𝐇𝐄'𝐋𝐋 𝐁𝐄 𝐓𝐇𝐄 𝐃𝐄𝐀𝐓𝐇 𝐎𝐅 𝐌𝐄

ФАРФОРОВОЕ ЛИЦО

(n.) С ним легко говорить, но трудно объяснить.

༻

• Боль в костях/онемение костей. • Отек и боль вблизи поражённого участка. • Трепетание в лёгких и костях. • Рвота. • Мигрень. • Необъяснимая тошнота. • Усталость. • Выходные кости, приводящие к перелому. Санс перечислял доктору обо всех своих симптомах. И всё что он сделал, это прописал ему лекарства. Он даже не удосужился проверить его. Или, может быть, это не так как должно быть, но Санс думает, что тратить полчаса на то, чтобы добраться сюда, чтобы просто собрать лекарства, было довольно глупо. Возможно, Папс был прав. Медсёстры и врачи, может быть они в самом деле в порядке. Но они ничем не могли ему помочь, не зная, какие острые боли в голове преследовали его. Обезболивающие, которые ему прописали месяц назад, не помогали. Это было труднее, чем он думал. Всё, чего он хотел, было одной простой вещью — чтобы боль прекратилась. Он с трудом пытался положить случайные пилюли со вкусом горькой пластмассы в рот, и заставить себя проглотить их. Он хочет снова стать нормальным. Он хочет иметь возможность спать, не чувствуя боли каждую ночь. Чтобы присоединиться к Папсу на станции, расслабиться на своих постах; чтобы услышать, как Папс ругает его, чтобы снова увидеть сердитое лицо Папируса. Щелчок. Снова этот звук, и снова ощущение бабочек. В это момент это было необъяснимо прекрасно. Но боль пришла и этим чувством, мучительная боль. Санс вздыхает, и на этот раз есть подсказка грусти в его тоне. Голубая жидкость стекала к его скуле без его ведома. Он уставился на полароид своей любимой фотографии; его и Папируса. Это было на прошлое Рождество, где они направилялись на фестиваль недалеко от места, где они жили в Сноудине, с красивыми волшебными огнями, сияющими позади них. Им было наплевать на весь мир, когда была сделана эта фотография. Они ярко и нежно улыбались в камеру, и просто глядя на неё, уже излучали столько счастья. — Санс? – он слышит, как позади него идёт сонный Папирус, тут же вытерев слёзы на его скуле, сразу же сунул полароид в карман худи. — Ты встал раньше, мой брат, это новинка, — зевает Папирус, вытягивая руки перед тем как сесть рядом, лёжа на боку. Глядя на Папируса, он почувствовал себя немного лучше, и улыбка расползлась по лицу, как только он встретился взглядом глазницами, со взглядом Папируса. — Доброе утро, брат. — Доброе утро, Папс. – Санс лукаво ухмыльнулся, нервничая из-за слов врача. Он знал, что не спал из-за предстоящей встречи, но он всегда пытается притвориться, что просто портит себе настроение. Так он подыгрывал. Только на этот раз он не смог, потому что Папирус знал, что он плачет. Папирус тихонько вздыхает, пытаясь разглядеть светлую сторону. — Знаю, что становится очень тяжело, и великий Папирус понимает, что это слишком много, но... – его голос стихает, и он заставляет себя встретиться со взглядом Санса, и когда он это сделал, он хотел бы, чтобы этого не случалось. Израненное, болезненное и пустое выражение лица Санса, наполняет чувством вины. — Ты супер-пупер сильный! Великий Папирус не думает, что смог бы встать с постели, если бы был на твоем месте, – говорит тот, и Санс отводит взгляд, с синим румянцем на скуле, он улыбался про себя. Щелчок. — Итак, ох, х-хех...– Санс невнятно пробормотал, ощутив резкую боль в рёбрах, он повернулся к Папирусу, который, казалось, уже прислушивался к нему. —...ты не оставишь меня, даже если сильно злишься, верно? — Ньех? — Злой на кого? — На меня. — О чём ты, брат? Давай, мы должны сделать переры– — Я принял решение, Папс, — прерывает Санс, достаточно громко, чтобы Папирус откинулся на спинку дивана, и в полном замешательстве, посмотрел на своего старшего брата. — Какое решение? Санс сжал зубы, кашляя, прежде чем снова заговорить: — Операция. Я не-..я не хочу, чтобы они проткнули мой череп, и приковали к постели на несколько дней, а может и недель. Я-я...думаю, что предпочту быть таким, каким являюсь сейчас. Папирус смотрел на него несколько секунд. Его рот то открывался, то закрывался в смятении, он хотел что-то сказать, но колеблелся. — Тебе не нужно принимать решение именно сейчас, у тебя ещё полно времени,— говорит Папирус, прежде чем до него дошло осознание. Он ещё раз вздохнул себе под нос, промолчав. Он не знал, что ещё можно сказать, но когда он наконец придумал, его весёлый голос звучал победоносно: — Санс, пожалуйста брат. Тишина повисла над ними. Папирус снова заговорил, на этот раз встретившись с его взором. — Санс, ты хочешь умереть? Предложение застыло в промежутке неловкости между ними. Это было так давно, когда он в последний раз использовал это слово; поэтому, когда он это произнес, оно звучало как иностранное, выскальзывающее из зубов. Санс опускает голову и принюхивается. Он попытался посмотреть в глаза Папирусу, но не может побороть и заставить себя, резко прогибаясь. — Нет, нет, конечно же нет, — говорит он, — я просто боюсь, Папс. Смерти. Санс на секунду задумался. Он не боялся смерти. Он прошёл через множество геноцид-рутов, чтобы бояться смерти. Но он был сильно травмирован, наблюдая, как младший братец умирает от рук человеческого ребёнка, при каждом сбросе. Смерть была наименьшей, из всех его проблем. Чего он боялся? На самом деле боялся, что на душе было гораздо хуже. — Нет, Папс. Я боюсь, что ты оставишь меня умирать в одиночестве. – Папирус громко вздохнул, прежде чем притянуть его ближе, качая головой. — Я бы никогда этого не сделал. Я позабочусь о тебе и буду с тобой до конца твоей жизни, брат, помнишь? – и он замолкает, ведь его голос дрожит, а руки трясутся.