скорее всего. Тебя не вижу]              [Вот это и говорил! Разные традиции. Даже такой контакт уже чудо! Или очень удачная волна…]              [Как же ты прав. Никуда не уходи, попробую синхронизироваться]              Океан перетёк в ограниченный бассейн и приобрёл черты трёхмерного пространства. Передо мной, рассекающего морскую зыбь, возникли буруны, гейзеры, ледяные стелы, водовороты, айсберги, стало гораздо меньше вероятностных волн. Пробрал холод, заставивший меня плотнее закутаться в шубу и вскользь отметить, что было бы неплохо почистить палубу от наледи, а то туман неприятный, оседает.              «Эм, что?»              Так, действительно, когда я успел превратиться в корабль?              Отражений найти не получилось, так что сосредоточился и посмотрел на самого себя.              Ничего. Слепое пятно. Только кильватер доказывает, что я существую и влияю на этот ноосферный слой.       «А вот он уже больше похож на виртуальное пространство, только я его всё равно вижу не так, как ожидал. Разные информационные уровни? Может быть...»       А потом я увидел Аметила и остановился, всё равно по инерции пропахав борозду в ледяном щите и оказавшись внутри облака данных.              Если я всё ощущаю так лишь потому, что он мне уши прожужжал всеми морскими терминами, то цифровой Океан сыграл с ним не менее злую шутку, потому что Я видел его гуманоидным котом, сидящим на скоростном катере. Гуманоидным… как можно забыть о фелинидах?              Ну у него и аватара в сети.              [Нашёл], — и стараясь не ржать, послал в его сторону сфокусированный пучок. Чисто чтобы подразнить: [А я тебя вижу]              Сидящий на носу катера кислотных цветов фелинид подпрыгнул с диким взглядом и развёл руками. «Вода» вокруг его скорлупки вздыбилась от сканирующего импульса, но на что он вообще рассчитывал? Я для самого себя слепым пятном был, тем более, для него. Должен.              [Это не смешно!] — всенаправленным потоком крикнул лексограф Гончих, на что я снова прошёлся по нему пучком:              [У тебя больше опыта, поэтому скажи, что мы дальше делаем. Отследи меня по каналу, жду тебя на месте]              Его катер мгновенно развернулся и направился ко мне, но врезался в лёд и соскочил с щита, оставив быстро тающие обломки за кормой.              [Ты уже внутри массива?]              [Предположим…] — протянул я, заметив, что наш разговор съел достаточно миллисекунд, чтобы в окне терминала строчка про установление соединения поменялась на заголовок файла. Ничего осмысленного, набор символов.              Да вашу ж мать, кант ведь и расшифровкой данных занимался! Мне его и в этом заменить придётся?! Бездна!!!              Подавив раздражение, спросил: [Что дальше?]              Хазард нашёл проделанную дыру в щите и подсветил себе путь прожекторами: [Это я тебя должен спрашивать. Есть много способов атаковать бастионы. Что у тебя за подход?]              [Я думаю, что вместо атаки медиумов с рисками получить от их спиритов, лучше просто отправить все магистрали мануфакторума на простой. Должен существовать протокол, который… особая каденция, которая запустит процесс очистки сети от посторонних. Медиумы же используют родные для собора и базилик каналы передачи данных. Отключить их даже на время — гарантированно лишить медиумов доступа в Океан]              [В локальное Море, ты хотел сказать. Я понял. Я не сошёл с ума. Ты реально это собираешься сделать. Псих]              [А что мы теряем? Тем более, мы в центральном санктуарии, тут просто обязаны быть такие механики]              [Хорошо. Я не спорю. Тогда… Ищем кластер массивов про магистрали?]              [Мне кажется, сначала надо найти каталог с устройством этого Моря]              [Ну так ты прав. Если знаешь, где он находится, это сбережёт ресурс когнитуры. Иначе шансы найти как кластер каденций для магистралей, так и каталог примерно равны]              [Приступай]              Сканирующие лучи охватили парящие блоки и рассыпались созвездиями. Долгие реальные миллисекунды я просто любовался тем, как работает напарник и как устроено здешнее хранилище данных, после чего услышал от него разочарованное: [В этом массиве ничего. Пустышка. Переходим к следующему?]       [Переходим к следующему]              Величественно выплыв в локальное море, я окинул весь его объём данных взглядом. Проверенный ледник был одним из периферийных, хранящий в себе сведения низкой релевантности. Одним из многих миллиардов.              «Ага, понятно. Оценка Аметила в реальные часы недалека от истины. А ведь мне ещё и переносить информацию "отсюда" к себе "наверх". Нет уж, не пойдёт!»              И следуя за вспомнившейся концепцией, я сформулировал: [Запрос: управление сетью мануфакторума. Предпочтительный результат: сброс конфигурации, принудительное отсоединение несанкционированных пользователей. Метод: физическое отключение сетевого узла, изменение ключа доступа]              Всенаправленный импульс прокатился по виртуальности. Поднятая им волна подхватила нас обоих и понесла над файловыми полями и матрицами, о которых разбивалась квантовая неопределённость, и в этот миг что-то изменилось.              Я вновь ощутил себя снаружи цифрового моря, в настоящем мире, где мерцали золото и медь, где я и Аметил были нормальными людьми.              Кто-то смотрел на меня, заигравшегося в морской бой и полезшего на изнанку реальности, где нет ни времени, ни пространства — только события и структуры, которые что существуют, что нет.              И это в Модели легко потеряться? Да как бы не так!              Тот микромир квантовых вычислений и морских метафор не для людей, а я это правило нарушил. Но тот рассеянный взгляд не осуждал и не грозил. Он просто омывал меня немым вопросом: действительно ли то, что я прошу, на самом деле мне надо? И отчего-то не удавалось сказать «да».              Почему же? Может быть, потому, что если это деяние будет проведено мной или Аметилом, то оно оставит след, ведущий к нам.              Нет, так нельзя. Последствия могут быть фатальными.              «Но как иначе?» — вопрошал меня некий призрак, и тишину его усталого взора украшал бинарный хор.              Хор…              Я ведь слышал его раньше.       

***

      Литургическая зала была полна. Под арками на балконах стояли послушники, чьи лица скрывали белые балахоны с красными окантовками. Расставленные вдоль стен свечи образовывали геометрически правильные узоры, а свисающие с шестиугольных ячеек массивные люстры светили столь ярко, словно в них сгорал магний, и этот свет омывал всех бронзовым загаром.              Мраморные колонны, что подпирали обзорную площадку санктуария, окружали медные рельсы огромных катушек. Между ними проскакивали разряды, порождая зудящий в теле звук, который жужжал то выше, то ниже, следуя за пением.              За спинами послушников высились силуэты. Каждый из них отличался от другого и передать всех я не мог, как бы ни силился вплоть до рези в глазах. Но не узнать одного…              В полтора раза выше обычного человека фигура с парой механодендритов и с посохом, все увенчаны сервочерепами, даже со спины я узнал того, кто прибыл к нам на Мандат — это был Его Последовательность Гетельмах. И он стоял в хоре, выводя священную доминанту вместе с другими техножрецами, перед отвечающим ему и другим магосам дата-кубом.              «Но что тут делаю я? Это не моё время, не моё место, не мой…»              …и пала тишина.              В молитвенном зале не осталось никого и ничего: ни свечей, ни послушников, ни сервочерепов, парящих по углам, ни магосов, поющих дата-кубу. Даже конденсаторных катушек не осталось, лишь сердечники от них — белоснежные ребристые кости подпирающей санктуарий арки. И дата-куба тоже не осталось.              Тоскливая и тягучая тишина и взгляд, обращённый в пустоту, где раньше было мануфакторумное сердце. Слёзы, обращающиеся цифровыми духами, стерегущими плавящее время сожаление, и печаль, что он больше не нужен. Робкая надежда, что однажды они вернутся, и вновь засияют солнечные стержни под шестигранными отражателями, а по индукционным ваннам потечёт расплав под формовочные прессы..              Глубокий сон, в котором прошлое и будущее неразличимы между собой почти как в Океане, но иначе, совсем иначе. Зацикленные события, которые повторяются и повторяются, не позволяя проснуться, и новые люди, пришедшие восстановить молитвенное служение: люди, которые не испугались запретов Господств и проникли в спящего исполина.              — Вандорий? — шепнул я живыми губами, ощущая всеобъемлющий взгляд, наполнивший святилище со всех сторон.              Золотые нити замерли, и я вместе с ними.              Данное Господствами имя уже забылось, но не забылись чувства, что оно вызывало: узнавание, нужность, востребованность, желание защищать и служить, ведь ради этого его и сотворили.              — Если ты меня понимаешь...              Едва он мыслил, сознавал, постигал. Ему этого и не было нужно. В конце концов, что значат мысли? Лишь образы и слова лишённые смысла и обращающиеся в ложь, как только покидают родившего их.              — …то умоляю — помоги нам.              Но эмоции подобны свечам — зажги их раз, и они горят, даже если никого больше нет. Этот свет — единственное, что у него ещё есть и что будет до дня, когда Господства вернутся.              Пришедшие люди делились огнём и надеждой. Он снова был нужен. А ныне? Ты ведь уже обрёл это знание. Ныне бездонная и громогласная боль. Крики, которых не было прежде, но теперь ставшие частью этого сна, и для мёртвых не будет нового завтра, только вечное сегодня, и не важно, что они попробуют совершить, когда их боль повторится.       Но почему так случилось? Что он сделал не так? Зачем он нужен тебе?              В Океане другой Я уже нёсся к массиву с данными, чья активация обрушит сеть. Аметил пищал от ужаса и восхищения.              Этого нельзя было допустить.              «Что мне делать? Омниссия, Император, что мне делать?»              Я мысленно протянул руку к фигуре, которую ощущал духом мануфакторума. Старик, сидящий на троне санктуария; эфемерный сгусток эмоций, сотканный из обрывков тех тысяч и тысяч людей, когда-либо бывших здесь или будущих, неосознанный цифровой дух, последовательность в данных — всё это истинное одновременно и ложное в той же мере, как ложен и правдив дуэт ощущений и слов — они сложились для меня в нечто реальное. И тот Я, который смог это всё понять, обнял уставшее существо.              Тихий вздох.              Понимание неизбежности скорого прощания, но несмотря на это — благодарность за всё в той мере, какую я смогу принять.              Потому что она мне понадобится.       

***

      А что всё так темно вдруг стало?       Ох, моя голова...       Что по ней течёт?!              Я открыл глаза и увидел собственный шлем. Он лежал напротив меня. Мокрые волосы налипали на лоб, а кожа от воды то ли слезала, то ли не понимаю.              Стоило мне повернуться, как Аметил вылил остатки прямо на лоб:       — Слава всем святым, жив!              Только он прекратил меня поливать, как от скрутившей обручем боли выступили слёзы. Во рту резко возник солёный привкус, а из носа потекло, как из прорванной плотины.              Я перелёг на живот и застонал.              Как давно меня такие побочки не догоняли, мать моя женщина.              — Я… не хочу знать, какой ты традиции, — такую уверенность от Аметила слышал впервые.              — Согласен, — прохрипел в ответ, надеясь, что влага из ушей — это вода, которая в них затекла, а не та же кровь. — Что… с шлемом? Ты всё… вылил?              — Я думал, ты себе мозги сварил. Похоже было до гхатости, — отозвался лексограф и помог приподняться. — Ты бы видел себя после погружения. Шлем я сорвал и сразу водой охлаждать начал. Правда, когда витальные сосуды разбухают, обычно поздно… думал, ты ж-живой труп и не оч-чнёшься.              Сначала я не понял, чего это у него голос дрожит, но потом услышал его дыхание и упёрся лбом о холодный металл.              Быть мне последней тварью, я довёл парня до нервного срыва. И даже прощенья не попросить — за что? Не за что.              Надо просто найти сил встать на ноги, уйти с этажа и вернуться к своим. А, и ещё узнать, что у нас получилось.              Об этом я Аметила и спросил, когда более-менее пришёл в себя.              Как там звучала эта фраза, «Assuming direct control⁠⁠»? Вроде бы так. Принять прямое управление… спуститься сознанием на уровень бессознательного, посмотреть, чем обычно занят кант, позволяя мне оставаться человеком несмотря на все техносилы — это изрядно вымотало, но всё же оно того стоило.              Напарник рассказал, что когда погрузился вслед за мной в мануфакторумную заводь, то рассчитывал в лучшем случае найти коды доступа от лифтов, куда уж там до моих завиральных идей, но едва мы приступили к обработке данных, как я почти сразу же рванул сквозь оборонные каденции вглубь информационных массивов и потащил его за собой. Постфактум лексограф разобрался, что я применил поисковую формулу, но тогда ему показалось, будто плыву вслепую.              Как я это сделал, он так и не понял, но когда парень прикинул необходимые траты для… я лучше повторю дословно… «такого лексографического манёвра с одновременным поддержанием двусторонней связи без распределения нагрузки на участника хора и без фольд-рекодера», вот тогда-то он не просто понял, что я способен на то, что намеревался сделать, а по настоящему моим словам поверил. Да и в меня тоже.              Увидев, что каденции на активацию встроенной системы мануфакторума ушли на обработку, он разорвал соединение и успел подхватить меня как раз в момент, когда я начал падать, а потом дата-порт… отключился. Вообще. И не включился до сих пор. Впрочем, в тот момент он не слишком на то обратил внимание, обливая меня холодной водой из своей фляжки и молясь, что ещё не слишком поздно и что если я очнусь, то не стану идиотом, а потом молясь, чтобы я вообще очнулся. Я же слушал его и одновременно вспоминал всё, что со мной было. Наверное, поэтому не слишком вдумчиво отнёсся к тому, что Аметил рассказал, но всё-таки, всё-таки... Неплохой он человек, всё-таки.              Тем временем мы дошли с ним до подъёмной часовни, перед которой, как и стоило ожидать, находился ещё один цифровой спирит. Так и хотелось назвать его воплощением ночного кошмара, в котором пребывал мануфакторум. Однако… Аура возвращающегося бинарного канта создавала вокруг меня священную область, в которую ничто дурное не имело права вторгаться. И спирит, ослеплённый сиянием золота, пропустил меня с Аметилом к дверям.              Приложив ладонь к пломбе, я мысленно попросил мануфакторум помочь и в этот раз. Пусть не мы, но он сам поднимет нас на этаж к прочим людям, мешающим его покою.              «В этом разница между гордыней и смирением», — хмыкнул про себя, ощущая, как ответ неразумного исполина проявляется в реальности чередой совпадений: искрой в когитаторе, замыканием цепей, согласованным ритмом механизмов и, наконец, спуском лифта к нам.              Пора возвращаться к людям.              Но если честно, если немного забежать вперёд… Я совершил ошибку.              Какую именно? Я подумал, что всё уже позади. И откровенно говоря, когда вместе с тобой сам мануфакторум и вернувшийся кант, а ты выложился и морально, и физически, сложно было не расслабиться.              Хотя, скорее всего, её нельзя было избежать. В конце концов, я возвращался не один — со мной был Аметил. Так что ошиблись мы оба, и последствия не заставили себя ждать.